Исступление

Настоящая страсть есть сумма двух недоразумений (с) Джезуальдо Буфалино

      Под покровом глубокой ночи в Койене все ученики и магистры уже давно спали. По крайней мере должны были. Лишь в одной комнате слабо горел свет. В комнате, где под влиянием бесконтрольного воображения создавались шедевры. Хотя называть их таковыми никто не спешил, потому что воочию видели сие творения лишь пара глаз. По заверениям общества всё опасное, особенно искусство, должно было быть спрятанным в чулан и быть запертым за семью печатями. Такая нерушимая простая истина стала во главе всего Храма. И только один человек считал способность творить запредельные вещи "даром". И ради него Хвэй отпирал свой собственный чулан по ночам, выпуская наружу немыслимые понятия и представления, что из-под кисти выходили законченными, живыми, трепещущими образами.       Движения, жесты, взгляд этого человека рядом – всё это в нём было свободно с жёстким принятия самого бытия. Таким пространственно недосягаемым, словно перед тобой был вовсе не живой человек. А возможно ли такое? Хвэй уже не в первый день задумывался, а не вёл ли он задушевные беседы с проекцией собственного воображения, которая очерчивала его тёмные желания бессознательного. И наверное так и сошелся бы на этом, если бы другие ученики храма искусств не здоровались с его "объектом" подсознания, пожимая ему руку, обдавая приветственной улыбкой и восклицая его короткое и приятно влетающее в уста имя: "Джин".       Хвэй смотрел на Джина с улыбкой совершенно другой – слегка волнительной и вовсе неуместной. Ловил каждый прищур его зорких глаз. Вёл взглядом по изгибам широких плеч, представляя как эта форменная мантия скрывает обтянутые кожей плечи, предельно идеально симметричные. В глазах Хвэя весь образ "нового ученика" вообще представлял собой единый идеал. Утончённый, правильный и такой недосягаемый. И это так громко разбивалось волнами надвигающегося волнительного шторма в голове. И так мелкий непрочный корабль терпел крушение раз за разом после нового ремонта под бушующим натиском погоды, имя которым было всегда одно – Джин.       Это было и якорем и погибелью его.       Каждый раз, когда создавались картины, в сознании ютился лишь один образ: тёмно-алый цвет глаз ныне красовался почти на любом портрете, тонкая шея с объёмным кадыком виднелась дальше, а фигурные, словно слепленные из глины умелым мастером, пальцы шли в завершении облика. Хвэй мыслил образами, впитывал в себя всю гамму чувств, переживал внутри настолько сильно, что раз за разом комкал холсты, перечёркивая их внушительными чёрными мазками. И каждый раз, когда он закрывал глаза, только что испорченный портрет представал на обратной стороне века самым ярким выжженным пятном. Сердце билось в приступе, дыхания не хватало, а руки в полнейшей тьме творили то, что невозможно было сотворить обычному человеку. Это изнуряло, это высасывало все соки, это не давало покоя и завершённости.       — Может отдохнёшь?       Как всегда тихий, густой и бархатный голос раздавался размеренно где-то позади. Как дымом обволакивал. И как всегда именно в тот момент, когда это было нужно меньше всего.       Нужно было сильнее всего. Вся гамма красок. Весь отзвук, собранный в тишине комнаты, как тяжёлая капля воды по металлическому полу. Такое необходимое как глоток воды живому существу.       — Сейчас не время.       Враньё. Сам же знал, что это наглое враньё. Знали оба.       Из-под полуприкрытых век взгляд выцепил лишь край полотна. В слабом освещении нескольких свечей было непонятно видение ли это ещё или уже реальность. Как всегда на грани. Как всегда опасно блуждая по канату. Как всегда в шаге от бесконтрольного потока, который врывался в мир смертоносно.       — А мне кажется, как раз наоборот.       И хоть затуманенный взгляд искажал картинку, ощущения не могли дать сбой. И они сейчас сковывали дыхание до невозможного предела. Потонуть в собственной фантазии от переизбытка чувств уже не казалось чем-то непосильным.       — Дыши.       Невозможно. Неправильно. Недопустимо.       Мягкие прикосновения прохлады к запястьям ни капли не отрезвляли. Они тянули ещё ниже в мокрый колодец с призракам.       Утонуть в грязной воде, будучи покрытым пиявками и слизью. Захлебнуться. В один момент. Чтобы перестать чувствовать всё настолько ярко.       Дышать.       Сомкнуть дрожащие запястья на чужих руках.       Откинуться назад.       Не открывать глаза. Не открывать глаза! Не сметь разжимать веки!       Смешок раздался над ухом. Разрозненные мысли пролетали над головой, касаясь её в безмолвном крике "ну вот опять". Снова и снова за постижением безумия пойманный в вечернем смятении. Снова и снова в нескончаемых временных рамках уробороса. Всё одно и тоже. Но сейчас как будто совершенно иное.       Хвэй моментально раскрыл глаза, пытаясь сфокусироваться на источнике света впереди. Так внезапно ошеломительно почувствовал мокрый поцелуй у кромки ключиц. Едва держащаяся на кончиках пальцев кисть выпала, окрашивая часть пола красным. Казалось, что краски слишком много: весь пол теперь был залит свежей кровью. Так не должно быть, почему её в избытке? Хвэй дышал прерывисто, ощущая на кадыке пальцы, перебирающие каждый изгиб, оставляющие еле заметные лунки от ногтей на коже. Чувствовал каждый лёгкий поцелуй, что губами-бабочками слетал с обнажённых плеч. Переживаемая гамма эмоций заставила толкнуться назад, обмякнуть в этих сильных руках. Позволила отдать всего себя в бездну.       В колодце не призраки. Он это знал. Там бездонная чёрная пропасть, в конце которой водоворот самой настоящей пустоты.       Под бёдрами чужие крепкие ноги: оба приземлились на софу позади мольберта, и Джин не отпускал его ни на секунду, всё так же грея дыханием шею, уткнулся носом в щёку, периодически прикасаясь к ней отрывистыми поцелуями. Его губы такие тонкие и совершенно ничего не выражающие в повседневности, а сейчас с налётом даже какой-то злой страсти терзающие упругую кожу. Чудилось, будто кожа эта немедля расплавится или это просто сам Хвэй стал внезапно таким гиперчувствительным?       У него перед глазами пролетали мириады звёзд и комет с огненным шлейфом. Они неслись прямо на его небольшое судно, бороздящее разум по волнам безумной качки, разрывая небеса как ткань мироздания.       — Расслабься.       Проворные руки расстегнули мантию до конца, откидывая полы и оголяя сухой поджарый живот, спускаясь ниже, подцепляя кромку штанов. Туда, где жаркое семя готово было вырваться от любого неосторожного прикосновения.       — Остановись…       — Не интересует.       Отрывисто. Нагло. Так же резко как и движение руки по всей длине. И совершенно обратно полярно мягко ощущалось шевеление второй руки на груди, с которой так и хотелось переплестись пальцами, вести по выступающим рёбрам, задевая соски. Быть единым. Быть целым. Быть. С ним.       Глаза закрылись под густой вздох. Как будто во рту было слишком много воды из бездонного колодца. Корабль в голове – этот нерушимый оплот разума – снова тонул, теперь от врезавшейся в него кометы, что упрямо летела по небу так долго к цели. Хвэй чувствовал как постепенно захлёбывался. Давился воздухом, сжимая пальцы Джина на своём члене почти до хруста. В его миниатюрной вселенной взрывалась сверхновая.       Невыносимо.       Невыносимо было смотреть на обломки уже трезвым ничем не затуманенным взглядом, который почти моментально вернул реальность на значимое ей место. Агония закончилась так же быстро, как и началась. Хвэй ненавидел это чувство тотального опустошения.       — Это было вовсе не обязательно…       — Говори громче, ничего не слышно.       Хвэю ничего не оставалось кроме как издать хриплый смешок. Так всегда. Развороченная бездна пустоты – это был не Джин, а он сам. Это его личная греховная усыпальница, образы внутри которой готовы уничтожить весь мир. Им бы только толчок, малейшую искру, и беснующийся пожар уничтожил всё на своём пути. И каждый раз ходя по грани, Хвэй был благодарен за сей "благородный" сдерживающий порыв от единственного понимающего его человека.       Благодарен тому, чьи руки он готов гладить все ночи напролёт. Тому, чьи губы он будет целовать в пелене багряного заката. Тому, идеи которого он готов разделить напополам, воплощая в самые необычные картины. Тому, за которым он пойдёт и дальше в любые двери. Тому, кто рядом сейчас, сжимает в объятиях, будто защищая от склочного протестующего против них мира. И только ему одному хочется прошептать лишь одно тихое "спасибо", разделяя вечность зияющей бездны пустоты.