Счастливейшее Горе

Рома точно не был плохим парнем. Толком супа поесть я и не смог, рот у меня был занят кое-чем другим. Ему уж слишком были интересны мои рассказы о Москве: о ее больших высотках, о метро, и в целом о жизни в ней. Я наклонился к нему, и вдруг ко мне пришла идея. С воодушевлением я глянул на Рому, надеясь что он поймет по взгляду. Но к сожалению этот недоумок не словил со мной связи, и пришлось сказать ему: — Рома, а давай сыграем в прятки? Почему-то бессознательно хотелось спрятаться от этого жестокого мира… Он посмотрел на меня с удивлением, и протараторил: — Ну Тох, ты только час назад очнулся. Ты дебил или че? Я почувствовал некую досаду. Надеялся он забыл, что я только недавно лежал в обмороке. К удивлению, Рома оказался проницательным. Он почувствовал мое настроение, и решил предложить альтернативу: — А давай покажу тебе дом? Я ошибся, Рома не только проницателен, но и был человеком, старающимся не огорчить близких людей. А близок ему ли я? Как я могу даже думать о таком, если мы знакомы около пары часов? Нужно узнать о нём хоть чуточку больше… И тут я понял что, был бы рад обсмотреть дом. Уверен, мои глаза загорелись тут же. С чего я это взял? Увидев самодовольное лицо Ромки, я мог с точностью сказать: я был счастлив в этот момент. Рома схватив меня за руку, повел за собой проговаривая: — Ну погнали, осмотрись в своей хате. Тут я впал в ступор. Моя хата? Не думаю. Хотя как будто у меня был выбор. А может и был, родители ведь ехали куда-то. В этот ли поселок? Понятия не имею. Нужно спросить у Ромы. Потянув его за рукав, я спросил: — Ром, а что это за село такое? Где мы? Рома глянул на меня, и деловито произнес: — Мал слишком, чтобы знать такое. Меня это привело в замешательство. Вроде бы мы ровесники по-внешности и росту. Хмурясь, я сказал: — Не мал я, вроде возраста мы одного. Мне 13, уверен тебе тоже. Рома ухмыляясь произнес: — А мне 14. Так что давай, пошли скорее. Родители вернутся щас, и не видать тебе разведки по дому. Я закатил глаза, но эти глаза также блеснули интересом от предстоящей «разведки». Рома заметив это, снова взял за руку и потянул меня к большим, бездонным комнатам от которых душе было по какой-то причине тоскливо. Они были невыносимо одинокими, словно не жил в этом доме никто: ни тётя Марина, ни некий Андрей, по-моему предположению муж Марины. Дверь скрипнула от толчка Ромы, она будто скрипела от уныния и боли, молясь, чтобы я не заходил ни при каких обстоятельствах. Стало жутко, Рома хоть и был добр ко мне, но он все такой же гопник. Вдруг, он не тот за кого себя выдает? Я щурясь произнес: — Так темно будто… Я не мог найти подходящего сравнения, из-за тревоги и разных запутанных мыслей в голове. Рома улыбнувшись смекнул: — В жопе у негра. Он схватился за живот и начал гоготать с «шутки». Я тоже не смог сдержать смеха, и разразился во все горло. Не потому что «шутка» выдалась смешной, а потому что его смех был слишком заразителен. Рома без намека на страх вошел в комнату, а я стоял на месте как вкопанный. Честно, хоть атмосфера и разрядилась, я чисто физически не мог расслабиться. Но я вошел вслед за ним. Почему? Потому что в его глазах читалось: «я никому не дам тебя ранить». Я не доверял ему, но возможно ли устоять перед этим взглядом? Рома довольно шустро включил свет, и комнату озарили яркие лучики от довольно старой и изношенной жизнью люстры. Можно ли так назвать лампочку, которая была подвешена над комнатой и замотана в некую проволоку? Понятия не имею. Сейчас для меня было более интересным, то что таилось в этой комнате. Кажется комната была довольно маленькой и тусклой. От одного вида на нее хотелось разрыдаться, и позвонить всем дизайнерам мира, чтобы они хоть как-то решили эту проблему. Кровать еще не заправлена, хотя кровать ли это? Напоминает диван с потрепанной временем подушкой и толстым, в некоторых местах порванным одеялом. Стены голые, безликие, у меня в комнате были плакаты, стикеры. И Оля… Нет нельзя думать о ней, все будет нормально. Тумбочка, на ней лежат сигареты, но марку увидеть не смог. Разве он не боится что родители засекут его? Я пытаясь поудобнее устроится на подобии кровати, не успеваю уследить за своим языком. Из губ срывается: — Ром, тускловато…У тебя нету плакатов? Я уверен, ты слушаешь много разных групп и артистов. Давай вместе разукрасим стены? Или хочешь, я тебе нарисую всякого… Зачем я это сказал? В моей голове витал образ Ромы. Грустного и одинокого. Нуждающегося в тепле и любви. Я не мог себя остановить. Рома резко повернулся ко мне, все это время он смотрел куда-то в сторону, а тут…Я сразу понял, что глупостей наговорил. Правда, не стоило. Нужно опуститься с небес на землю, даже если и приняли меня с уютом, не стоило забывать, что в Богом забытом месте и незнакомыми людьми я не в безопасности. Но их теплота и любовь затуманили мне разум. Ромка посмотрел на меня хищным, но в тоже время и неким грустным взглядом. Он с угрозой произнес: — Тох, тут мне это все не надо. Тебе бы не лезть не в свое дело, слышишь? Ты ничего обо мне не знаешь. И ты уж точно не в праве говорить, что и как мне тут делать. У меня больно кольнуло в сердце от его слов. Было ощущение, что я знал его всю вечность, что он доверяет мне все. Но мне не хотелось разбираться в этой пучине. Я лишь выдохнул, и сказал глядя ему глаза: — Рома, прости. Я не со зла, просто хотел как лучше. Ты же знаешь, что я тут совсем один. Рядом нету семьи: ни папы, ни мамы. Никого. Вы мои единственные. Вы не бросили меня на произвол судьбы, а в особенности ты. Я хочу заботиться, о тех кто рядом. Кто протянул руку помощи. Рома вздрогнул, и по какой-то неведомой мне причине начал едва заметно трястись. Закрыв лицо руками, он начал бубнить про себя: — Такого…Не может быть. Сердце заболело еще пуще. Я совсем не хотел его расстраивать, лишь хотел, чтобы он успокоился. Чтобы эта комната была самой яркой на свете прямо как ее обладатель. Чтобы он чувствовал себя прекрасно. Чтобы жил полноценной жизнью в теплой, уютной кровати. Громко выдохнув, я заговорил: — Рома, я рядом. Если хочешь, я могу тебе помочь. Я не могу найти подходящих слов поддержки, да и как тут поддержать такого одиночку? Уверен, он даже не слышит меня в пучине своих мыслей. Ко мне пришла одна мысль…Но я так не могу поступить, он же мне незнакомец почти что. Но ведь он тот незнакомец, которого я хочу успокоить. Собрав все силы и решимость в кулак, я подошел поближе. Еще ближе. И он оказался в моих руках. Я просто хотел его обнять. Прижать к себе, и показать, что он не один. Рома медленно опустил руки с лица, и посмотрел на меня. Эти глаза были полны страха и уязвимости, но лишь на миг. Затем они наполнились осознанием, и его руки обхватили меня в ответ. *** — Ну, Тох. Как тебе моя кровать? Рома сидел у кровати, пока я разлегся на ней как на собственной. Потеревшись щекой о подушку, я перевернулся на другой бок. Глаза Ромы округлились, и он возмущенно-наигранным тоном воскликнул: — Э, ты че там не ахуел случаем?! Провалялся на кровати мамки и отца моего дня три, и теперь мою оккупировать решил? Я не смог сдержать улыбки, но яростно запротестовал: — Ну а что? Моя хата же. Уверен, когда ты маленьким был обожал спать на кровати родителей. Рома вдруг отвел взгляд, и закусил губу. Он отсел от меня слишком резко, слишком не так. Я встревожился. Хоть знакомы мы и не так много, но поведение Ромы я знал точно. Каждое его действие, каждое слово было наполнено чем-то свободным. Кажется, нужно ему понять кто он такой на самом деле, ведь он — Роман Пятифан. Подняв взгляд на него, я схватил его за кисть. Он обернулся на меня. Но его взгляд… Отстраненный, разбитый и холодный. Эти три прилагательных совершенно точно были антонимами к слову «рома». Хотя кто его знает… Наши глаза встретились, и я сказал: — Рома, ты хороший. Добросердечный и совестный. И знаешь, ты теплый. Тебе больно сейчас, и, слушай какая бы муть там не была, ты можешь довериться. В любую минуту. С каждым моим словом его лицо все шире и шире расплывалась в улыбке. Но он лишь сказал: — Спасибо, Тох. Я знаю. Но… Ромку прервал громкий стук в дверь. И не один, некто тарабанил дверь. Рома же встав с места, убежал с криками: — Сейчас открою! Я хотел встать, но ноги едва гнулись. Так еще и лестница эта… Пока я ковылял на своих двух, Рома уже открыл дверь, и впустил своих по-всему видимому уставших и раздраженных родителей. Снизу послышался голос Ромки, который радостно приветствовал своих родителей: — Мам, отец привет. Как вы? С дороги не устали? Послышался раздраженный мужской голос, который говорил: — Отставить, солдат. Мы устали. Послышался голос Ромы в ответ: — Отец, но вы обещали хоть сегодня сходить… Мужской голос крикнул: — Отставить! Я вздрогнул от неожиданности. Этот некий Андрей уж точно не был мягок к Роме. И мой отец не лучше. Пусть в аду горит. Из-за него моя Оля одна в лесу или же…Хватит. Хватит думать об этом. Сейчас я с Ромой и тетей Мариной и все будет нормально. Вдруг снизу послышались шаги. Стремительные и громкие. Дверь в комнату Ромы распахнулась, а в проеме сам Рома. Злой до невозможности, ненавидящий до слез. Ненавидящий ситуацию, в которой он никак не может получить любовь отца. Он бьет стену. Кулаки в кровь. Сам он в слезы. Рома всхлипывая, шепчет, чтобы никто не услышал из домашних: — Сука, блядь, ебанные твари. Почему все так. Ненавижу…Ненавижу. Очередной удар в стену. Кулаки уже не выдерживают, они неимоверно кровоточат. Одним своим видом просят прекратить это издевательство над собственным телом. Я закусил губу. Эта ситуация чудовищна. Таки хотелось подойти к нему, и сказать, что все будет нормально. Отец его любит по-своему…Хотя могу ли я об этом рассуждать? Даже если отец и не любит его, я уверен, будут другие люди, которые окружат его заботой и теплом. Безусловным. Я вдруг начал говорить, даже не подойдя, даже не встав с места: — Ром, знаешь, доблестнее тебя человека в своей жизни я не видел. У тебя так хорошо получается рассмешить, успокоить и быть заботливым. Даже к тем людям, которые и не просили об этом. Как ты можешь думать, что твой отец единственный источник любви? Нет, давай по-другому. Как ты смеешь думать, что твой отец единственный, кто позаботиться о тебе? Вокруг тебя твои друзья со школы, мама, и даже я! Давай вместе будем концентрироваться на том что у нас есть, чем нет. Понимаешь…У меня же там вся семья, господи, вся жизнь осталась! Но я не хочу быть опечаленным этим. Я хочу наслаждаться временем когда тетя Марина и ты рядом со мной. Прекрати это! Рома на меня посмотрел, остолбенев всего на секунду. Он немедля двинулся ко мне. Я ожидал удара. Болезненного и сильного. Но ощутил тепло, две руки обвили меня. Эти две руки всегда ждали того момента, когда сумеют обнять хоть кого-нибудь. Искренне. Нет, ни когда добиваются своей «любви». Только тогда когда эта любовь просто будет настоящей, безусловной. *** — Мам, у нас на ужин макароны чтоль? Рома сидел в расслабленной позе, словно не он полчаса назад бился в истерике. После нее я быстро обработал ему эти ужасающие раны на кулаках. Он улыбался мне. Так по живому, так искренне. Вот бы увидеть эту улыбку вновь. От мыслей меня одернул женский голос стоящий у плиты: — Да, милый. Твои любимые. Ты как там Антош, солнце, все хорошо? Тетя Марина буквально лучик в темноте. Ее ласковые прозвища, запах свежеиспеченного печенья, ее розовый фартук, шоколадные волосы. Это все — нежность. Самая подлинная. Немного смущенно я проговорил: — Да-да, теть Марин! Ваш дом такой уютный. Тетя Марина усмехнулась, и сквозь смех произнесла: — Да ну что ты! Он у нас старенький уже, да и скрипучий больно. Вам точно будет больше нравится находиться в школе, нежели в этом доме. Я тут же отшатнулся. Что значит школа? Я уже начну ходить в нее? Но в какую? Хотелось накинуться с расспросами, но меня опередили. Ромин голос зазвучал слишком пронзительно, в отличии от всей этой уютной обстановки: — Как это в школу? Антон только проснулся, ему отлежаться надо! Тетя Марина лишь цокнула на это, и с усилием сказала: — Ничего страшного, Ром. Вы в одном классе будете, если что спасешь своего Антошу. Почему-то лицо начало стремительно краснеть. Очень смущает это излишнее внимание к себе. Но ничего…Если вдруг что, Рома же защитит, да? Я уверен, что да.