When We Were Beasts

      Гермиона вздохнула в пятый раз за час, пока поезд проезжал мимо обширных шотландских холмов обратно в Англию.  Жаль, что ей так скоро пришлось покинуть Хогвартс. Она только согласилась с работой, предложенной профессор Макгонагалл, в качестве преподавателя защиты от тёмных искусств. То, над чем она бы смеялась тремя годами ранее. И не из-за самого предмета, а потому, что она никогда бы не была лучшим кандидатом для этого. Быть школьным целителем? Правдоподобно. Библиотекарь? Возможно. Даже после того, что произошло, она все еще находила утешение в книгах. Мерлин, она могла бы даже видеть себя директрисой всей этой кровавой школы, прежде чем догадаться, что она заменит Снейпа спустя все эти года. Единственный вариант, менее правдоподобный, чем Гермиона Грейнджер, преподающая защиту от темных искусств, был — Гермиона, преподающая прорицание. Одна эта мысль заставила её посмеяться, а дыхание затуманило окно.       На затуманенной поверхности, Гермиона нарисовала руку, даже не задумываясь о том, что она делает. Его руна.       Она снова вздохнула, боль в груди стала тяжелее. Кожа Гермионы пылала при мысли, что она будет вынуждена рассказывать всё произошедшее. За последние несколько месяцев она не сказала ничего в слух. Ни один момент не был ни упомянут, ни увиден легилименцией, ни показан в омуте памяти. То, что случилось было её… Это было их. Это было его. И всё же Министерство посчитало, что им нужно записать то, через что их провёл Волан-де-Морт. Это будет дело Министерства Магии о топ, что произошло в BackRooms. По-видимому, это будет в учебниках по имени как часть войны. И это означало, что они имеют полное право тащить каждого выжившего обратно на допрос, как только кто-то из них нарушит свое молчание. Это незаконно — горько отозвалась мысль у Гермионы. Эти любознательные мерзавцы просто не могут принять того, что им нельзя в этот круг. Ей даже стало интересно, а нашли ли они его. Появится ли он. Это было бы тоже самое, как если бы она была на карнавальном празднике маглов, на который её возили родители летними днями. Пульс разразился при мысли о том, чтобы вновь увидеть других выживших, и всё же она чувствовала тошноту. Её желудок перекрутило и сердце грохотало, только она не могла понять: было ли это связано с долгим ожиданием или нарастающим страхом. Будут ли они ненавидеть её после всего этого? Были ли её руки всё ещё окрашены в красный цвет всеми её грехами? В то время то, что она сделала, могло было быть оправдано, но, оглядываясь назад, через призму человечности, это было... в лучшем случае варварским. В худшем случае - по зверски.       Она надеялись, что они поймут все те действия, что она делала. Но даже если нет, она не будет сожалеть. Более того, она бы поступила так же вновь. Каждый выбор, что она делала был её желанием выжить. Каждый болезненный осколок, каждая царапина и каждое проклятие привели её к ведьме, которой она была сейчас. Сломанный и треснувый, да, но сильной. Это привело её к нему.

***

— Было бы гораздо быстрее добраться до Англии, а затем использовать летучий порох у Уизли, — сказал Кингсли, сидя за столом, его нога постукивала по изношенному ковру. — Я до сих пор не совсем понимаю, почему ты воспользовалась Хогвартс-экспресс.   — Там было пусто и это позволило мне обдумать всё. — она подавила в себе желание возразить, что это пустая трата времени, потому что семестр только начался, и она собиралась пропустить первый день в школе. Джинни заменяла её, но она ненавидела, что у неё отнимают столько времени на обучение её учеников, а они — на обучение у неё. Знания и время были силой, и он отнимал у нее и то, и другое, заставляя её находиться здесь. Кингсли на мгновение уставился на неё, его горло работало от невысказанных слов, пока он боролся с желанием сказать что-то, чего не следует.       Гермиона не могла ненавидеть Кингсли. Она понимала, что он в Министерстве даже меньше двух лет, и он пытался утвердить себя как могущественного волшебника, а не просто никем. Кингсли следил за тем, чтобы ни один камень, который был затронут во время правления Волан-де-Морта, не остался нетронутым. Он хотел справедливости и мира для каждой ведьмы и волшебника, пострадавших от Пожирателей смерти. Кингсли пытался раскрыть каждую тайну, чтобы они все наконец смогли двигаться дальше. В чем проблема? То, что случилось с Гермионой, было не только нетронутым камнем, но и зарытым в чёртову землю, и она не сдвинулась с места, чтобы позволить им увидеть, какие черви ползают под ним.       К счастью, никто из остальных выживших тоже не позволял. Пока восемь дней назад она не узнала, что Лаванда Браун собирается рассказать о том, что произошло в BackRooms и в лесу после этого. И из-за Лаванды, каждый другой выживший теперь был вызван в Британию, чтобы либо опровергнуть, либо подтвердить то, что Лаванда уже сказала не только Министерству, но и Рите Скитер. Гермиона ненавидела Лаванду.       Взгляд Кингсли слегка смягчился, глядя на то, как она постукивает ногой. Это только портило ей настроение. Если бы они знали, они бы не пожалели её. О, если бы они только знали…       Но он бы знал, и это делает всё намного сложнее. Её персона как яркий, успокаивающий свет в золотом трио, её образ хорошей девочки, которая никогда не переставала выживать, разбились бы вдребезги, когда они поняли бы, каким чудовищем она стала за время, проведенное под каблуком Волан-де-Морта. То, что она сделала...       Она судорожно вздохнула, отгоняя эти мысли с помощью окклюменции.       Мой разум — сад. Я хороню эти мысли и на них сажаю новые. Это была её мантра, её молитва. Она стояла с Кингсли, её одежды шуршали от движения.       За своим столом Кингсли сдернул ткань с Омута памяти, и Гермиона ахнула: — Это же… — Дамблдора? — Кингсли не смотрел на неё, он не сводил глаз с клубящегося дыма, который витал над водой, словно туман над Черным озером. — Кто позволил тебе забрать это из Хогвартса? — услышав её тон, он наконец повернулся, приподняв брови в оскорбительном удивлении. — Это был подарок от Ордена, мисс Грейнджер. Ни от кого не взятый. Честно говоря, мне обидно, что вы даже предполагаете, что я опозорю память Альбуса... — Мне жаль. — быстро сказала она. Слова были неловкими и слишком большими для её языка, — Я не должна была этого говорить. Его взгляд прожигал её: — Я не злодей здесь, Гермиона. — она вздрогнула, когда он назвал её по имени. Он сделал шаг к ней, протягивая руку, чтобы положить ей на плечо свою мозолистую руку. — Что бы ни случилось, это должно быть вынесено в свет. Не только ради тех, кто погиб в тех комнатах, но и ради тех из вас, кто выжил. Вы все заслуживаете шанса двигаться дальше. Сказать, что произошло, чтобы это можно было похоронить и с этим разобраться. Лаванда была непреклонна, она была готова сама. Я не подталкивал её к этому, и Рона тоже.       Рон. В школе его имя вызывало у неё бабочки в животе и фантазии о замужестве и детях. Его присутствие всегда придавало ей силы, которых у неё ещё не было. Когда Гермиона была рваным флагом на ветру войны, Рон был для неё опорой, за которую она могла ухватиться. Но Рона не забрали. Он оказался в нужном месте в нужное время, и благодаря этому он остался на свободе, скрывшись с остальными оставшимися членами Ордена. И когда Гермиона наконец освободилась, они оба были потрясены, увидев, что она больше не рваный кусок ткани, а мраморная статуя, упругая и непоколебимая. Он больше не был ей нужен, а Рон всегда хотел её только потому, что она нуждалась в нем.       Он стал лицом Ордена, который из повстанческой группы против Пожирателей Смерти, состоящей из лучших и самых смелых людей Британии, превратился в специализированное агентство из четырех букв, которое действовало как боевые псы Кингсли.       Она больше не имела с ними ничего общего.       Гермиона одарила Кингсли сдержанной улыбкой, прежде чем отойти от него. Он потянулся за своей палочкой и пустым флаконом, вид обоих заставил Гермиону затрястись.       Она не хотела этого делать. Она хотела, чтобы их моменты, их история остались между ними двумя.       Она хотела, чтобы Луна, Невилл, Теодор, Пэнси и даже Блейз жили, зная, что то, что произошло, осталось между ними и мертвыми. Но, конечно, Лаванда Браун должна была нарушить тишину и разрушить её для всех.       И хотя Гермиона презирала то, что она собиралась сделать, единственное, что было хуже, чем рассказать свою версию истории — это позволить кому-то другому говорить от её имени. И вот, дрожащими пальцами она вытащила из кармана мантии свою совсем новую палочку, поднесла её к виску и выпустила наружу поток воспоминаний, каждое из которых было разрушительнее предыдущего.