Без утешения.

Есть вещи, о которых принято молчать. А если ещё тише, то не скрипнут даже половицы. А если закрыть при этом рот, давясь собственной слюной, то не стукнет об стенку кровать. И если придушить в себе всё живое, то будет даже терпимо смотреть в глаза, но они слишком родные и слишком запретные для подобных взглядов. Взглядов, которых он не отрицает. Которые принимает. Которые просит. Нарушение? Слишком слабо. Девиация? Чересчур грубо. Грех? Смешно. Нет такого Бога, который смог бы полюбить этот мир. Если бы он существовал, то не позволил бы случиться ни секунде из того, что существовало в их жизни. Есть те грани, которые чрезвычайно трудно не заметить. Они начинаются на вопросах и стираются на действиях. Между спасительными объятиями отца и сына есть разница, когда ладонь опускается чуть ниже. Шутки испаряются, вместе с ними уходит безопасность. Ладонь сдвигается немного, ложится на затянутый армейский ремень, обхватывает иначе — и наступает пропасть. В родительских мыслях миллиарды вопросов. Миллиарды картин. От приличных до немыслимых, но уже неопровержимых. — Родственники так не делают. Джон садится напротив старшего сына и складывает руки в замок. Дин воротит нос, делая вид, что всё также хорошо, как и раньше. В комнате немного душно, и от этого становится лишь хуже. — Не делают как? — парень решает сыграть, и Джон едва удерживается от желания цокнуть и схватить его за шиворот рубашки. Его рубашки. В глазах сына он видит целую уйму эмоций, но самая катастрофичная — отрицание. От неё никуда не скрыться, как ни крути, и Дин вертится, как уж на сковороде, не желая признавать очевидных проблем. Но и Дин — не единственный в этой ловушке. Джон притворяется, что отвлекается на бушующую за окнами грозу. Сэма дома нет, и это радует — он остался у подружки. А с другой стороны — всё просто отвратительно. Дину всегда становится скучно, когда на него не обращают внимание. Когда отец перестаёт смотреть, следить или говорить с ним. Но в то же время — ему становится не по себе. — Я не делал ничего такого. — теперь в ход идут оправдания, но даже для восемнадцатилетнего парня они звучат удручающе, словно ложь непродумана, сказана просто для факта. И к этому Джон привык. Есть вещи, которые не помогают даже самым искушенным лжецам, коим и был его сын — на отце он оттачивал навыки. — А что, по твоему, ты сделал? — спросил отец. Дин посмотрел на него, подняв брови, но затем опустив голову и ткнув язык в щёку. Он пожал плечами, толкнув ногой стоящую под кроватью бутылку из-под пива. — Я пустил руку тебе под футболку. Признание прозвучало тише, чем укор до этого. Более того, оно окрасилось неожиданным смятением и интимностью, от которой по спине старшего пролетела череда мурашек. — Зачем ты это сделал? — Я не знаю. — Это не могло выйти рефлекторно. — настоял Джон, и Дин вслух прыснул, проговаривая слово за словом, и с каждым из них становился всё тише и тише. — Просто. Так. Вышло. Этой фразой, как, вероятно, казалось Дину, можно было оправдать всё на свете: начиная от падения метеорита на целый Канзас, и заканчивая грёбанным поцелуем родного отца. От мысли об этом Джон дёрнулся, будто его ткнули под рёбра. Спустя пару секунд тишины Дин поднял взгляд и всмотрелся в отца. Тот уклонился от ответа, потирая ладонь об ладонь. — А почему не спросишь о том моменте? — спросил сын таким укромным шёпотом, что теперь и старший оказался пойманным. — Хочу понять, откуда всё берётся. — Если бы я знал. — Дин поднимается с места и пинает ещё несколько пустых бутылок. Он проходит по комнате туда и обратно, растрёпывая волосы и одёргивая полы рубашки. За окнами становится шумнее, и Джон понимает, что всё идёт против него. Он поднимается следом, будто чем-то может помочь, но в итоге просто перехватывает запястья сына. Он поднимает их так, чтобы они оказались на уровне лиц, и смотрит на Дина с вопросом. Он знает ответ, всегда знал, но решал именно Дин. Если бы не Дин, то этого бы никогда не случилось. Но это случилось, и оправдания не существует. Оно есть лишь для тех, кто его ищет. А Дин ищет безопасности. Ищет в нём опору и опеку, ищет крепкие объятия и непростительную тишину. Дин прижимается, и Джон не может сопротивляться. Раньше мог, а теперь — всё. Он обнимает парня за спину, жмёт его ближе, давит пальцы в кулак до тупой боли. Обреченно выдыхает Дину в шею, замирает в этих странных, совсем правильных объятиях с неверными значениями. В первый раз было страшно. Именно так — до ужаса, обледенения. Губы казались мягкими, но хотелось оторваться. Хотелось умыться, напиться и запереться. Дин попросил сам, взял — тоже сам. Взял и поцеловал. Джон никогда не привыкнет к этому — никогда в жизни, никогда и в смерти. Есть моменты, к которым ты не готов и не сможешь подготовиться. Любовь — не охота. Любовь — не война. Дин уже давно носит его футболку, оставшуюся со Вьетнама. Давно следит за ним не так, как должен. Есть вещи, с которыми мириться бесполезно. Есть ладони Дина, обнимающие за шею и тянущие к себе. Есть губы, раскрывающие в просьбе продолжить. Есть воля Джона — и она ещё держится. Он медленно нажимает на грудь парня, прижимая его к стенке и не позволяя двинуться с места. Остаётся лишь медленный, тягучий поцелуй, греющий последствия до немыслимого накала. Есть вещи, о которых нужно говорить шёпотом. О которых не нужно даже переглядываться. О которых никто не должен узнать. Дин никогда не спешит. Он боится, но продолжает настаивать. Он пускает руку по груди отца, сгребает футболку и выдыхает в его рот. Джон знает, что это значит — и это просто катастрофа. Это знак остановиться. Красное полотно перед глазами, треск сухих веток в кромешной тишине. Это очередная грань. Сплошная чёрная линия. Но почему-то он не останавливается. Дин, не встретив сопротивления, прерывает поцелуй и наклоняет голову. Он, раскрасневшийся и с блестящими глазами, выглядит слишком отрешенно — и это ему идёт. Парень путает пальцы в волосах отца, тянет его к своей шее и захлебывается воздухом, когда его кожу захватывают в поцелуе. Щелчок — и свет в комнате погасает, а звуки становятся громче в несколько раз. Слов больше не существует. Не существует и утешения. Никогда не будет.