Эти щёчки

К лицу прикасались большие нежные руки. Они мягко оглаживали изгиб бровей, обхватывали затылок и чужие губы касались щек. Он счастливо улыбался, издавая постыдные младенческие угуканья. Перед глазами была только завеса из серых длинных волос, которая сменилась мягкой женской улыбкой. Он потянулся руками, чтобы коснуться её. Пальцы неспешно исследовали лицо напротив, в итоге схватив серую прядку рядом. Волосы были нежными и гладкими и так красиво рассыпались из непослушных пальцев. Он заворожённо наблюдал за этим процессом повторяя вновь и вновь под мягкий женский смех. Незаметно для самого себя, он резко перенесся в какую-то комнату. На полу валялись бумаги с неумело начертанными рунами с алфавита царя Дешрета. Его маленькие ладошки были перемазаны черными чернилами, чертил скорее всего он своими пальцами. Женщина с распущенными пепельными волосами до бедер тоже сидела на полу и что-то торопливо писала пером. Это его мама? Тонкий стан, длинное мешковатое серое платье, лицо не видно. Где это они? Окружение размывалось. Где окна находились он смог разобрать только по смазанным цветам и силуэтам. Хайтам мог четко видеть только желтую тахту за спиной женщины с плюшевым зайцем сверху. Не успел он на своих размышлениях сосредоточится, как картина сменилась. Он сидел в коконе женских рук, его качали. Откуда-то сверху лилась песня, он знал её. Колыбельная пустынников. Тихий мелодичный женский голос, легкие поглаживания по лицу, где-то с улицы слышатся порывы ветра с шуршанием песка. С концом песни розовые губы прижимаются к его лбу, а он умиротворенно закрывает глаза. Вновь открыв глаза, он видит над собой плюшевые звезды на нитках. Сделаны неумело, видна ручная работа. Он вертел головой в разные стороны, мог рассмотреть только бортики своей кроватки, за которой ничего толком не видно. Он встает ползком подбирается к границам и встает, шатаясь на еще не твердых стоящих ногах. В окне на ветру колышется красное выцветшее полотно, штор нет в комнате, только деревянные ставни. Перед глазами раскрывается калейдоскоп картин, как он рисует вновь и вновь эти руны, как бережно листает книжку с яркими картинками, как перебирает серые волосы сидя на желтой тахте, как лепит из глины что-то непонятное вместе с «мамой», как старательно повторяет за ней какие-то слова, как его заботливо кормят длинные пальцы. Слишком много фрагментов совершенно незнакомой жизни. Во всех была женщина с тонкими запястьями, длинными серыми волосами и ласковой улыбкой. Картина сменилась, его несли куда-то, всё вокруг казалось смазанным, будто рисовали красками накидывая яркие формы. Он мотал головой из стороны в сторону, но никак не мог сосредоточится. Женщина с серыми волосами держала его в руках, прижимала к груди, быстро двигалась и бросала вещи куда-то. Это чемодан? Хайтам никак не мог понять, что происходит. Она изредка останавливалась и гладила его по волосам, целовала в лоб, макушку и что-то говорила. Звуки доносились как сквозь толщу воды. Он силился разобрать, что она говорит, но не понимал ни слова. Внимательно смотрел на губы, пытаясь прочесть. Он понял только, что им нужно торопиться и вести себя тихо. Тихо? Куда они сбегают? В окно бьют закатные лучи солнца. На ночь глядя? Что происходит? Он нахмурился, пытаясь распознать в окружающем что-то четче. В поле зрения попадали только знакомые его подсознанию игрушки, любимая детская чашка ручной лепки, ковер на котором он часто игрался с летающим... рунным механизмом? У него был механизм вместо игрушки? Откуда он это знает? Он же ничего не помнил, он и не помнил внешности своих родителей. Он снова поднял взгляд на свою «маму». Они были похожи. Тот же разлет бровей, тот же разрез глаз, та же форма носа, только губы у Хайтама не такие пухлые. У нее были пушистые серые ресницы, темно-серые брови, высокие скулы, пепельные волосы и золотые глаза. Значит цвет глаз ему достался от отца? Малыш, затаив дыхание, пытался впечатать себе в сознание образ этой женщины, запомнить каждую деталь. Мама ласково улыбнулась и приставила указательный палец к губам. Она осторожно приоткрыла деревянные створки окна, так чтобы они не стукнули о стену, прижала его к себе и с легкостью кошки перемахнула через подоконник на улицу. Уже опустились вечерние сумерки и нос щекотал сухой воздух пустыни. Мать потянулась и быстро подобрав чемодан, крадучись, побежала к песчаному склону. Малыш наблюдал размытые очертания пустынной деревни. Он не помнил её. Что это за место? Его родители жили в пустыне? Разве они не были учеными? Мама была подпоясана красным кушаком как любой другой пустынник, а сама укутана в белых разлетающихся одеждах. Длинные волосы были собраны в растрепавшуюся косу, бившую свою хозяйку по бокам от стремительного бега. Сколько так продолжалось? Он не понимал, всё тело будто изнывало от напряжения. Где же его отец? Почему мать одна? Куда она бежит? Вокруг одна сплошна пустыня. Холодно, заложило нос, он сильнее жмется к теплой маме. У нее сбитое дыхание и сердце заполошно бьется. Ее тело уже подрагивает от усталости и всё же она не сбавляет темп. Торопится, быстрым шагом взбивает песок под ногами. У нее стройные тонкие ноги в легких сандалиях, видно, как песок забился в обувь и натер до крови тонкую белоснежную кожу. Такая белая на фоне песков, совсем как луна. Они сделали остановку под одной из скал, в её нише. Время песчаной бури не щадило никого и им очень повезло вовремя спрятаться. Они не стали разводить костер и греться, мама нарезала ему персик и аккуратно кормила по кусочку, сразу вытирая все текущие капли. После спрятала свои необычные волосы в привычный местным народам красный платок, туго обвязала вокруг своей головы и затянула узел сбоку. Она готовилась и дальше бежать, подвязывала легкую одежду и перевязывала ноги. Периодически целовала его в щеки и что-то шептала. Тревога в груди малыша расползалась удушливыми волнами, грозясь вылиться в плач. Мама это заметила и быстро взяла его на руки успокаивая россыпью поцелуев по лицу. Она шептала, что она рядом, что всё хорошо, пока снова не прижала указательный палец к своим губам и забилась к стене. Извне слышалось мычание яков, видимо торговцы, не смотря на бурю, продолжали свой путь. Ребенок силился прочесть по губам, что шептала его мама. Она молилась? Молилась как пустынники, сложив руку в соответствующем жесте, отчаянно шептала что-то на древнем наречье. Кого она звала? О чем молилась чуть не плача? Где они и куда направляются? Вокруг одна сплошная пустыня, одни дюны и барханы, а горизонт скрывает песчаная буря. Единственное что он смог разобрать в этом иступленном шепоте, адресовалась ему «Молчи. Мама тебя очень любит. Прошу, только молчи.» От этих слов стало страшно, он ближе прижался к теплой шее, к нежным рукам, к груди где сбивчиво билось чужое сердце. Он не хочет видеть, что произойдет дальше. Он знает, что рос без родителей. Знает, что они умерли, когда он был совсем мал. Он не хочет знать, что будет дальше. Картинка размазывается, а щеки мокнут. Он плачет, но совсем без звука, еле дыша. Мама собирает губами его слёзы, трет платком его мокрый нос. И что-то шепчет, всё время, безостановочно. Он читает по губам «Мы уже рядом, нам бы только добраться». Где это рядом? Куда они идут? Не лучше ли отсидеться в этой каменной нише?   Малыш не понимает сколько прошло времени, только чувствует, как подрывается на ноги мама и бежит почти что прямо. Его треплет на ее плече. Она накануне укутала его белой тканью, которая теперь щекотала его лицо на ветру. Вокруг сплошная желтая пелена. Он теснее прижался к ней. В какой-то момент мама бросает чемодан и бежит с невероятной скоростью. Он зажмурился и весь сжался. Он не понимает, что произошло дальше. Его швыряет на песок, и он какое-то время летит вперед по песчаному спуску. Вокруг одни дюны, кружит остатки бури, а впереди сияет кристалл над гробницей Алого Короля, над которым в вечном водовороте крутится желтое марево вперемешку с облаками. Это пустыня Коллонад, они с западной стороны гробницы Дешрета - быстро мелькает в сознание узнавание этих мест. До гробницы еще далеко, впереди предположительно обвал в подземелье на нижние уровни в прошлом города. Глаза прикипают к слабо светящемуся бирюзовому кристаллу. Казалось он поднимается ввысь вместе со своей перевернутой пирамидой сверху. Песчано-желтый вихрь над сооружением ускоряется и расширяется, заволакивая всё небо. На периферии сознания Хайтам улавливает как свозь толщу воды крики, лязг железа. Он смог отлепится от земли и из ушей будто достали пробки.   Где-то сзади раздается женский крик. Долгий, протяжный, хриплый, полный боли, плача и животного ужаса. Малыш этого не видит, он видит только как всё ярче и ярче светит кристалл своим бирюзовым светом укрывая всё вокруг.     Хайтам резко просыпается от собственного крика. Всё тело бьет крупная дрожь, руки не слушаются, а мозг отказывается воспринимать что-то кроме сияющего кристалла перед глазами. В ушах до сих пор стоит раздирающий душу на части полный хрипоты крик. Он не слышит как кубарем несется на второй этаж испуганный до смерти Кавех, не видит, но чувствует как тот хватает его в свои руки и прижимает к груди.   Хайтаму казалось он никогда раньше не плакал. Что бы ни случалось, это оправдывалось тем, что это просто жизнь, что всё идет в естественном порядке, что нет смысла в излишних переживаниях, так как есть вещи, которые изменить нельзя. Но сейчас его разбирали истеричные крики, всхлипы, конечности не слушались и дергались в разные стороны. В груди так болело, что еще вот-вот и душа пробьет там дыру как путь на волю. Он потерял понимание где он находится, что с ним. Он мог только звать маму, а под веками всё так и горела картина безобразного кристалла, закрывающим собой всё, весь мир. Его душил комок горечи, отчаянья, желания бороться за иной исход вперемешку со скорбью и осознанием, что мама больше никогда не обнимет, больше не скажет, как сильно любит, больше не поцелует.   Кавех судорожно обнимал и никак не мог успокоить воющего ребенка. Это была не человеческая истерика, так выло раненое животное, так скорбел тот, кто потерял всё. Кавех сыпал поцелуями по щекам, векам, вискам, волосам, шептал "Я рядом. Всё хорошо", но от этого малыш только больше судорожно дергался и задыхался.   Он побежал в ванну, где абсолютно не думая ни о чем окатил себя с ребенком холодной водой с ведра. Малыш резко распахнул большие бирюзовые глаза, глядя на Кавеха. Сознание медленно возвращалось к нему, ужас отступал, а перед ним были полные тревоги карминовые глаза, не золотые. Пшеничные волосы намокли и облепили шею, а блондин тоже судорожно глотал воздух. Откуда только у них такая ледяная вода? Хайтам съежился от холода. Истерика отступала, но он продолжал судорожно всхлипывать и сбито дышать. Он снова поднял глаза на Кавеха и вдруг совсем по-детски ни с того ни с сего расплакался. Обычно, так как плачут дети, с мычанием, всхлипами, зажмуренными глазами. Кавех совсем растерялся, он не знал, как успокаивают детей. Видел, как другие мамы обычно в этот момент начинаю укачивать, обнимать, целовать и пытаться отвлечь внимание.   Кавех обнял одной рукой, а другой завернул их в большое полотенце. Продолжая держать губы на макушке малыша, ушел в гостиную в поисках идей как отвлечь. Он уже готов был сам расплакаться, только бы его маленькое чудо так не горевало. В гостиной не за что было зацепится взгляду, горы книг не отвлекут, свои рисунки тоже показывать было без толку. Тяжелый душный воздух душил его, за день жаркого солнца дом достаточно прогрелся. Открыв окно, чтобы пустить свежий ночной воздух, он затаил дыхание.   - Смотри. - Кавех прошептал на ухо малышу. - В жизни не видел такой красоты.   Хайтам отлепился от чужой шеи и протерев ладошками мокрые глаза уставился в окно. Вокруг их дома летали целым роем кристальные дендро бабочки. Они светились в темноте и медленно плыли по воздуху, маня своими красивыми большими крыльями. Аль-Хайтам тоже затаил дыхание, рассматривая это чудо. В его понимании эти бабочки никогда не сбивались в крупные стайки. Он почувствовал, как к виску прижались горячие губы, а руки бережно прижали его к груди крепче. Он сам неосознанно обнял за шею в ответ. Его сердце всё еще нервно билось в груди, а по телу расплывалась кисельная слабость после сильной истерики. Разум погружался в спокойствие, а душа наполнялась теплом. Они стояли так и наблюдали как в необычном танце кружат бабочки и улетают дальше по своим делам.   Кавех гладил ребенка по спине и прижался губами к его лбу. Что-то в этот момент окончательно сломалось внутри Аль-Хайтама. Ему стало так отчаянно важно это тепло, чтобы эти руки не исчезали и всё время его держали. Чтобы его так ласково гладили, целовали и так бережно прижимали. Это было абсолютно не рационально, глупо, абсурдно, но душа требовала этого тепла. Как если бы у него сейчас это отняли, он бы стал совершенно одинок в этом мире. Он сильнее жался к Кавеху и уже готовился уговаривать его никуда не уходить и еще вот так с ним посидеть. Пытался придумать подходящие слова, правильные аргументы, выстраивал оборону в споре, ведь страх остаться одному клещами держал его душу.   - Всё хорошо, Тами, я рядом. - тихий шепот в темноте ночи и крепкие объятия, Кавех продолжал осыпать его поцелуями, гладил спину и немного покачивался.   Детское прозвище со студенческих лет успокоило. Он его уже очень давно не слышал. Так давно, что даже забыл. Хайтам посмотрел заплаканными глазами на Кавеха, а тот лишь вздохнул и ласково ему улыбнулся.   - Идём сморкаться.   Аль-Хайтам больше не смущался, он полностью доверял своему соседу. И сейчас был готов пойти на что угодно лишь бы и дальше оставаться в его руках.   В ванне была большая лужа, на которую Кавех скинул их полотенце. Он прошел дальше и у раковины очередной тряпочкой заботливо вытирал детские сопли. Что ж, Хайтам всё-таки покраснел, но не издал ни звуку и послушно давил из себя воздух через нос по просьбе архитектора. Его умыли и напоследок чмокнули в щеку. От таких жестов его душа жадно напитывалась нехватающим теплом. И всё же смущение было достаточно сильным, он спрятал лицо в изгибе шеи своего соседа, на что тот тихо смеялся.   В комнате Кавеха на столе уютно горела лампа, повсюду, как и всегда, были разбросаны чертежи и канцелярские принадлежности. Постель была разворошена тоже, как всегда. Кавех наводил порядок во всем доме, но только не в своей комнате. Он называл это творческим хаосом, Хайтам же на это называл его свином. Впрочем, сейчас ему было уютно от этого бардака, здесь теплилась жизнь, как бы глупо это не звучало.   Кавех попытался ссадить его со своих рук на кровать, но Хайтам с тихим "ум" протестующе сжал кулачки на чужой одежде.   - Нужно снять мокрое, не то простынешь. - низкий уставший голос устыдил Хайтама. Он снова сжался, ощущая брошенность.   Кавех быстро стянул с себя и малыша мокрые рубашки и развесил всё на спинке стула. Он отошел к шкафу и натянул пижамную майку. Не прошло и минуты как Кавех подхватил Аль-Хайтама на руки и сам сел на кровать. У блондина уже слипались глаза. Парень завалился назад, в попытке попасть головой на подушку. Вселенская усталость придавила каменной плитой. Даже для него это был слишком насыщенный день. Он печально посмотрел на стол. Там лежал неоконченный чертеж, а ведь он планировал его за ночь закончить. Если получится, он закончит его завтра. Малыш вскарабкался ему на грудь и обмяк, распластавшись. Всё на что еще хватило сил, так это на то чтобы укрыть их обоих одеялом, чтобы окончательно вырубиться. Они оба так устали, что не заметили, как мгновенно уснули.       *** Утро начинается не с кофе. Кавеху трудно дышать. Он хотел бы перевернуться на бок, а то тело как будто затекло, но на грудь что-то давило. Не мог же он спать в обнимку с мехраком? Никогда он еще так не напивался, да и он вообще вчера не пил. В усталое сознание постепенно просачивались воспоминания о вчерашнем дне и только уже Кавех рассчитывал увидеть на себе взрослого Аль-Хайтама, как его постигло… его постигла радость? У него на груди сопело маленькое чудо, настоящее произведение искусства и самое настоящее порождение бездны. Как же он красив пока спит, губки бантиком, щечки торчат, брови не сведены друг к другу, а струятся по надбровной дуге как будто кто нарисовал, черные волосы крупными кудрями торчат во все стороны, а пушистые ресницы подрагивают во сне. Ни одна кукла или скульптура во всем мире не была столь совершенна, как этот малыш. В груди Кавеха стянулся горячий комок и заструился по венам нежностью к этому хрупкому созданию. Ребенок смешно громко сопел, на что он только улыбнулся, ведь его взрослая версия спала абсолютно бесшумно. Даже не знаешь, он просто так глаза прикрыл или спит. Не раз из-за этого Аль-Хайтам бубнел на него. Всё никак не мог добиться уважения к отдыхающим. Улыбка на лице архитектора расползлась шире, он почти невесомо коснулся чужих волос и отвел со лба. Сердце сладко сжималось. Бирюзовые глаза щурясь открылись, настороженно осматривали обстановку пока не наткнулись на карминовые. - Чего пялишься? – на это улыбка Кавеха скисла. Ах да, как он мог забыть об этой пикантной особенности его соседа. Утром он всегда был по-особенному невыносим. С тяжелым вздохом архитектор поднялся, свесил ноги с кровати, увлекая за собой Хайтама. Хайтам же в свою очередь запаниковал. Вполне естественно если на его грубость его здесь оставят. А вот чего-чего, а рук его соседа лишаться не хотелось. Он в панике схватился за майку, уже смелее вскарабкиваясь по чужому телу. Он старательно пыхтел пока пытался устойчиво встать на коленях соседа и доползти до лебединой шеи. Малыш обхватил её и стал оглядываться куда девать свои ноги, он уже одну поднял, размышляя как тут умоститься. Он хмурился и по-хозяйски осматривал просторы, как же оседлать эту шайтан-машину? Кавех же его рукой к себе прижимал? А может он на эту руку сядет? Блондин следил за этими манипуляциями, затаив дыхание и вообще не шевелился. Он как последний идиот радовался тому, что видит и боялся лишним движением спугнуть это счастье. В нем нуждались, так неприкрыто. Да еще кто? Аль-Хайтам. Вечно угрюмый мистер идеальность, мистер морда-кирпичом, мистер независимость от всего и вся. Нуждается в Кавехе. В больном сознании воспаленным от переполнявшего всё нутро счастья билась мысль, что ради этого малыша он готов перевернуть весь Тейват. Хмурый бирюзовый взгляд встретился с осоловелым карминовым. Детские щеки окрасились в пунцовый.   - Ты должен меня держать!   Лучше не думать, чего стоили Аль-Хайтаму эти слова. И так его гордость мучается в агонии. Смущение казалось опять его душит, но упрямство сильнее. Уверенность спорить и отстаивать свое право сидеть на чужих руках поутихло с прошлого дня, сейчас он уже не был готов на любые слова.   Он только начал придумывать почему это Кавех виноват, что Хайтам сейчас в таком положении, как его бережно прижали двумя руками. Это удивило. Так просто? С Кавехом? Который давно глух к голосу разума и поддается только эмоциональному шантажу? Неужели достаточно выставлять требования и его сосед будет всё выполнять? Как он только сам до этого не додумался, в студенческие годы им только так и крутили все вокруг, как бы Хайтам не пытался защитить. Надо будет позже проверит насколько рабочий метод.   Кавех поднялся с постели и пошатываясь отправился на кухню. Неприкрытый зевок блондина вынудил поморщится Хайтама и спрятать лицо у того на груди. Что-то в этом мире неизменно, а конкретно Кавех - ужасен. Особенно с утра. Растрёпанный, забывший о всяких приличиях, вечно бьющийся и спотыкавшийся обо всё. Другими словами, одно из воплощений хаоса, а значит главных раздражителей в упорядоченном мире Аль-Хайтама. Малыш мог только тяжко вздохнуть и морально готовиться к тому что сейчас им будут считать все углы в доме. Хоть бы с лестницы не навернулся.   Блондин двигался медленно и осторожно. Одной рукой он обхватил затылок ребенка, так, про всяк случай. Потому что он себя знал. Знал что если стукнет это чудо, сам себя никогда не простит.   На кухне он ссадил с себя Хайтама на стол, не без трудностей. Эта мелочь напрочь отказывалась отпускать майку, пыхтела, фыркала, но словесно свои действия никак не объясняла. В итоге, Кавеху пришлось выскользнуть из одежды и оставить ребенка наедине с майкой и гневливым сопением. Ему не давала покоя мысль, что же вчера произошло, что так изменило его соседа? Только выспрашивать не хотелось, вдруг случится рецидив и всё такое. Он поставил кастрюлю с кашей на огонек, а сам поплелся в ванну, почесывая большим пальцем оголенную поясницу.   - Кавех…   Он вздрогнул. Это еще что за нотки? Аль-Хайтам умеет просить, а не требовать? Это шутка такая? Кавех резко разворачивается и с опаской смотрит.   - Возьми меня с собой.   Голос ребенка звучит тихо, придавлено. Его щеки окрашены румянцем, губы поджаты, брови нахмурены, руки мнут оставленную майку.   - Нет. - Незамедлительный ответ и быстрым шагом блондин почти убегает в ванну. Сердце у него колотится, а глаза от шока вот-вот выпадут. Это еще что за номер? Он быстро приводит себя в порядок, справляется со всеми нуждами и собирает волосы в неряшливый пучок на макушке.   Хайтам недовольно сопит. Не сработало. Что-то он сделал не так или чего-то не сделал. Эксперимент нельзя останавливать, нужно будет попробовать еще раз. Он ставит локоть на коленку и опирается щекой о ладонь, наблюдая за кастрюлей. Если Кавех еще на пару минут задержится, они останутся без завтрака. Не успевает мысль укрепиться в сознании как на кухню влетает блондин. Легкими движениями как парящая птица, он перемещается по кухне, моет фрукты, чистит, режет, помешивает, накрывает на стол. Раньше Хайтам предпочитал не наблюдать за Кавехом, пока тот занят бытовыми делами, а сейчас просто не имел другого выбора. Он открыл для себя новую грань соседа, вроде бы столько лет знают друг друга но до сих пор есть чем удивить друг друга. - Давай пересажу тебя на книги, как-то не торопишься ты расти. – Малыша резко подхватывают за подмышки и ссаживают на стопку. - Должен за месяц вернуться в прежнее состояние. - Значит месяц? Что ж, это не так долго. Вполне сможем просидеть всё это время в доме. – перед Хайтамом появляется тарелка с рисом и ассорти фруктов маленькими кубиками. Кавех продолжает носится по кухне. - Неужели ты сможешь усидеть так долго взаперти? - Я? А при чем тут я? Сидеть будешь ты. - Как тебе только совесть позволит оставить ребенка одного? - Этот ребенок недавно ушел с поста главного мудреца, как-нибудь уж посидит денек в одиночестве. - А как же детские травмы? Мне будет страшно и одиноко без моего дражайшего шумного соседа. Потом будут одни кошмары снится. - О большем я и не мечтал! - А о чем же мечтал? Как будешь спать со мной в обнимку каждый день, чтоб мне не снились кошмары? Между прочим, ты храпишь, а у меня чуткий сон. Кавех вскинулся и уже готов был зашипеть. Он резко обернулся, мелкая язва с абсолютно постным лицом и вздернутой бровью сидела на стопке книг, скрестив руки на груди. - Займи свой рот полезным делом! – он впихнул ложку в руку ребенка и вернулся к мытью посуды. Хайтам нахмурился. Ложка не ложилась привычно в ладонь, пришлось двумя руками пытаться ухватить комфортно. Он перебирал ее из руки в руку в попытках захватить кашу из тарелки. Лицо хмурилось только сильнее с каждой неудачной попыткой. А после того как весь нос был измазан в каше как и щека, в то время как рот остался сух и чист, он пришел к выводу что и с управлением рук у него явные проблемы. Ребенок тяжело вздохнул и смиренно отложил ложку в тарелку. Минуты очередного унижения близились. Он поднял тяжелый взгляд на спину архитектора. Чего он там долго возится? Кавех усердно отмывал столешницу, пока увидел надо сразу мыть, а то она грязная так еще пару дней пробудет. Посуда вся уже расставлена по местам и можно планировать что приготовить наперед, чтобы не каждый день на кухне возиться. В какой-то момент он осознает активное сопение у себя за спиной и разворачивается проверить Хайтама. Тот сидит сопит, и негодующе смотрит на него. Кавех не сдержался и фыркнул от смеха. Он еще со вчера оставил стопку салфеток под рукой, как раз кстати. - Нечего на меня так смотреть, не я тебя вымазал. – он сжал губы, чтобы ехидно не улыбаться. Наскоро вытерев щеку и особо тщательно маленький нос, парень опять подхватил ребенка за подмышки и усадил себе на бок. Хайтаму не за что было держаться, и он приподнялся, чтобы ухватиться за шею. В какой момент эти жесты стали такими привычными? А близость желанной? Он не хотел об этом думать, возможно как-нибудь позже, но не сейчас. Блондин переставил тарелку на свою сторону стола, уселся на стул и ссадил себе на колени мелкого. Ложка была быстро обхвачена тонкими длинными пальцами. От того с какой противно довольной рожей Кавех отправлял ложку одну за другой в его рот, Хайтам не знал куда деть свои глаза. Торопливо жевал и вообще весь сжался, стараясь не двигаться. Периодически он поглядывал в карминовые глаза, когда его нежно обтирали салфеткой или краем ложки собирали у уголков губ то, что не влезло в рот. Для Хайтама это была неловкая тишина. Он привык к тому, что его сосед не затыкается. Постоянно трещит о чем-нибудь без умолку, разбрызгивает эмоции вокруг. Только не эти последние два дня. С момента его «маленькой катастрофы» Кавеха будто подменили. Он стал удивительно молчалив и трепетно заботлив. Не то чтобы Хайтаму это не нравилось, просто такой резкий поворот выбивал из колеи. Сосед напоследок вытер его перепачканное лицо еще раз. Завершил свое внимание легким поцелуем в щеку. *** Кавех носился по всему дому с ведром воды и тряпками. Он вытер пыль, убрал разбросанные вещи, в том числе стопки книг по всему дому, а теперь тщательно отмывал повсюду пол. Он, видите ли, вычитал в той книжке по воспитанию детей, что обязательным в доме должен быть идеальный порядок. Мол дети часто тянут что-то с пола в рот, как и целиком могут ползать и пачкаться в микро мусоре, а потом заболевать. Теперь это было тщательное выскабливание всего и вся. Хайтам сидел на диване в гостиной, грустно сопровождая взглядом все перебежки соседа. Он и не подозревал, что уборка у того занимает так много времени. Он бы сейчас почитал что-нибудь, но как оказалось он сейчас знает только алфавит Дешрета. Похоже мама его им обучила раньше, чем он научился говорить. В первые пол часа Хайтам пытался успокоить Кавеха и заверить, что ни в коем случае не ест с пола, как и в том, что постоянно моет руки. Разумеется, он не смог убедить соседа прекратить масштабную уборку. Его только усадили на диван и настоятельно попросили не мешать. В голове маленького секретаря была невероятная каша. Многое стоило обдумать и привычно поддать сомнению. Какова вероятность, что то, что ему снилось были реально его воспоминания, а не бред воспаленного событиями мозга? Его мать редко бывала в пустыне, да и с отцом насколько он знал были неразлучны. Да, он не интересовался ими в детстве, когда мог побольше узнать от бабушки. Зачем узнавать тех людей, которых даже не помнил? Пусть они и родители, они приходились ему чужими людьми, которых он не знал и не помнил. Зачем ему расспрашивать о них? Лишняя суета, бессмысленная информация. Так он думал много лет, до сегодняшнего дня. Сон был настолько ярким, настолько реалистичным и ощущения, все они были настоящими. Он чувствовал, как его обнимают, чувствовал мягкость губ на себе, чувствовал сладость персика, чувствовал текущие чернила по рукам, чувствовал жар солнца и порывы ветра с песком. Может это чужие навязанные ему сны? В конце концов, Сновидец недоработанная модель, разработку которой так и не одобрили. Пусть его и делали студенты-недоучки, но результат, как говорится, на лице. Мысли опять сплетались в вязкий клубок, выстроить всё в единую нить не получалось физически. Ему было неуютно, дискомфортно сидеть одному, хотелось снова вернуться в теплые руки с чувством защищенности. А этот белобрысый идиот носится как ужаленный повсюду, никак не успокоится. В дверь постучались и Кавех слетел со второго этажа с грацией монштадского кабана. Хайтам слышал только звуки голосов за дверью, но разобрать о чем говорили не мог. Через пару минут на стол шлепнулся бумажный пакет с бумагами. Похоже это были документы с академии. - Это тебе принесли, но ты сам понимаешь… - Да, месяц это точно подождет. Хайтам сверлил взглядом своего соседа. Внутри него боролись смущение с потребностью. Горячий комок ворочался в груди, брови хмурились, губы поджимались. В жизни он так много таких ярких чувств не испытывал как за эти два дня. Кавех на него смотрел вопрошающе, кажется у него скоро будет на лбу бегущая строка что он чего-то хочет. Так не далеко и до открытой книги для всех вокруг. Пауза затягивалась, молчание уже тяготило. Блондин вздернул бровь и не дождавшись какой-то реакции уже собрался уходить, как Хайтам решившись вздернул руки вверх к Кавеху и пару раз сжал пальцы. Этот жест занял слишком много моральных сил у маленького секретаря, в приступе стыда он закрыл глаза. Впрочем, Кавех понял всё верно. Сосед не сдержал своей улыбки, и чтобы окончательно не добить Хайтама спрятал ее у того в макушке. Ребенок уже привычно обвил своими конечностями и прильнул к груди. Пару секунд унижений стоило того, снова тепло, снова не одиноко и спокойно. В душе непроизвольно воцаряется порядок, успокоение от постоянно мельтешащих смятений. Кавех только тяжко вздыхает, планируя свои действия дальше. Что он вообще сможет делать по дому одной рукой? Скорее нужно как-то закрепить ребенка на себе, раз уж тому так этого не хватает. Хотя кому этого еще больше не хватает, тот еще вопрос. Каждый раз от таких мгновений душа архитектора сжималась в щемящей нежности. Наконец-то кто-то в нем так открыто нуждается, его существование не бессмысленно.