кошмар

      Темно, свежо и прохладно.       Не стали закрывать окно с вечера, а похолодало к ночи заметно. Постельное, кажется, опять сбилось, ноги путаются в пододеяльнике — и чувствует, как мягко пихают в плечо, зовут по имени едва различимо. Оборачивается, с трудом находя в темноте очертания Жениного лица — тот хватает за предплечье как-то диковато, крепко.       — Кошмар приснился, — говорит тихо, не убирая руку, по-прежнему сжимая, будто убеждаясь, что рядом есть кто-то настоящий — он действительно напуганный, с тяжелым, сбитым дыханием. — Приснилось, что… нет, я не буду пересказывать, но это было ужасно.       Марк тянется, выпутывая руки из одеяла, перехватывает Женины напряженные ладони — сцепляет их в замок, сжимает в собственных, успокаивая. Мог бы посмеяться, попытаться отвлечь того абсурдной шуткой, но ловит в интонациях нить искреннего, острого напряжения — и действует по другому, но тоже привычному сценарию.       — Всё хорошо, Жень, — коротко касается губами костяшек — на того это всегда работало, и сейчас работает тоже. — Я здесь, ты здесь. Всё хорошо.       Не видит — больше чувствует, как постепенно опускаются напряженные плечи, слышит, как выравнивается дыхание. Кожа у того влажная, покрытая испариной, и взъерошенная челка только добавляет драматизма.       — Мне снилось, что мы… там много всех было, и вы боролись. С чем-то очень большим и пугающим, что невозможно победить.       Слушает, продолжая сжимать теплые ладони — сонливости у Жени в голосе почти нет, только легкая хрипотца, почти надрывная. Видимо, и правда очень сильно напугался — это удивляет, обычно с кошмарами из них двоих мучился только Марк.       — И знаешь, я понимал, что на кону не чья-то жизнь, но ощущение, будто сразу множество жизней. И это чувство беспомощности, и толпы людей вокруг, озлобленных, и все идут против. И казалось, что все мы подвешены над толпой, как в клетке, не можем выбраться. И смотрели из этой клетки, как вы боролись, и всё без толку. Такая беспомощность. Аж… душило.       — Боролись с кем? С толпой? — спрашивает тихо, прокашливаясь, пытаясь визуализировать – получалось, если честно, с трудом, пока тот говорил так расплывчато, ничего конкретного, кроме абстрактной подвешенной клетки, не описывая. — Как стоглавая вошь?       — Не знаю. Будто со всеми вокруг, со всем вокруг. С теми, кто посадил в клетку, с теми, кто хотел отнять всё, что у вас осталось, и с толпой тоже — но это как барахтаться против течения. Бесполезно. Смотрел на вас, на тебя — и понимал, что в этом ничьей вины нет, а вы боретесь, и всё бесполезно.       — Тебе бы отоспаться, Жень, — бормочет тихо, коротко касаясь предплечья, поглаживая мягко. — Это усталость.       — Я знаю, — ворочается, перекладываясь ближе, утыкаясь носом куда-то в плечо. — Но вы боролись до последнего. И знал как будто, что вы были правы, и сделали всё, что могли, но правда была не на вашей стороне. Правды будто вообще не было.       — Тебе прям какие-то психологические триллеры снятся, — улыбается уже сквозь накатывающую сонливость — завтра к восьми нужно быть на ногах, а за окном, судя про пробивающемуся сквозь шторы свету, уже начинает рассветать. — Мир без правды?       — Это было так страшно, — ладонь, сжатая в Марковой, кажется, снова напрягается. — Это было очень страшно знать, что нет правды. И нет конца. И вы бьетесь, но против всех. Против всего. — замолкает, шумно сглатывая, хрипло продолжает: — Но я… чувствовал гордость, когда ты боролся. Вы боролись. Что вы не сдавались, и не позволяли всему этому вас сломить. Это точно была гордость. Будто… брошенные, как это называется? На…       — Амбразуру? — дополняет тихо, сразу дергаясь Жениных резких кивков.       — Да, да, брошенные на амбразуру. А я… мы все заперты. И ничего не сделать. И ничего впереди.       — Мне кажется, ты слишком сильно переживаешь последние дни, — Марк выдыхает тяжело, пытаясь найти удобное положение — обнимая одной рукой то так, то так — и коротко касаясь губами открытого плеча, ненадолго оказавшись рядом с ним. — Похоже даже больше, чем я.       — Видимо, — голос тонет в шелесте постельного белья, и прерывается таким же выдохом. — Прости, что разбудил. Надо спать, пока есть время.       — Спасибо Вике и Никите за дистанционные консультации, — Марк договаривает совсем тихо, уже не пытаясь бороться с закрывающимися глазами. — Еще пару часов поспим. Всё хорошо.       Не будь у них таких разношерстых графиков — мог бы сейчас быть в Москве, в собственной — и пустой — квартире, а не в спокойном, придающем сил Петербурге. Если бы не эти их графики, вряд ли его отпустили бы так просто на короткий отдых, и вряд ли переживал бы очередное небольшое испытание именно здесь, в стенах, которые сами собой подбадривают, там, где с кухни то и дело доносится звон крышки стеклянного чайника — Марк, конечно, зеленый чай не любил, но к этим ритуалам, то и дело разворачивающимся где-то поблизости, привык окончательно и бесповоротно — и одно присутствие их устроителя где-то поблизости придавало решимости.       И вряд ли кошмаром этим Женя бы с ним поделился — переживал бы в одного, в крайнем случае — рассказал бы как-нибудь коротко, пытаясь самого себя высмеять больше, чем поделиться волнением.       Женя, как ни странно, снова засыпает раньше — это по дыханию слышно, и чувствуется по тому, как постепенно расслабилась рука, сжатая в кулак и прижатая к груди. Марк, отслеживая еле слышные вдохи, какое-то время пусто смотрит в темноту между ними, отрывками прокучивая Женин не слишком связный сон. В голове — рокот из всех возможных мыслей и ассоциаций, хотя стоило бы отключиться как можно скорее — уже с утра понадобится весь запас сил. На одном редбулле грядущий день может и не вывезти.       Снова выдыхает, с облегчением чувствуя, как мысли спутываются, накладываясь друг на друга, постепенно лишаясь связности — всё-таки вырубает.       Завтра начинаются слушания.