Как меня зовут?

Этот рассказ мог бы начаться с моей студенческой жизни — где-нибудь на первом курсе, когда свобода пьянит, а горячее, жадное до чувств сердце требует влюблённости. Не любви — именно влюблённости. Крылатой, дерзкой: море по колено, жизнь взаймы, всё успеем, но торопиться надо. Я бы рассказала историю о юном парне с взлохмаченными тёмными волосами и огромными, как айсберг, планами. И о своих светящихся глазах, смотрящих на него. У нас бы ничего не вышло. Но первая влюблённость запоминается навсегда. Пусть она коротка, как выстрел из дула пистолета, и скоротечна, как сама пуля — она всё равно снесла бы нам голову. Я бы рассказала эту историю. И она заняла бы место в вашем телефоне и в моей памяти. Но всё началось гораздо раньше. Там, где я и представить не могла. С тем человеком, на которого в жизни бы не обратила внимания. *** В нашу школу, когда я училась в седьмом классе, пришла новая директриса, заняв место чертовски высокого старика, который знал всех — и школу, и каждого ученика. И, честно говоря, моей первой реакцией было разочарование. Со временем это разочарование переросло в злость. Директриса стала вести у нас географию. Сначала её приняли за просто строгого человека — но это была лишь верхушка айсберга. К концу девятого класса, ближе к экзаменам, мы поняли: перед нами самая настоящая стерва. Холодная, жесткая, способная на всё. Оценки она ставила как бог на душу положит. Не по знаниям, не по стараниям — просто как вздумается. Можно было бы подумать, что это всего лишь подростковое бурчание учеников. Но её ненавидела и добрая половина преподавателей. По тем же причинам. Ей нельзя возразить. Она всегда права. Хотя, по факту — почти никогда не была. Только доказать это было невозможно. Что она станет моим личным врагом, я поняла в том же девятом классе, когда получила незаслуженную тройку, несмотря на то что добросовестно сделала всё, что требовалось. — Почему три? — спросила я. — Не нравится? Отвечай устно. — и даже не смотрела на меня. Я согласилась. Только готовилась по одной теме, а она, листая мою тетрадь с деловитым видом, начала спрашивать наугад, прыгая по темам. В итоге тройка была исправлена на двойку. Я ненавижу географию. В том же девятом классе, почти под конец учебного года, который я всерьёз собиралась бросить, сбежать из школы и красиво исчезнуть в закат, к нам пришёл новый учитель информатики. Молодая девушка, проходившая практику, стала нашим учитилем — и человеком, с которым я подружилась. Нас разделяло всего пять лет, и эта граница совершенно не ощущалась. На одном из уроков мы разговорились про мультики, потом — про игры и программы для их создания. Оказалось, что она сама пробовала делать простые игры. А я, от скуки, решила попробовать сделать свой мультфильм. С этого всё и началось: сначала болтали на переменах, потом она нашла меня в Instagram, и общение продолжилось. Именно она убедила меня не бросать школу. Именно ей я выговаривалась после каждого кошмара, называвшегося "урок географии". Я осталась — несмотря на бурчание всех, кто меня знал. Учёбой я не блистала с начальной школы. Увлекали меня только литература и информатика, по остальным предметам — сплошное "удовлетворительно". А вот по географии, предмету директрисы, — всё было хуже. Мне приходилось дожидаться её после уроков, чтобы исправлять двойки на тройки. Мне и многим другим, страдающим от её придурковатости и непредсказуемости.Но остался последний год. И всё. Ариведерчи. 11 лет как колония. *** — Я тебе говорю, эта ненормальная просто упивается тем, что мы за ней бегаем! — раздражённо выпалила я, врываясь в класс Веры. — Опять она спросила тебя про водопады? Или про... глубокую впадину? — отозвался голос из-под одной из двадцати парт с компьютерами. Класс заливал оранжевый свет заходящего за горизонт солнца. — "Задания не по порядку написаны", — пропела я её звонким голосом, — но я же их решила! Послышался скрип, потом приглушённое кряхтение. Из-под стола, отряхивая ладони, вылезла Вера. У неё была одна жутко раздражающая меня особенность — волосы. Они вечно падали ей на лицо. Она постоянно их смахивала, сдувала, но они всё равно мешали обзору её светлых глаз. При этом ей отчаянно шла такая прическа. В её наспех собранных белых локонах было что-то завораживающее — неуловимо хрупкое и странно загадочное. — Ты же сама говорила про... — Да-да-да, "везде должен быть порядок", — перебила я, картинно скривив лицо, подражая директрисе. — Но это же абсурд! — Угомонись уже, красная как рак, — рассмеялась Вера и направилась к учительскому столу, склонившись над ним. Некоторое время она сосредоточенно смотрела то в монитор, то на бумаги, то снова в экран. — Опять не работает? — вздохнула я, понимая, что Вера занята, а значит, домой я снова пойду одна, проглотив свою длинную тираду о деспоте в юбке и на каблуках, по которым она безошибочно шагает по нервам школьников. — Да… — почти прорычала Вера, сузив глаза, будто собираясь прожечь взглядом этот кусок техники. — Не могу понять, почему он меня не видит. — Странно. А я тебя прекрасно вижу... — Хватит умничать. Лучше помоги. Посмотри VGA-разъём. — Может, просто выкинуть эту рухлядь? Всё такое же противное, как и хозяйка, — пробормотала я. Но шутка не вызвала у Веры ни малейшей реакции. Хотя обычно рассмешить её было проще простого. Собираясь повторить свои слова уже громче, я обернулась к учительскому столу — и тут до меня дошло, почему в классе такая тишина. Хорошо ещё, что успела прикрыть рот. — Ну блять, — тихо вырвалось. Я сглотнула, внутренне готовясь к психологическому изнасилованию. Может, у неё и правда было чутьё. Или природный дар оказываться именно там, где её поливают грязью. Когда весь класс дружно обсуждал её ебанутость (между прочим, очень сплачивающее занятие), она каким-то мистическим образом всегда оказывалась где-то рядом. И, услышав всё, обрушивалась с болезненной ухмылкой на наши бедные головы, методично указывая каждому на его ничтожность. И как тут жаловаться? Она же, как змея, изворачивается: наказывает не напрямую, а через изощрённые «вопросики», которые задаёт под таким углом, что ты уже по локоть в луже и без шансов. На её уроках царит это непередаваемое, липкое чувство тупости. Причём оно не временное — оно постоянное, фоновое. Прямо тебе в лицо она, конечно, не скажет, что ты дебил. Но с выражением сочувствующей заботы обязательно произнесёт что-то вроде « вот это отсутствие абстрактного мышления». Я плюхнулась на парту, опустив голову. И как по щелчку — началось. Издалека. Медленно. С той издевательской манерой, будто играет с едой. Пока я разглядывала свои пальцы, она приближалась к своему любимому моменту. — Зёмина, а разве ваши занятия на сегодня уже окончены? — протянула она своим приторно-сладким голоском, складывая руки на груди и обнажая свои неестественно белые, почти пластмассовые зубы. — Так вот как раз! Спешу на могучий русский язык — постигать нирвану междометий! — выпалила я, не выдержав. Предлог нашёлся просто идеальный. Избегая её персоны, я быстро соскочила с парты и, не обращая внимания на вскинутую бровь, уверенно направилась к выходу. Не хватало ещё выслушивать монолог о партах и моей жопе. Словно она сама, своими наманикюренными руками, выстругивала каждую парту в этой школе, страдая от заноз, залетающих под ногти, а я, своей необразованной пятой точкой, порчу не только школьное имущество, но и, в целом, уровень интеллекта в обществе. Ускользнуть из класса удалось, но идея уйти пораньше провалилась. Всё-таки я отсидела двадцать пять минут на другом занятии — уговорив с пятой попытки Светлану Кирилловну впустить меня. Выбора у неё особо не было: я уже сидела у неё на шее, умоляя приютить от злобной мегеры. А её добрая душа, не раз становившаяся инвалидом под натиском ученических страданий, вновь не выдержала — она лишь махнула рукой и устало выдохнула: «Проходи…» К моменту окончания занятий Веры в школе уже не было. Она быстро смоталась и отправила мне голосовое: «Ты ещё отхватишь от нашей фюрерш, держись». Ни секунды не сомневаясь в этом, на следующий день я шагнула на горячо любимый урок географии. За окном — птички. В классе, среди пятнадцати парт — весеннее обострение одной особы и моё дикое желание выйти в окно. — Зёмина, к доске, — прозвучал её сладковатый голос, не прошло и десяти минут от начала урока. Тёма посмотрел на меня с сочувствием. — Крепись, — его тяжёлая рука легла мне на плечо, чуть сжав, выражая поддержку. — Ага, — протянула я меланхолично, со скрипом отодвигая стул. Этого звука было достаточно, чтобы привлечь внимание директрисы, уставившейся до этого в чью-то тетрадь. Я поднялась с чувством внутренней обречённости — сейчас она в очередной раз докажет мою никчёмность. — А расскажите, Зёмина, цирки в горах образуются в результате какой деятельности? Цирки. Блять. Цирк с клоунами — это, что ли, намёк? Какая у них там деятельность? Развлекать людей, как я сейчас? Цирки… Подумав, я решила хотя бы что-то ответить: — Человека, — уверенно сказала, подняв голову. Класс тут же заулыбался. Достаточно было одного взгляда на директрису, чтобы понять — не угадала. Хоть я и ответила неправильно, её улыбка расползлась так широко, как будто вместила весь цирк — со слонами, клоунами, акробатами, летающими под куполами. Такой цирк, который умудрился бы приютить не только весь этот балаган, но ещё и пару тигров… и её эго. А для её эго нужно много места. Очень много. — Я подскажу. Это результат естественный, и не касается деятельности человека, — протянула она, медленно и сладко, как змей-искуситель. Будто бы обвивала меня, начиная с ног, и уже подбиралась к шее. Бордовая помада на её полных губах — как кровь. Кажется, она ей и питается. Я молчала. Уже несколько минут. Любой мой ответ — лишь шанс для неё задать новый, более заковыристый вопрос и закопать меня поглубже. — Что ж… — произнесла она многозначительно, начиная копаться в тетрадях. Длинными пальцами перебирала чужую писанину. Я закатила глаза и отвернулась, уставившись в стену. Она же знает, что я ничего не знаю. И всё же тянет время, словно получает удовольствие от моего немого позора. Даже класс потерял интерес — головы опустились в учебники, кто-то шепчет себе под нос материал, который она задала заранее. Который, конечно же, я не читала. Боковым зрением я заметила край розовой тетради среди зелёной унылой массы. Две прошлые не дожили до конца четверти: на одной я нарисовала карикатурную Бабу Ягу, а вторая была отвратительно оранжевой — "вырви-глаз" просто. На её вопрос, не дальтоник ли я, раз не понимаю значение зелёного цвета в школьной системе, я честно кивнула. Эта розовая тетрадка держалась дольше остальных. Она лишь пожала плечами, сделала пару язвительных замечаний о моей недальновидности и якобы плохо усвояемой информации.И поинтересовалась моей дальнейшей дорогой после этой школы. "Не беспокойтесь, она точно не пересечётся с вашей", — ядовито выдала я сквозь сжатые зубы, считая минуты до конца этого спектакля.        Именно в тот момент мы сцепились, и я стала замечать, что придирается она ко мне чаще, чем к остальным. А наблюдательная Вера тогда посоветовала придерживаться ее правил, а не идти наперекор. Ну куда уж там. — Зёмина, а какие зерновые культуры самые распространённые? — Ячмень, — резко бросила я, сразу поняв, что она решила пройтись по моему заваленному тесту и той красиво выведенной двойке на пол-листа. Ответ был, конечно, неправильный. Но с чего она взяла, что я вдруг переосмыслю свои знания спустя два дня? Я и думать о том тесте не собиралась. — Ты знаешь, как выглядит ячмень? И почему выбрала именно его, а не, скажем, кукурузу или рис? — Слово понравилось. Ячмень, — протянула я, смакуя его. Ну раз уж шоу пошло, пусть будет цирк. — Под глазом вылез как-то. Я решила — знак. — Знак? — переспросила она, подняв брови и хмыкнув. — На рисунке изображён рис. Это тебе о чём-то говорит? — У меня нет привычки разговаривать с рисом. Или с рисунками. — Между тем, ячмень тебе знаки подаёт, — с иронией ответила она, разворачиваясь ко мне на своём кресле. — Ну куда ему до вашего риса. Не научились говорить, — буркнула я, прикрыв глаза и сжав переносицу. По классу уже прокатился сдержанный смех, который в следующую секунду был перекрыт её резким криком: — Закрыли рты! Ну блять, чего ты от меня хочешь? Отпусти уже. Я ничего не знаю. Цирка на сегодня достаточно. Полчаса стою тут как шут при дворе или как обезьяна на поводке — "О, смари, диковинка, у нас такие не водятся". Конечно, такие выкрутасы сходит с рук только мне. Потому что я — единственная, кто в одиннадцатом классе окончательно устал плясать под её идиотскую дудку. — Ладно. Какая река самая страшная? — с хищной улыбкой спросила она, постукивая длинными пальцами по столу. Краем глаза я заметила, как Тёма достал свой новый телефон с камерой на миллион пикселей и начал меня снимать. Ну ничего, устрою ему кинопремьеру, где он будет в главной роли — в ванной и с феном включенным в розетку. — Страшная? — я всмотрелась в её глаза.— Да вроде все ничего, а вы сразу с оскорблений. Она хмыкнула и кивнула, будто довольна. — А река, которая помещается во рту? Из-за парт донёсся приглушённый смех. Несколько пацанов с мозгами, заменёнными спермой, покраснели и захихикали — прыщавые, как тёрки. Я покачала головой: вот ведь, чьи-то будущие мужья. Эволюция вас, ребята, точно проскочила. — Помещается? Все? — с сомнением переспросила я, вглядываясь в её лицо. Может, это у неё шутка такая? Но ей было не до мальчишек, которые всё никак не могли утихнуть. Она упивалась мной. — А какие реки ты вообще знаешь? — Блядь, — тихо выдохнула я, вытаращив глаза. Справа кто-то кашлянул.— Будьте здоровы. Бациллы свои дома оставляйте, — не удержалась я, и, сжав язык до боли где-то на середине фразы, всё же закончила. Деваться было некуда. — Байкал. — Река? Это, милочка, не река, а озеро. — Не-не, не тот Байкал, а тот, что в Перми. Он — река. Я кивнула с умным видом и даже улыбнулась. Чё, не знала про пермский Байкал? А я — знала. У меня там дед бухал всё детство. Запоминающееся место и те времена. Никогда не забуду, как мы с бабкой искали его по кустам вдоль берега. Та ещё семейка у нас. Видимо, директриса либо устала, либо мой ответ её реально задел. Она махнула в сторону парты, мол, “уходи уже”. Я спокойно вернулась на своё место. А когда через пятнадцать минут прозвенел звонок, она сухо сообщила, что будет “рада меня видеть” в пять часов на дополнительном. Но я, конечно, благополучно забыла об этом. После последнего урока ушла домой — точнее, по бульвару, рядом с молодой учительницей, которая снилась половине класса в из влажных снах. Я жевала мороженое, лениво вышагивая рядом. Вера поинтересовалась, как я угадала со вкусом. Я просто пожала плечами. Что-то тлело в голове. Словно важное. Я чувствовала: что-то забыла. Но упорно не могла вспомнить. — Не заболеешь? Ветер ужасный, — поёжилась девушка, кутаясь в шарф. — Не-а. И я, конечно, заболела. Разбудила в четыре утра не ясновидящую, а ведьму, что умеет проклинать вслух. Она возмущалась, зачем я ей трезвоню в такую рань, а я возмущалась в ответ — потому что у меня горло болело, температура поднялась, и я требовала лимон с мандаринами, как пострадавшая с правом на компенсацию.