Договор. Шанс на любовь.

Саша стоит в проёме, облокотившись о дверной косяк, пристально наблюдает за Катей, которая спокойно варит кофе, тихо напевая себе под нос какую-то прилипчивую мелодию. Воропаев не может оторвать взгляд от заманчивой картины, представшей прямо перед его глазами. Катя, в одной черной рубашке на голое тело. Его рубашке. С абсолютно ничем неприкрытыми ножками, очень хорошенькими, сексуальными ножками. Саша слегка залипает, скользя взглядом по изгибам её тела. Совершенна. Желание прикоснуться, ощутить её аромат, провести ладонью по нежной коже, задирая полы рубашки вверх, становится настолько сильным, что удержать себя на месте просто невозможно. В два шага он оказывается возле неё, исполняя желаемое. Катя успевает только вскрикнуть: - Саша! – от неожиданности, а он уже ведёт пальцами по её бедру. И целует, не давая опомниться. Зарывается рукой в пушистые волосы, крепко удерживая, углубляя поцелуй. Проводит рукой по напряженному животу, пробираясь всё выше, пока не обхватывает ладонью упругую грудь. Он так возбуждён. Сейчас ничто не способно оторвать его от любимой женщины. Она цепляется за его плечи, вставая на носочки. Ей явно немного неудобно, всё же он выше ростом. Он ощущает жар, исходящий от её тела, сквозь тонкий слой ткани между ними. Мешает. Саша скидывает со стола стоящие там и хорошо, что пустые чашки. Усаживает на него Катю. Теперь целовать её гораздо удобней. И он целует, целует медленно, тягуче. Проходясь языком по чужому язычку, заигрывая, посасывая то верхнюю, то нижнюю губу. Рубашка всё еще мешает, хочется быть ещё ближе. Воропаев отстраняется на мгновенье, но лишь для того, чтобы дёрнуть полы рубашки в разные стороны, обнажая столь желанное тело. Катя стонет так сладко, её руки гладят его то по груди, то переходят на спину, прижимая Александра к разгорячённому телу. Невозможная, желанная, любимая женщина. Саша покрывает поцелуями её плечи, Господи, кажется, у него появился фетиш на её плечи. Ласкает рукой её грудь, другой же медленно скользит вниз, туда, где сейчас очень мокро и горячо. Медленно кружит пальцами, периодически проталкивая их внутрь. Сгибая и разгибая их внутри, слушая как ещё сильнее сбивается её дыхание. Собственное возбуждение уже причиняет боль, но он терпит, желая довести её до края. Чтобы она потеряла голову от удовольствия. И лишь когда она начинает его умолять: - Хочу тебя внутри, Саша. Пожалуйста. - Он сдаётся. Стягивает спортивные штаны, и одним резким движение входит в неё до упора. - Дааа – на выдохе, запрокинув голову, стонет она. Впиваясь ногтями в его спину. Боль, смешанная с удовольствием, адский коктейль, разгоняющий по венам адреналин. Он хотел бы быть сейчас понежнее, но желание обладать слишком велико. Его выдержка подводит его, стоило Саше оказаться внутри неё. То, как её горячая плоть обхватывает его член, сжимая, окончательно сбивает Воропаевский самоконтроль. И он трахает её, движется быстро и размашисто, насаживая до конца, крепко удерживая её за бёдра. Пот катится градом. Ещё чуть-чуть, он уже чувствует подступающий оргазм. Катя уже не стонет, просто запрокидывает голову в безмолвном крике и сжимает его внутри так сильно, что толкает его за край. Твою мать! – сердце бешено стучит, отдаваясь эхом где-то в районе виска. Во рту настоящая сахара. Саша медленно осматривается. Твою-то мать - бьётся в его голове, пока на пижамных штанах расползается мокрое пятно. Так он не просыпался уже лет пятнадцать, наверно. Как мальчишка, ей богу. Он прячет лицо в ладонях. Докатился. Когда дыхание более-менее приходит в норму, он идёт в душ, заснуть после такого он навряд ли сможет. На часах четыре утра. Уже сидя на кухне и потягивая кофе, он вспоминает вчерашний день. - Сын вашей подруги Пушкарёвой случайно не от моего брата? Так, что ли? – слышит он голос Киры, едва успев открыть дверь. Мозг не сразу осознает фразу целиком, выхватывая лишь отдельные слова – Сын, Пушкарёвой, моего брата. - Что? – вырывается у него. Он хватается за косяк, пытаясь удержать равновесие. У него чувство, словно кто-то хорошенько двинул ему под дых, выбивая из груди весь воздух. Саша тянет галстук, ему нужен воздух. Вдох, выдох. - Саша? - Кира смотрит на него так испуганно, что приходит понимание её слова - это не шутка. Но он все равно просит: - Повтори. - Я видела Пушкарёву. У неё сын. Он похож на тебя. Ему где-то три. – каждое слово, словно гвоздь в крышку его гроба. Осознание просто убивает, ломая его. - Дурак, боже, какой же я дурак. Чёрт, чёрт, чёрт. – Саша ходит из угла в угол, костеря себя за идиотизм, за глупую ревность, за собственную вспыльчивость. Вот что ему стоило тогда остаться и поговорить? Не смог. Сбежал. И даже то, что тогда, смотря на них, он чувствовал, как умирает от боли, его не оправдывает. Что испытала она, оставшись одна, беременная? Сейчас он ненавидит себя за трусость, за жалость к себе, за то, что не подумал о ней. Как он вообще мог подумать, что она будет счастлива со Ждановым? Разве он плохо его знал? Он сам, сам придумал, сам поверил, какой же он дурак. Господи, как же он виноват перед ней. У Кати ребёнок, то, что это его сын, он уверен на все сто. Катя не та, кто будет скакать по чужим постелям без разбора. И осознание того, что он из-за своей глупой ревности едва не потерял её, их насовсем, накрывает его таким чувством вины, что хочется удавиться. И всё, что его теперь волнует это как найти её и вымолить прощение. - Значит всё-таки твой? – сестра смотрит на него с такой жалостью. Ответа ей не требуется. - Где... – голос хрипит – где конкретно ты её видела? - Думаю если ты хочешь её найти, стоит поговорить с Зорькиным. Они же друзья. Он наверняка знает и её адрес, и телефон, но Саш… Ты знал? - Если бы знал, ты думаешь, я бы уехал? – Кира лишь кивает в согласии. Если раньше Саша думал, что прошедшие три года были целой жизнью, то теперь он был абсолютно с этим не согласен. Выйдя от Киры, он направился в кабинет к Зорькину, вот только того на месте не оказалось. Обеденный мать его перерыв. Именно этот час, пока он ждал его возле кабинета, подпирая собой одну из стен, теперь казался ему вечностью. Стоило Зорькину показаться ему на глаза, как Александр отлип от стены и двинулся в его сторону. - Поговорим. – даже не поздоровавшись сказал Воропаев. Николай окинул его каким-то странным взглядом и кивнул на дверь: - Заходите, Александр Юрьевич. - Где она? - Я так понимаю вы о Кате? – Николай даже не смотрит на него. - Да. - Зачем вам она? - Николай Антонович, не стоит меня злить. Вас происходящее абсолютно не касается. – почти рычит Воропаев. - Касается, Александр Юрьевич, ещё как касается. Катя мой самый близкий человек. И по вашей милости она пролила достаточно слёз. Я повторяю свой вопрос – Зачем она вам? - Я люблю её. – признание легко слетает с его языка. – Я хочу… Я знаю, что виноват. Я понимаю, что вряд ли заслуживаю прощения, но оставить всё как есть, даже не попытавшись исправить, я не могу. Все эти годы я словно горю заживо, и никак не могу сгореть. Все эти годы я думал, что она счастлива. Думал, что больше ей не нужен. Умирал без неё, каждый божий день и всё никак не мог сдохнуть окончательно. - Так что же изменилось? – теперь Николай смотрит ему прямо в глаза. - Теперь… Теперь я знаю, что у неё есть ребёнок. Мой ребёнок. А значит, возможно, в её сердце найдётся место и для меня. И я буду полным кретином, если не попытаюсь стать частью её жизни. Николай всё ещё смотрит на него, поджимая губы, что-то решая для себя. Затем берёт ручку и пишет. - Вот – протягивает он Воропаеву вырванный из блокнота листок, - это её домашний адрес и адрес её кафе. - Спасибо – говорит он, пряча бумажку во внутренний карман. - Не за что. Это не ради вас.