Вызов

      — Я закончу разработку в ближайшие пару дней.       Отточенный голос механика после гудков доносится, словно заготовленный автоответчиком текст. Мортефи ненавидел телефонные разговоры. Они всегда сулили лишь одно — уменьшение количества свободного времени в и без того коротких сутках. Усталый вдох прогоняет затхлый воздух по грудной клетке. Он явно не смотрел на вызываемый номер.       Динамик проигрывает голос собеседника. Генерал растягивает губы в вожделенной улыбке.       — Не торопись. Я дам тебе всё, что нужно.       Стрелка часов отсчитала сорок три минуты после полуночи. В стерильном помещении, несмотря на прохладу и чистоту, было невыносимо душно. Один звонок, пара фраз, осознание — и все отложенные допоздна дела растворились в мягком направляющем голосе Цзияня. Горячо.       — Всё, что нужно… — протянул Мортефи, внимая приказам старшего по званию.       — Ты снова задерживаешься, — Цзиянь делает вид, будто совершенно ненарочно сбивает дыхание, вынуждая лёгкие выхватывать кислород чаще. Громче. — Я соскучился.       — Я слышу.       Мортефи сохраняет лицо. Испытывает выдержку: что воинскую, что собственную. Цзиянь звучит до одури похотливо, а невозможность лицезреть друг друга лишь подогревает интерес. Резонатор не из тех, кто выбирает действовать вслепую. Привычки бойца приказывают сначала оценить обстановку, здраво взвешивая любое решение. Но, о небо, это — совершенно не тот случай. Цзиянь не боец. Цзиянь любовник.       Мортефи с удовольствием бы избавился от назойливой звонилки — каждый гудок этого устройства вынуждает его оставаться в четырёх стенах всё позднее и позднее. Может, стоило бы избавиться не от телефона, а от количества людей, которым что-то надо. Но увы — это перечит закону. Остаётся стиснуть зубы и продолжить дело.       А военачальник Полуночных Рейнджеров был отнюдь не таким частым телефонным гостем Мортефи. Ему и не нужно было, возвращайся его дорогой доктор домой вовремя. Нет, у них своя идиллия. Просто заёбывает работать и жить на кого-то, а не на себя самого.       — Забыл, что было в наших планах?       Мортефи кривит брови в виноватой гримасе.       — Прости.       — Ну-ну. То, что ты не дома, немного усложняет ситуацию, но никак её не отменяет.       — Цзиянь-…       Облажался: нечего было торчать в своей коморке невесть до скольких. Клясться готов — механик ни за что не желает прекращать их маленькую игру. У них обоих всегда слишком мало времени. Войны, стихийные бедствия, апокалипсис — всё и сразу. В его распоряжении лишь отдавать приказы и жертвовать всем, что дорого. Утомляет. Адски утомляет. Поэтому сейчас Мортефи замирает, наслаждаясь сладкими нотами повелительного тона.       А планы-то были… И этот вечер должен был принадлежать лишь им двоим. К сожалению, от него остались лишь фантазии и плотские желания, кои генерал был намерен утолить в любом случае. Таков устав: приказ должен быть выполнен вне зависимости от обстоятельств. Цзиянь не станет отступать от своего же приказа.       Он жадно смачивает потрескавшиеся губы языком. Шепчет. Изводит.       — Соскучился… — сбито выдавливает учёный.       — Я знаю. Я тоже.       Будь Мортефи дома, как изначально было поставлено перед фактом — он бы млел под крепкими руками генерала. Он бы позволил себе прильнуть ближе — тело к телу. Позволил бы оставлять отметины на длинной шее, между сплетениями синеватых вен. Позволил бы чувствовать, как под пылающими губами пульсирует плоть. Позволил чувствам приобрести форму голоса, истекающего стонами и блаженством. Позволил всё, и даже больше.       Сейчас же он сдавленно мычит в трубку. Перекатывает меж полосой зубов нижнюю губу, слушает и играет рукой со своим членом.       Они почти не разговаривают. Врач лишь слышит хриплый тембр, мокрый звук трущейся кожи и дыхание.       Этого недостаточно.       Учёный захлёбывается в своих же ощущениях. Изо рта вылетает какая-то неразборчивая брань вперемешку с протяжной нуждой. Нуждой большего, чем какой-то сраный звонок. Только вот кое-кто сам виноват в своих проблемах. И, вероятно, в проблемах возлюбленного. Своеобразное наказание за эдакий разлад общего настроя — в следующий раз будет более точно рассчитывать свои планы. И на работе, и после работы.       — Не смей останавливаться, — отдано чёткое наставление. Кажется, механик напрочь забыл, что имеет дело с генералом. Своим генералом. Накал оставляет разум где-то на грани бессознательного.       Он тихо скулит. Не то, чтобы боится кого-то потревожить — звукоизоляция в помещении в порядке. Да и в такое время в исследовательском центре вряд ли найдётся какой-то сумасшедший, помимо Мортефи. Он просто почти не бывает громким. Если привычные компульсии в виде щелчков зажигалкой или кнопкой механической ручки способны сдержать наплыв эмоций, то в сексе он обнажён. Не только физически. И здесь уже компульсии приобретают иной характер: поглаживания по волосам, спонтанные прикосновения, поцелуи, укусы. Сейчас этого так недостаёт…       Расстояние лишало такого удовольствия. А щёлкать кресалом — совершенно не то. Но пальцы рефлекторно сжимают ладонь в кулак, хватаясь за подлокотник. Поначалу Мортефи оглаживал твердеющий член прямо через одежду, невзирая на неудобства. Но Цзиянь явно решителен. Бес дёрнул не дожидаться момента, когда механик вернётся — таковой и вовсе мог не наступить. Следовательно, мотивация лишней не будет. А его голос ничуть не менее умелый, чем руки.       Но этого мало.       Всего мало.       «Не смей останавливаться», — и Мортефи не желает больше держать мнимую власть над своими чувствами. Мужчина охватывает ствол у основания крепче. Дразнит. Двигается вверх невыносимо медленно, задерживаясь у влажной головки. Пару круговых движений — пальцы скользят вниз. Повторяет. Затем быстрее.       — Пожалуйста…       — Давай же.       Раскрепощённый стон служит своеобразным завершением сего небольшого перформанса. Ночь ещё не закончилась. А рабочие часы давным-давно переросли в сверхурочные. И нарабатывать больше доктор не намерен.       Урок усвоен.       — Я скоро буду, — выдыхает механик, убирая непредвиденный беспорядок.