Why Don't You Stay

Зал был забит под завязку. Полный солдаут, Киму повезло урвать билет, они разлетелись буквально за час после открытия продаж, и пусть это была не какая-то огромная площадка, а относительно небольшой клуб человек на пятьсот максимум, включая VIP-места, Ким не мог не гордиться (хотя его заслуги в очевидном успехе было примерно ноль целых ноль десятых). Конечно, если бы он не успел купить билет, как все обычные люди, было множество способов достать его другими путями, так что, в принципе, с самого начала можно было бы не напрягаться и не караулить момент, не выпуская из рук телефон. Но Ким хотел так. Решил – если не получится попасть на этот концерт, то всё, он действительно постарается забыть и отпустить окончательно. Перестанет посылать людей, чтобы присматривали (пару раз они помогли охране от Порша предотвратить попытки похищения, что вот ничуть паранойю Кима не успокоило). Перестанет появляться в комплексе только для того, чтобы попытаться вызнать что-то из болтовни персонала или рассказов Танкхуна. Перестанет соглашаться на «семейные» обеды ради шанса увидеть не через объектив камеры, на фотографиях или видео на канале в ютубе. Уползёт в свою нору зализывать раны, может, напишет ещё пару-тройку десятков песен, менеджер придёт в восторг, чарты взорвутся, концерты и туры будут обеспечены, и… И на хрен ему всё это не надо без солнечного мальчишки под боком, которого он сломал и предал. Но мальчишка оказался сильным – под стать старшему брату, не сложил руки, не замкнулся в себе, смог идти дальше, и доказательство тому – набирающие тысячи (Ким уверен, что и до миллионов осталось недолго) просмотров видео. Ничего особенного – просто парень, поющий под гитару в своей комнате свои же песни. Ни дорогостоящих клипов, ни профессиональных студийных записей. Он запросто мог получить и то, и другое, и команду для продвижения, и собственный лейбл, и вообще почти что угодно, стоило только попросить – и Порш, и все Терапаньякулы, включая даже Вегаса, обожали его безмерно и были готовы помочь и поддержать в любых начинаниях. Только вот он решил добиться всего сам. И успешно с этим справлялся, не бросив музыку даже после того, как должен бы её возненавидеть. Ким не знал, каких богов благодарить за то, что не убил в нём эту тягу, за его силу и волю к творчеству. Первые песни, выложенные на заведённый поздней-поздней ночью канал, как будто это было абсолютно спонтанное и отчаянное решение, как в омут с головой, спетые дрожащим голосом, полные боли, тоски и непонимания, Ким слушал, глотая сами собой набежавшие тихие слёзы. Ни одна из трёх не была ответом на его собственную. Он не то чтобы ждал, но надежда упрямо не хотела угасать, вспыхивая с новой силой с каждым уведомлением об обновлении канала, на которые у него стоял самый высший приоритет. Так и не случилось, и Ким постепенно смирился, спрятал листы с «Why Don't You Stay» куда подальше, и больше ни разу её не пел и никогда и ни при ком не упоминал. Она была написана исключительно для одного человека, и если он её не принял – что ж, значит, никому больше её услышать не дано. И вот теперь, спустя год, Ким стоял в клубе среди толпы – на танцполе затеряться было проще, он осознанно брал билет именно сюда. В полумраке зала тёмные очки, маска и кепка смотрелись странно, на него даже косились – не обдолбанный ли, но последнее, что Киму было нужно, это чтобы его узнали. На балконе в самом первом ряду он отчётливо разглядел всю нынешнюю верхушку клана Терапаньякул полным составом – Порша, буквально лучащегося счастьем за брата, Кинна, положившего ладонь ему на бедро, чтобы хоть немного унять и заземлить, Танкхуна, экзотической птицей выделяющегося на общем фоне, размахивающего пёстрым плакатом «Вперёд, малыш!», Вегаса, вроде как скучающего, но пристально мониторящего каждый сантиметр доступного ему пространства (если кто-то вдруг вздумает сорвать концерт или создать хотя бы малейшую помеху, Ким не завидовал этому смертнику), Пита и Макао, о чём-то шепчущихся и хихикающих между собой. Скажи кто-нибудь Киму каких-то жалких полтора года назад, что появится человек, который сможет поднять из могилы давно уже смердящий на весь Таиланд труп семейных отношений Терапаньякулов, и не просто поднять, а ещё и вдохнуть в него жизнь – только покрутил бы пальцем у виска и посоветовал сходить к психиатру. Честности ради, далеко не самая маленькая заслуга в этом была и у Порша с Питом, но началось всё именно благодаря тому, кто сейчас готовился выйти на сцену и дать свой первый в жизни концерт. Ким не мог не вспомнить, как это было у него. А было намного скромнее – он начинал в баре на задворках Бангкока, и на первое выступление целенаправленно послушать именно его пришло от силы человек тридцать, двое из которых были его братьями. Это потом он уже тоже завёл и начал развивать соцсети, и нашёл менеджера, и постепенно оброс и нормального качества записями, и фанбазой, и полноценной командой, благо, деньги тайно от отца первое время, пока уверенно не встал на ноги, ему подкидывали Танкхун с Кинном, и популярностью, и бешеными гонорарами. Ещё один повод гордиться – (не)его чудесный мальчик тоже смог добиться такого результата сам, не без поддержки, как и Ким, но исключительно деньгами и связями настоящего успеха не достичь, только талантом и упорным трудом, Ким прекрасно это знал на своём опыте, и не мог не восхищаться и не жалеть, что его не было рядом на этом пути. По собственной глупости не было, он пропустил все эти моменты, которые они могли бы делить на двоих, и будет грызть себя за это всю оставшуюся жизнь. Из воспоминаний и невесёлых мыслей его выдернули окончательно погасший в зале свет, стихшая фоновая музыка и нарастающие вокруг аплодисменты. Сцена была оборудована просто – микрофон, высокий стул, пюпитр для нот и маленький столик, на котором стояло несколько бутылочек с водой. Ким чуть не задохнулся, когда увидел его. Повзрослевшего, серьёзного, нервно сжимающего гитару, но искренне и открыто улыбающегося залу. Это было совсем не то, что смотреть на него в роликах или на фотографиях. Кима словно ударили под дых, он добрых пару десятков секунд не мог нормально глотнуть воздуха, и маска чувствовалась полноценным намордником, но снимать её всё ещё было рискованно, так что он пересилил себя и постарался успокоиться и унять бешено колотящееся сердце. Получилось не очень, но хотя бы задышал нормально, не рискуя прямо тут хлопнуться в обморок от недостатка кислорода. Ким часто бывал на концертах – и у коллег по музыкальному цеху, некоторых из которых мог бы даже назвать друзьями, и у признанных мировых звёзд, и на камерных, чисто для своих, и на масштабных, поражающих воображение шоу, но ничего из этого и близко не стояло с тем, что происходило сейчас. Что творил с ним простой мальчишка с гитарой, самыми красивыми в мире глазами, которые когда-то смотрели на него с чистым обожанием, а он, идиот, не ценил, и голосом, достойным звучать из каждого смартфона и на каждой радиоволне, какие только существуют. Ким простоял, почти не шевелясь, весь концерт. В короткий перерыв купил на баре сразу три бутылки воды по поллитра и выхлебал их подряд, найдя самый тёмный угол, настолько пересохло в горле от волнения. Подумал даже уйти, побоявшись, что действительно не переживёт остаток вечера, но это было бы уже откровенной трусостью, поэтому взял себя в руки и остался. Набравшись смелости и рассудив, что в зале всё равно настолько темно, что вряд ли можно нормально разглядеть хотя бы одно лицо, пробрался почти вплотную к сцене, на второе отделение затесавшись в первых рядах. У (не)его восхитительного мальчика всё хорошо. У него есть любящая семья, которая никому не даст его в обиду. Учёба. Друзья. Впечатляющее начало музыкальной карьеры. Ким, не принёсший ему ничего, кроме боли разбитого вдребезги сердца, в его жизни лишний. Нужно было прийти сюда, увидеть его, самозабвенно поющего, изливающего душу в каждом слове и аккорде. Посмотреть на Порша, следящего за братом с истинно отцовской гордостью. На смягчившиеся лица Кинна и Вегаса, восторженно орущего в паузах между песнями Макао, прослезившегося Танкхуна и утирающего ему лицо салфетками Пита. Нужно было – чтобы понять, что он не вписывается. Как деталька пазла от другой картинки, куда ни пробуй пристроить, толку не будет. (Не)его мальчик заслуживает самого лучшего, и Ким этим лучшим определённо не был. Ему очень больно это осознавать, внутри как будто что-то окончательно умирает, корчась в муках, и Ким всё-таки решает убраться, не дождавшись поклона и обещанной автограф-сессии, чтобы пережить это в одиночестве, как делал всегда. Он начинает проталкиваться к выходу, что оказывается сложно – танцпол заполнен до предела, приходится буквально распихивать людей локтями, чтобы протиснуться. Он успевает продвинуться совсем недалеко, когда слышит то, что заставляет его замереть на месте и обернуться обратно к сцене, снова забыв, как дышать. – И последняя песня на сегодня. Её до этого момента слышали только два человека. Её написал не я, но мне её подарили, так что считаю, что имею полное право её исполнить. Автор не озаботился названием, но сказал, что она «Для Порче», поэтому сойдёмся пока на этом. Возможно, когда-нибудь вы услышите её от него и под уже официальным названием, но сейчас я хочу спеть её в том виде, в каком он впервые спел её мне, – «Не впервые, а единожды, и у неë есть название» – думает Ким. Он боится даже пошевелиться, озарённый догадкой, что это за песня. Не верит до того момента, пока не слышит вступление. Знакомая до боли в пальцах мелодия затапливает с головой. Ким, может быть, и хотел бы её забыть, да не получалось, и он раз за разом обнаруживал себя, наигрывающим её на гитаре, синтезаторе, мычащим под нос или просто отстукивающим ногой. Она настолько сплелась с ритмом его жизни, что проникла абсолютно везде, как и тот, кому была посвящена. Тот, кто сейчас пел её со сцены на сотни человек, включая собственного брата, – и это только тех, что были в клубе. Уже через пару часов записи с десятков телефонов разлетятся по интернету, и её услышат тысячи. Ким не знает, что чувствует, когда это понимает. Это было их, та самая тоненькая ниточка, которая упрямо связывала их всё это время, а теперь стало достоянием общественности. Исполнение Порче – Ким наконец-то осмеливается назвать его по имени, хотя бы про себя, – безупречно. Гораздо лучше того, что прислал ему сам Ким. Сколько же раз он слушал запись? Сколько часов сидел с гитарой, проигрывая эту проклятую песню раз за разом? Сколько слёз пролил и что пережил? У Кима горло перехватыватывает, он упал бы на месте, если бы не плотная толпа. Молчащая толпа. Благоговейно слушающая толпа. Ни звука, ни слова, ни шороха. Только проклятое «Why don't you stay?» в припеве, пульсирующее виной по всему телу. Нужно свалить отсюда. Срочно. Прямо сейчас. И он уверен, что успеет. На последних нотах потихоньку затухающей мелодии уже почти выходит из зала и не собирается никогда, никогда, никогда больше беспокоить (не)своего мальчика своей больной искалеченной любовью. Но этот мальчик полон сюрпризов и открытий, и он точно когда-нибудь станет причиной его смерти, потому что нельзя же вот так всего несколькими словами доводить лучшего убийцу крупнейшего мафиозного клана Таиланда до сердечного приступа – в который уже раз за вечер. – Я знаю, что тот, кто написал эту песню для меня, сегодня здесь. Если ты хочешь мне что-то сказать, буду ждать в гримёрке. Не придёшь – сочту за твоё окончательное решение. Возьми уже яйца в кулак, пи’Ким, – последнее со сцены говорить, наверное, не стоило, особенно с учётом кучи всё ещё записывающих происходящее людей. Но, шокированно глянув на сцену, за секунду до того, как клуб утонул в овациях и воплях восторга, Ким успевает заметить поразительно знакомую усмешку на пухлых губах. Ту самую, Киттисаватовскую, которая не сулила человеку, который её вызвал, ничего хорошего. Танкхун откровенно называл её «сучьей», а Кинн, только завидев её у Порша, уже в следующую секунду был готов каяться во всех грехах, даже в тех, в которых отродясь не был виноват, и нестись на край света за всем, что только Порш пожелает, иначе – было проверено на его собственном не самом приятном опыте – будет хуже. В упрямстве Киттисаваты Терапаньякулам не уступали. А то и превосходили. И если до этого момента Ким считал, что младшему брату это всё досталось в куда меньшем объёме, чем старшему, а может, и не досталось вообще, то прямо сейчас понял, что ни черта подобного. И что если он действительно не возьмёт яйца в кулак, то больше (не?)своего солнечного мальчика и правда не увидит, тот просто не даст ещё одного шанса. Это его последняя возможность попытаться исправить собственную фатальную ошибку, объясниться и – где-то внутри затеплилась надежда – получить прощение. С балкона, перекрывая шум толпы, донеслось «Так его, малыш Порче!», голос Танкхуна не узнать было невозможно. Телефон в кармане завибрировал – на сегодня Ким отрубил все уведомления, кроме сообщений и звонков от всего нескольких людей. На экране высветились ёмкое «Не проебись опять, мелкий» от Порша и «Он того стоит, поверь. Удачи» от Кинна. Вот тебе и проделал всё тайно. Хотя чему удивляться – не только Ким совал нос в дела старших, но и те явно за ним присматривали. И сразу отпал вопрос, откуда узнал Порче. Танкхун, знающий младшего брата досконально, не мог не предположить, что Ким обязательно сюда явится. А там дело оставалось за Армом, хотя Ким шифровался с покупкой билета, как мог. На секунду снова появилось трусливое желание сбежать, разговоры никогда не были сильной частью хоть кого-то из их семьи, но Ким дал себе мысленную затрещину и, стараясь не привлекать ничьего внимания, двинулся в сторону гримёрки. Он сам когда-то здесь выступал, потому найти проход, располагающийся у самой сцены, не стало проблемой. А вот стоящий там Чан – очень даже мог. Вообще сегодня этот клуб охранялся лучше, чем дворец короля. Порче волей-неволей примелькался в определённых кругах, да и вся верхушка клана Терапаньякул, собравшаяся в одном месте в одно время вне одной из резиденций – не то чтобы частое явление. Слишком подходящая возможность для многих, желающих их крови. Разумеется, весь этот выезд проворачивался максимально скрытно, но перестраховаться никто не забыл. Включая самого Кима – его людей и в здании, и вне его, тоже было достаточно. Чан узнал его сразу, несмотря на то, что ни очки, ни маску Ким так и не снял. Неудивительно – этот человек тренировал их троих с малолетства и опознавал по малейшему движению. Говорить тоже ничего не пришлось. Чан только кивнул приветственно и отступил в сторону, пропуская. Уже в коротком коридорчике, ведущем к заветной двери, Ким наконец стянул всю свою маскировку, нервно прочесал волосы пальцами, глубоко вдохнул и двинулся на самую важную встречу в своей жизни, без преувеличений. Гримёрка пока пустовала – Порче раздавал автографы и фотографировался с фанатами. Правильное решение, разговор мог затянуться, а работа должна быть на первом месте. По крайней мере, на первых порах, это Ким прекрасно осознавал. Да и ему же лучше – есть ещё время собраться, унять невольную дрожь в пальцах и подумать, что вообще говорить. Нет, не говорить – как вымаливать хотя бы шанс на прощение. Ким на полном серьёзе размышляет, а не попросить ли Кинна, чтобы тот приказал Чану не выпускать его отсюда любыми способами, потому что желание сбежать хоть и притухло, загнанное куда подальше, но никуда не делось, как и искушение ему поддаться. Единственное, что Кима держало на месте – осознание, что после побега Порче и правда его больше к себе не подпустит. Возможно, перестанет избегать, со временем они даже, наверное, смогут общаться, но больше, чем братом парня его старшего брата, частью семьи, от которой никуда не деться, максимум хорошим знакомым, с которым их связывает общее прошлое, и коллегой-музыкантом, он для Порче никогда не станет, если сейчас даст заднюю. В гримёрке тихо, сюда почти не доносится шум из зала, но Ким не может не прислушиваться. Он всё ещё не знает, что будет делать, когда услышит знакомые шаги, а потом и звук открывающейся двери, нервно наворачивает круги, пытается присесть на небольшой диванчик у стены и успокоиться, опять вскакивает, мечется, как зверь в клетке, досадуя про себя, что не догадался хотя бы цветов притащить, а теперь уже поздно – даже если пошлёт кого-то из своих парней за букетом, забрать не успеет, а в эту комнатку до того, как он поговорит с Порче, допускать никого не хотелось. Проходит минут сорок. Наверное, всё-таки успел бы и за цветами кого-нибудь сгонять, и по-быстрому выбрать подарок в честь первого концерта, заплатив за немедленную доставку. Но это отходит на задний план, когда дверь наконец открывается. И Кимхану Терапаньякулу, одному из лучших аналитиков страны, если не мира, признанной гончей клана, которого боится множество людей от дворовой шпаны до политической верхушки, со всем его умом, хваткой, логикой и навыками хладнокровного убийцы не приходит в голову ничего лучше, чем упасть на колени перед вошедшим в гримёрку мальчишкой. Мальчишкой, который, не напрягась, безо всяких усилий, забрал себе его, казалось бы, давно превратившееся в кусок льда сердце. Забрал, сам того не зная, и за всё это время оно так и не вернулось к законному владельцу. Кажется, Ким дышать нормально не мог весь этот год, и получилось только теперь, когда он смотрит на (не?)своего мальчика снизу вверх, походя больше на провинившегося побитого пса, чем на мафиозного принца. – Ты её не удалил, – первое, что срывается с языка, и Ким проклинать себя за это готов. Банальное «Прости» и то было бы лучше. Порче кривит губы в той самой усмешке, заставляя Кима вздрогнуть всем телом, присаживается перед ним на корточки, прихватывает пальцами за подбородок и смотрит прямо в глаза. Ким даже моргать не смеет, замерев статуей и боясь пошевелиться, потерять это прикосновение тёплых уверенных пальцев с мозолями от струн. – Удалил. Но хватило один раз послушать, чтобы въелась в память намертво, – Порче говорит негромко и уверенно, а Кима трясти начинает, но с места он и не думает двигаться, буквально пожирая Порче глазами. Он стал строже, ушла детская припухлость лица, поменялась причёска, и Ким, конечно, и так это всё знал, но рассматривать на фотографиях и видео и смотреть вживую, в каких-то жалких сантиметрах от себя… Разница очевидна. Порче и так был красив, а теперь ещё набрался уверенности, подкачался, из неловкого мальчишки превратился в грациозного, знающего себе цену парня, ещё больше став похожим на Порша, и это только самое начало его расцвета. Пара лет – и журналы и бренды будут драться за возможность сотрудничества, а фанаты сходить с ума от одной улыбки и хитрого, тоже перенятого у брата, прищура. – Так же, как было с первой твоей песней, которую я услышал в шестнадцать. Могу хоть сейчас сыграть с закрытыми глазами. Любую из твоих песен, – Ким сглотнул. Вот так легко выданное признание стало последней каплей. Он подался вперёд, уткнулся лбом в твёрдое плечо, глубоко вдыхая так тоже и не забытый и не поменявшийся запах, и тихо завыл, позволяя Порче увидеть свою слабость. – Прости. Прости-прости-прости меня, я мудак, можешь меня побить, можешь хоть убить, я не буду сопротивляться. Всё, что захочешь, только прости меня. Позволь быть рядом, я без тебя не могу, совсем не могу, – Ким всхлипывает без слёз и обрывается на полуслове, когда чувствует зарывшуюся в волосы ладонь. – Постригся. Нет, тебе идёт, тебе даже лысым быть пойдёт, наверное, но мне всё равно немного жаль. И как ты собираешься быть рядом, если я тебя сейчас убью? – Порче ворчит без капли злости, с отчётливо слышимыми смешинками в голосе, а Ким поверить не может, что на него даже не наорали. – Глупый-глупый пи’Ким. Если бы я тебя не простил, стал бы петь эту песню? Позвал бы сюда? Вы с пи’Кинном похожи куда больше, чем ты считаешь. Не умеете словами через рот, хоть пытай вас. Его хиа учит, а тебя буду я. Спасибо, что присматривал за мной. Что там Ким думал про то, что этот мальчишка станет причиной его смерти? Нельзя так ошарашивать хрупких и неприспособленных сынов мафии, просто нельзя, и как Кинн справляется, если Порш такой же?.. – Откуда ты знаешь? – голос срывается в какой-то задушенный хрип. Порче хмыкает, отстраняет его от себя, поднимается на ноги и протягивает руку, предлагая тоже встать. – Со всеми людьми, работающими в комплексе и у пи’Вегаса с пи’Питом, которым могут доверить охрану кого-то из семьи, я знаком. И вряд ли бы они позволили чужакам таскаться за мной хвостом, вывод напрашивался один. Я спросил у хиа, он подтвердил. Не думай, что для меня всё было так просто, я долго на тебя злился. Мне было больно, пи’Ким, очень. Я забросил музыку, сидел безвылазно в комнате, ел через силу и почти не спал. Даже хиа руки опустил, уже подумывал о том, чтобы тебя связать и притащить ко мне – хоть живым, хоть мёртвым. Бить тебя я сразу запретил, иначе лежал бы ты в больничке долго. Можешь сказать спасибо пи’Танкхуну, он его остановил и меня растормошил, ему невозможно сопротивляться, я пытался, но он ещё упрямее тебя, – Порче дёрнул плечами и потянул завороженно слушающего его Кима к диванчику. Усадил его, сам плюхнулся рядом и повернулся так, чтобы снова смотреть в глаза. – В общем, постепенно я понял, что вы все такие… – Порче покрутил в воздухе кистью, подбирая слово, - отмороженные. Хиа мне кое-что рассказал о том, как завязывались его отношения с пи’Кинном, пи’Пит про пи’Вегаса, и я уже хотел не прятаться от тебя, а реально пойти и наставить синяков на твоей смазливой роже. Особенно когда ты начал в комплекс чуть ли не каждый день таскаться с этим своим видом побитого щенка, но пойти ко мне напрямую и хотя бы попробовать поговорить так и не пытался, – Порче фыркнул и приложил палец к губам дёрнувшегося объясниться Кима. – Я не договорил. Мне стало лучше, Пи’Танкхун с хиа всё подпихивали и подпихивали мне документы для повторного поступления, пальцы свербели, как хотелось взяться за гитару, и я действительно взялся. Написал сходу те первые песни и выложил почти сразу, как есть, не причёсывая. Я знаю, что ты послушал их одним из первых. И что точно был в первой десятке подписчиков. Я мог бы выяснить, под каким аккаунтом ты сидишь, но не стал. Всё ещё не понимал, что чувствую, я одновременно… Ну, ненавидеть тебя у меня никогда не получалось, даже сразу после того, как ты меня бросил, злость тоже отпустила, наверное, недоумевал, не понимал, как кто-то вроде тебя может настолько тупить, и никак не мог разлюбить. До сих пор не смог, – Ким судорожно выдохнул, не отрывая глаз от глаз Порче, перехватил его руку и оставил лёгкий поцелуй на запястье, прямо там, где бился заполошно пульс, предательски выдавая, что Порче далеко не так спокоен, каким хотел казаться. Порче только улыбнулся, не спеша отбирать ладонь. – А дальше всё как-то само собой получилось. Я просто выкладывал то, что сочинял, и не ожидал, что у меня так быстро наберётся аудитория. И что люди всерьёз начнут просить живое выступление. Но подумал – а почему бы и нет. Провалюсь так провалюсь, музыка всё равно никуда от меня не денется. Пи’Танкхун помог с организацией, говорил, что на первых порах, когда у тебя не было менеджера, он этим занимался. О том, что ты придёшь, я не думал почти до последнего. Репетировал как ненормальный, и эта твоя «Для Порче» – Будда, скажи, что ты придумал ей нормальное название – всё никак покоя не давала. А потом плюнул и пошёл ва-банк. Попросил пи’Арма пробить по билетам, только он бы смог найти, ты же не стал бы покупать под реальным именем. Буквально на следующий день, как этим велел заняться пи’Танкхун, как выяснилось, – Порче замолчал на несколько секунд, переводя дыхание, а Ким убедился, что его догадка оказалась верна. – Не знаю, планировал он мне это говорить, или нет, но раз уж я сам заинтересовался, покрывать тебя не стал. Даже попросил дать «тупенькому младшему брату» шанс. Я и сам собирался. И дал, как видишь, – он наконец замолкает, смотрит серьёзно и выжидающе, а Ким не знает, что говорить. – «Why Don't You Stay». Название, – ляпает после почти полуминутной паузы. Порче хлопает пару раз ресницами и заливается смехом. Ким хмурится, не понимая, что не так. Вернее, можно было бы и что-то более конструктивное и важное сказать – бахнуться опять на колени, например, снова извиняясь за собственное мудачество и признаваясь в вечной любви в лучших традициях романтических мелодрам. Но уж точно ничего смешного в его словах, на его же взгляд, не было. – Ты невозможный, пи’Ким. Я так тебя люблю, – выдаёт Порче, видимо, в очередной раз пытаясь довести Кима до сердечного приступа. – Ладно, мог бы и сам догадаться, как же её ещё назвать, действительно, – хватает Кима за воротник худи, притягивает к себе и накрывает его губы неумелым, неловким, но таким искренним поцелуем, что Ким и правда чуть не подыхает прямо на месте. Длится он всего ничего, Ким даже среагировать не успевает, Порче отстраняется, упирается лбом в лоб и смотрит так же, как смотрел вечность назад, Ким уже и не надеялся ещё хоть раз поймать на себе такой его взгляд. – Скажешь что-нибудь ещё? – Ким облизывает мгновенно пересохшие от волнения губы и тараторит, не дав себе и секунды на то, чтобы засомневаться: – Ятебялюблюдавайвстречаться, – Порче насмешливо приподнимает бровь, на губах снова появляется эта их киттисаватовская усмешка, и Ким понимает, что он, конечно, прощён и даже, несмотря ни на что, всё ещё любим, но вот так просто не отделается. – Я подумаю, пи’Ким, – тянет Порче нагло и самую чуточку издевательски. – А теперь отвези меня домой. Ким приехал сюда на байке. К нему же и ведёт Порче, не в силах отпустить его руку из своей. Клуб уже пуст, никого из посторонних не осталось, только Биг, сменивший Чана, который, видимо, уехал с Танкхуном, Кинном и Поршем, скользит за ними еле заметной тенью до самой парковки, а потом с ещё парой телохранителей едет следом в машине. Киму, обычно ненавидящему слежку и иногда чрезмерную опеку братьев, плевать. Во-первых, конкретно сейчас это не только его дополнительная защита, но и Порче. Во-вторых, сам Порче, обхвативший его руками за талию и плотно жмущийся грудью к спине, заставляет забыть вообще обо всём другом. Ким счастлив. Бестолково, иррационально и безбрежно. Да, придётся ещё попотеть, завоёвывая уже точно его упрямого мальчишку и его доверие заново. Да, придётся одолеть барьер в виде Порша и всех остальных опекающих Порче, как собственного ребёнка, родственничков, хотя ему вроде как даже благословение дали. Да, всё не получится сходу и сразу, как в сказке, ну так и он слабо тянет на сказочного принца. Скорее уж на реальное чудовище с кучей проблем. Но Ким уверен, что справится. Ради Порче и себя самого. Просто подвезти Порче до комплекса оказывается Киму недостаточно. Они оставляют байк в подземном гараже и так же за руку поднимаются наверх. Ким думает, не надают ли ему по рёбрам, если он попросится переночевать. Ничего такого, никаких поползновений, просто поспать в обнимку и проснуться, как тем утром в доме Киттисаватов, только теперь уже не притворяться спящим и с полным правом любоваться сопящим рядом прекрасным мальчишкой. Он уже почти решается спросить, когда дверцы лифта раздвигаются, и их встречают летящий прямо в лица ворох конфетти, вопль «Поздравляем!» в несколько мощных глоток и пугающего размера букет, которым в них тычет Танкхун. Ким пытается проморгаться, мотает головой, стряхивая с себя блёстки и мелкую бумагу (не очень помогает) и осматривает украшенную гирляндами и цветами общую гостиную. Порче отбирает у него руку, перехватывает букет у Танкхуна, пошатнувшись под его тяжестью, и со счастливым писком бросается в распахнутые ему навстречу объятия брата. Поздравляют его явно с первым успешным концертом, а не с воссоединением с Кимом, так что сам Ким пытается стать как можно незаметнее и прошмыгнуть через гостиную в комнаты, чтобы там уже дождаться Порче. Но манёвр не прокатывает. Кинн и Танкхун нежно подхватывают его под локти на полпути и утаскивают в сторонку, Ким даже не пытается сопротивляться, смирившись со своей участью. – Тебя тоже поздравляю, Проныра. Явились за ручку, ты прощён? – ехидно вопрошает Танкхун. Явно же знает, что прощён, но его ещё помурыжат, чтобы впредь ценил. – Порш не против, если что, но поговорить с ним придётся. Не волнуйся, я прослежу, чтобы ничего стреляющего, колющего, режущего и летающего в этот момент в зоне его досягаемости не было, – Кинн ухмыляется и подмигивает, на что Ким только выразительно закатывает глаза. Ну да, ну да, Порш же совсем не великолепный рукопашник, натасканный теперь ещё и Чаном вдобавок к остальным навыкам. – Отъебитесь, любезные старшие братья, – Ким шипит почти ласково, вырывается и сваливает в другой угол гостиной под издевательский гогот. Порче, попереобнимавшись со всеми желающими ещё раз поздравить его лично, находит Кима глазами, улыбается солнечно и жестами просит его дождаться. Ким кивает, приваливается плечом к стене, наблюдая за весельем, и даже не вздрагивает, когда перед ним нарисовывается Вегас. Тот окидывает его оценивающим взглядом, отпивает виски из стакана и тянет пугающую любого нормального человека ухмылку одним уголком губ. – Если обидишь его ещё хоть раз, и мы с Макао доберёмся до тебя раньше Порша, не гарантирую, что выживешь, dear cousin, – Ким подбирается, смотрит на Вегаса, чуть оскалившись. – С каких это пор ты так печёшься о ком-то совершенно постороннем, дорогой кузен? – да, Ким знает, что печётся, и уже давно, о Порче невозможно не печься, это какая-то его особая магия, как у Порша – одним прикосновением успокаивать бешеный темперамент Кинна, но желание огрызнуться куда сильнее этого понимания. Вегас поворачивает голову, Ким прослеживает его взгляд, направленный на Пита. – Я был на твоём месте. Поверь, если снова станешь причиной его боли, сам жить не захочешь. – Вегас залпом допивает виски, салютует ему пустым стаканом, – Good night, – и уходит к Питу, встречающему его такой любящей улыбкой, что Ким даже завидует на какое-то мгновение, пока не понимает, что и у него так будет, если не облажается (он сделает всё и даже больше, чтобы не облажаться). Ещё через полчаса все начинают расходиться. Напоследок уже утаскиваемый в их спальню Кинном Порш стреляет в так и подпирающего стенку Кима взглядом из разряда «Я слежу за тобой, мелкий пиздюк», на что Ким только кивает, мол, да-да, знаю, если что, вы меня всей толпой загасите. Порче машет Киму рукой, чтобы шёл за ним, подхватывает со столика тот огромный букетище вместе с вазой, в которую его успели пристроить, и тоже уходит из гостиной. Кажется, его всё-таки пустят переночевать. Ким с неприлично довольным лицом догоняет Порче, забирает у него букет и сам тащит этого монстра от мира флористики до самой комнаты. – Оставайся, пи’Ким, – просто просит Порче, когда Ким, за неимением лучшего, ставит вазу на пол в углу, стараясь не зависнуть слишком откровенно на той самой гитаре, которую он подарил Порче, стоящей тут же на стойке. На концерте Порче играл на другой, и ни на одном видео она не засветилась. Ким был уверен, что её или разбили в щепки, или просто выкинули. Но нет, вот она, целёхонька, и это помогает ему окончательно поверить в происходящее. – Только если позволишь себя обнимать, – Ким смотрит на Порче с улыбкой, на что тот только фыркает, достаёт из шкафа домашние футболку и штаны и швыряет ими в Кима. – Вали в душ, пока я не передумал, – Ким смеётся и скрывается в ванной. Одежда оказывается ему почти как раз, и через пятнадцать минут он лежит в постели, дожидаясь из душа уже Порче. Его мальчик тоже надолго не задерживается, укладывается к нему под бок, роняя капли с влажных волос. Но Киму плевать, пусть хоть всего замочит. Он притягивает Порче к себе, так, чтобы он устроил голову у него на плече, обнимает и закрывает глаза. Этот день с его эмоциональными качелями вымотал его так, как не выматывала ни одна самая интенсивная тренировка или самая горячая переделка. – Спокойной ночи, пи’Ким, – шепчет тихо и сонно Порче, закидывает руку ему на талию, переплетает их ноги и отрубается, сопя ему в шею. – Спокойной ночи, маленький, – так же тихо, чтобы не потревожить, отвечает Ким и скоро засыпает сам, лелея в объятиях своего драгоценного мальчишку. Кажется, чудовище всё-таки каким-то чудом заполучило свой хэппи-энд. И пусть в прекрасного принца ему уже никогда не превратиться, ну так и тот, с кем хочется пресловутого и сопливого «долго и счастливо», на принцессу совсем не походит. *** Через пару месяцев песня «Why Don't You Stay» с нового альбома Wik’а, которая до этого исполнялась для широкой публики всего один раз, не им и тогда не имела названия, стала настоящим хитом, породив множество догадок об отношениях между ним и Порче, восходящей звездой. На вопросы фанатов и журналистов оба загадочно отмалчивались, пряча под одеждой парные кулоны в виде медиаторов – ручной работы, немного кривые, один уже местами слегка поцарапанный, а второй поновее и с именами, написанными в другом порядке.