без пяти минут в другой вселенной.

Пять минут на прощание, на молчание — вечность,

Чемоданы забиты общим прошлым с тобой.

Я смотрю на часы — они все бессердечны,

Но мне жизни не хватит признаться: ты — мой.

Джисон беззаботно болтал, а Минхо глядел на его пальцы, жмущие сигаретные бока, и не мог разобрать ни слова. Старательно вслушивался, но навязчивое «ещё пять минут» в затылке было громче. Оно повторялось, рикошетило от костей черепушки, скакало по ладам.   Ещё пять минут.   Ещё пять минут.   Ещё пять минут, и закончится.   Ещё пять минут, две синхронно тлеющие сигареты, и больше не видеть, не касаться, не вдыхать запах, не говорить. Больше не приезжать в ночи на кофе с пельменями, не смотреть вместе плохие ужастики во имя святого кринжа, не кричать во весь голос песни в машине.   Оно ведь у взрослых так принято: принимать правильные важные жизненные решения и от них страдать? Минхо не так давно взрослый, он пока не в курсе.   Ему бы чуть более взрослого взрослого, чтобы объяснил, как они, эти взрослые взрослые, с таким дерьмом справляются. Как отрывают от себя людей с мясом, а потом улыбаются, будто и не было. Как гордятся успехами, которым цена — сквозная дыра в груди. Там, может, руководство какое есть, типа, трёхтомник «Как не ёбнуться, когда ты повзрослел: руководство для чайников»? Минхо разорился бы (цены на книги нынче те ещё) и купил себе обязательно в качестве настольной книги. У кого-то Библия, а у него была бы вот эта. Читал бы денно и нощно, хрустел страницами каждую свободную минуту, давился советами этими, но глотал через силу.   А Джисон так улыбается, будто совсем не расстроен. Будто через пару часов Минхо не угодит в зловонную пасть самолёта и не исчезнет там насовсем.   Но он ведь исчезнет.   Его выплюнет наутро пережёванного в другой вселенной, а Джисон останется в этой. Останется тут, в городе, слепленном из старого кирпича и общего прошлого. Навсегда останется.   Наверное, Минхо слишком драматизирует. Видеозвонки просто существуют, а другой самолёт в своём брюхе легко принесёт его обратно в эту вселенную, если захотеть. Но это сложно.   Во взрослой жизни всё так ебейше сложно.   Нужно хвататься за возможности, чтобы не выбросило на обочину; расти, двигаться куда-то, вечно суетить то там, то тут; создавать себе проблемы, чтобы потом их решать — иначе смысл жизни пропадёт.   А Минхо хотелось бы просто быть с Джисоном. Сидеть с ним рядом бесцельно, бессмысленно и бесконечно. Упустить все блядские возможности, пропустить это «время свершений», быть никем и ничем, но с Джисоном. Просто быть с Джисоном.   Ещё четыре минуты.   Минхо затянулся, в очередной раз пытаясь уловить хотя бы кроху смысла из слов Джисона, но без толку. Только его пальцы, жмущие сигаретные бока, чуть размываются от влажной плёнки на радужке.   Минхо обещал себе не плакать, и он не будет. Ему нельзя — он взрослый. Ему нельзя быть слабым и трусливым, нельзя кричать и биться в истерике. Можно только молча выносить перманентный ужас, тянущийся по артериям колючей проволокой, и улыбаться, как улыбаются умалишённые. У взрослых так принято.   Джисон очень взрослый. Даже слишком взрослый для человека, который на прошлой неделе купил себе фигурку Се Ляня из «Небожки» и дакимакуру с Хуа Ченом оттуда же. Минхо не особенно понимает, как у него получается. Всегда собранный, всегда спокойный, всегда без драмы и лишних переживаний (если речь не заходит о Сине и Нуске из «Сумрака», конечно). Для него эта поездка Минхо в один конец — повод для радости, потому что «это же охуенная возможность»; потому что «ты дурак что ли отказываться»; потому что «да что тебе делать в этой дыре, когда тебя приглашают на такую пиздатую работу». Это очень по-взрослому — объективно оценивать перспективы и жертвовать меньшим в угоду большему. Это очень по-взрослому — не грустить из-за сантиментов по прошлому, а улыбаться слепящему яркостью будущему. Джисон очень по-взрослому рад.   Было бы глупо совершенно по-детски забить на перспективы и остаться, чтобы играть с ним в приставку до утра; чтобы обсуждать биографии великих композиторов; чтобы покупать ночью шаверму в ларьке у дома и есть её на лавочке в соседнем дворе; чтобы пьяными кроить Джисону костюмы для косплея; чтобы спать, слепившись ногами и руками.   А Минхо взрослый. И ему положено не творить глупости и тоже быть по-взрослому за себя радостным, как Джисон за него. Не трясти дрожью рук сигарету и не моргать в отчаянных попытках засунуть выступающую влагу обратно в глазницы.   Ещё три минуты.   Джисон стряхнул пепел, затянулся, выпустил струю дыма и продолжил рассказывать. Наверное, это какая-то курьёзная история из его бесконечного арсенала. Что-то о том, как его однажды по ошибке отпиздили, или о том, как они с друзьями нарисовали на двери деканата член.   Удивительно, что все эти годы Минхо был с ним девяноста процентов времени, но даже за те десять, что не был, Джисон умудрился насобирать целый ворох приключений. Ему всегда есть что рассказать. И рассказать, конечно, с шутками-прибаутками, чтобы все похихикали, даже если история про смерть соседской кошки. Эту историю с прощанием, вероятно, он тоже будет рассказывать так, с хихиком. Минхо сам подкинул повод: чуть не пизданулся на лестнице с чемоданом.   Лучше бы пизданулся и разбил голову — был бы повод проебать рейс. Поехал бы с Джисоном в травму, просидели вместе часок-другой в очереди, а потом недельку с забинтованной головой и с Джисоном.   Ещё бы недельку с Джисоном.   Но ещё две минуты.   За две минуты, наверное, Минхо не успел бы признаться, даже если бы захотел. Он давно собирался. Всё искал момент, а момент не находился. А потом случилось это серьёзное решение, и пришлось прекратить поиски. У взрослых так принято — не усложнять. Не устраивать напоследок серьёзных бесперспективных разговоров, сцен из третьесортного пиздастрадальческого кино. Чувства — это что-то на пиздюческом, и их в расчёт вообще брать не стоит. Стоит молча расставлять по местам перемешанные от вида сияющих глаз напротив органы и улыбаться.   Когда ты взрослый, главное, сука, пошире улыбаться.   У Джисона это очень хорошо получается — он всегда улыбается. Минхо на пальцах одной руки пересчитает дни, когда Джисон грустил или был недоволен.   Один раз, когда его попёрли из общаги и пришлось срочно искать квартиру — он тогда с надутыми губами листал объявления и бурчал что-то нечленораздельное и очень раздосадованное. Но потом приехала шаверма, и проблем будто не было.   Второй раз, когда телефон приказал долго жить — Джисон с крайним опустошением глядел на чёрный экран и совершенно неиронично горевал по утерянным фотографиям с последней пьянки (там была единственная в своём роде фотография с пьяным в ноль Хёнджином!). Но потом сходили за пивом, и фотографию, думается, можно будет сделать новую, главное напоить снова Хёнджина этим Сынминовым самогоном. Ядрёная вещь — Минхо очень смутно помнит тот вечер. Джисон, как только купил новый телефон, написал Сынмину и заказал три литра.   Третий раз, когда заболела собака родителей — Джисон тогда почти неделю ходил в воду опущенный и постоянно проверял сообщения от мамы. Ббаму, к счастью, прооперировали, и ещё через пару недель Джисон уже показывал видео с ней и хихикал.   Интересно, хихикал бы Джисон, если бы Минхо всё же решился сказать то, что так давно откладывал? Он бы, наверное, не воспринял всерьёз: они друг другу в шутку и не такое говорили. А если бы и воспринял, то не так. По-дружески, как брата — вот это. Сказал бы в ответ взаимное, но совсем с другим смыслом. А Минхо понадобилось бы ещё столько же лет искать момент, чтобы объяснить свой смысл.   В любом случае, осталось всего минута, так что он не успеет.   Успеет только докурить, потушить о мусорку, улыбнуться умалишённым, как у взрослых принято, сгрести свои скромные сумку и чемодан и поехать в аэропорт. Такси уже давно ждёт. Наверное, немерено накапало за ожидание.   Джисон словно бы закончил мысль и затянулся до фильтра, а Минхо так и не уловил сути. Глупо было бы переспросить. У взрослых принято делать вид, будто ты всё понял, даже когда не понял ровным счётом нихуя.   Минхо затушил сигарету, бросил в пустой пластиковый стаканчик от кофе в недрах урны и улыбнулся. Джисон повторил за ним, будто совершенно по-детски передразнил. Но он слишком взрослый и улыбнулся абсолютно искренне. А потом первым подшагнул, чтобы обняться. Минхо обещал себе не плакать, и это первое обещание, которое он нарушил. Слеза скатилась по щеке, как бы старательно не загонял обратно под веко. Хорошо, что Джисон не видит. Хорошо, что Джисон не душился сегодня — Минхо хотелось бы запомнить его запах.   Время закончилось.   Они как-то обсуждали суперспособности. Джисон тогда сказал, что точно хотел бы себе телепортацию, потому что тратить на дорогу по два часа — это проклятье. Минхо покивал болванчиком с капота и запил мысль об управлении временем пивом. Тогда подумалось, что было бы здорово уметь ставить время на паузу, если нужно, ускорять, когда вздумается, замедлять, если приспичит. И на дорогу Джисону тогда не пришлось бы тратить по два часа, и совместные вечера можно было бы растянуть.   Сейчас оно было бы кстати, наверное.   Но ещё полезнее была бы суперспособность быть взрослым — Минхо за неё многое бы отдал. Или лучше за суперспособность не быть взрослым никогда.   Джисон разорвал объятие, Минхо успел утереть слезу о его плечо, ещё раз улыбнулся и взял сумку. Такая лёгкая, будто и нет там ничего. Пожалуй, самое тяжёлое Минхо привезёт в другую вселенную внутри. Было бы славно, если бы самолёт не смог взлететь из-за перегруза.   Таксист окинул таким недовольным взглядом, будто Минхо с Джисоном на пару убили кого-то из его родственников. Громко хлопнул багажником, потом дверью — маленький глупый протест, но уж какой имеется, видимо. Больший протест подавили чаевые за ожидание.   Джисон открыл пассажирскую дверь и наигранно по-джентльменски поклонился, вытянув руку. Минхо почти посмеялся. Булькнул кровью в горле вместо прощания, кивнул в ответ на избитое «Напиши, как доберёшься» и сел в машину, думая о том, что даже в детстве так отчаянно не мечтал о суперспособности.