vulnerability

Весь оставшийся день у Димы прошел в каком-то тумане. Он добрел домой, поел, даже немного порисовал; правда, когда понял, что неосознанно рисует раз за разом Хольта, убрал блокнот и карандаш куда подальше. Все мысли были только об одном — об этой встрече с Августом. И о том факте, что он, оказывается, был влюблен. Неудивительно, что он раньше не догадывался об этом; за всю его жизнь Дубин влюблялся, и не раз — но никогда настолько сильно. Он осознал, что даже до этого дня, до того, как у него четко в голове всплыло это слово, он только и делал, что днями напролет думал о Хольте. Эти чувства всегда были с ним и стали настолько привычными, что всегда существовали где-то на периферии сознания. Все это казалось каким-то нереальным, но при это донельзя правильным и очевидным. Конечно он влюбился в Августа — тот был невероятно привлекателен, обходителен и олицетворял собой идеал; но при этом Дима видел больше, чем просто маску Хольта, он видел Августа искренним, сломанным, теплым, сильным и слабым. Он видел того в ярости после показа дронов, искалеченным и в коме на больничной койке, тронутым до глубины души заботой Димы, которая ему была до этого в жизни не знакома; от которой он сегодня чуть ли не плакал. Никто не видел Августа таким; Дима был парадоксально этому рад и теперь понимал почему — ему нравится чувствовать эту важность в жизни Хольта. Он не мог бесконечно это отрицать и игнорировать, но то было правдой, что Август действительно его ценил и считал его кем-то особенным; и для Димы он тоже был особенным. Единственным. Сложно было представить, что делать с этим дальше. Он был важен для Августа, да — но так же ли, как тот был важен для Димы? Сам же Хольт назвался тогда его другом. С другой стороны, сложно было игнорировать все знаки внимания, что тот оказывал — цветы, подарки, еда. Та самая записка; значило ли всегда ваш что-то большее чем дружбу? Дубин уже прекрасно понимал, что друзей у Августа и в помине не было — ни в детстве, ни, естественно, сейчас. Отчего в голове рождался относительно логичный аргумент, что Хольт не знает как выражать свою признательность как-либо иначе. «Относительно» логичным он был, потому что, прямо говоря, Август не был идиотом или ребенком, чтобы путать выражения романтической любви и дружеской. И к тому же, в Диминой голове разом всплыли все неоднозначные фразочки Хольта вплоть даже до самого первого дня их знакомства — то, насколько близко Август к нему подошел, то странное рукопожатие, бархатный мурчащий голос. Объективно говоря, расскажи Диме кто-то из его знакомых подобную историю, и спроси флиртует ли этот богатей со мной, он бы без задней мысли ответил твердое да. Проблема была в том, что этим «знакомым» был он сам — Димка Дубин, простенький лейтенант полиции, а «богатеем» — сам Август ван дер Хольт, оружейный магнат, гений, миллиардер и далее по списку. Мог ли Август правда влюбиться в такого как он? О себе Дима иллюзий не строил — да, он был не самым уродливым, но и не годился на обложки журналов, как сам Хольт. Чего-то особенного в нем не было; разве что только та доброта, с которой он относился к Августу — но любой же человек отнесется так к кому-то, кто чуть не умер, разве нет? Или, как в день показа — кто угодно мог тогда подойти к Хольту и помочь. Это Дима все вечно усложняет или с Августом всегда так тяжело? Учитывая все предыдущие раздумья Дубина, как раз таки первое. Значит, наученный своими же ошибками, Дима должен воспринимать все проще, так? Только в какую сторону спектра — где Хольт его друг или флиртует с ним? Да даже если предположить, что Август действительно уже какую неделю пытается его покорить — дальше-то что с этим делать? Ждать пока Хольт признается? Признаться самому? Показать как-то Августу, что чувствует то же? Дима хорошенько стукнул себя подушкой по лицу; почему его голова никогда не останавливает этот бесконечный ход мыслей? Он же всего лишь хотел лечь сегодня пораньше, а теперь на всякий случай планирует, какие цветы подарить Августу. Идея была, к слову, неплохой, поэтому решив, что выспится когда-нибудь в следующем году, Дима полез в интернет, искать значения языка цветов. Так, на всякий случай. От этой темы он плавно перешел к поиску самых романтичных мест в Петербурге, различных кафешек и даже ресторанов — мечтать было не вредно, может и он когда-нибудь накопит достаточно денег, чтобы заплатить за Хольта. К тому времени, как он листал всевозможные «топ-10 идей для первого свидания» на улице уже светало; посмотрев на часы, Дима к своему ужасу, понял, что дело уже шло к шести утра, а он и часу не проспал. Черт, он же даже не знает наверняка, ответны ли его чувства со стороны Августа, а он уже распланировал их первое свидание. Спать было уже абсолютно бессмысленно, поэтому кряхтя, Дима встал и начал собираться на работу. Придет сегодня даже раньше обычного, оно же и к лучшему — работы успеет больше сделать и времени на раздумья будет меньше. День обещал быть непривычно для осени теплым и солнечным, что невероятно радовало бы Диму, если бы это самое солнце не жгло ему сейчас глаза. Он привык не высыпаться за все свое время работы — а уж тем более за последние три месяца — но почему-то именно сегодня его тело окончательно настроилось против него и решило наконец показать, как сильно устало от такого графика. Скорее всего, такое было из-за того, что как раз таки всю прошлую неделю он и спал дольше пяти часов в несколько дней и регулярно ел. И ладно бы если он ради благого дела не спал, вроде раскрытия преступления, но нет, всю эту ночь он пролежал на диване, пялясь в экран, листая все новые и новые статьи на тему свиданий и отношений, не зная наверняка, будут ли у него вообще когда-либо шансы на эти самые свидания и отношения. Одно дело надеяться на них с кем-то его уровня — сейчас-то речь шла о Хольте, кто может все те кафешки, о которых Дима читал, разом скупить и глазом не моргнуть. И вроде бы тот не был против всяких привычных «плебейских» вещей, вроде фруктов из ларька, и совсем уж мудаком не был; по-крайней мере, наверное, вслух прямо Диме бы не сказал, что кафе — куда он собрался бы Августа на этом теоретическом свидании вести — не его эшелона и вообще нищий ты, Дубин, не общайся больше со мной. Задумавшись, он чуть не перешел дорогу на красный свет; а водитель, почти что переехавшей его машины, засигналил ему вдогонку, вперемешку с громким матом. Дежавю? Буднично поздоровавшись с вахтерами и охранниками, Дима ожидал их привычных усталых приветствий в ответ, но вместо этого, те на него хитро поглядывали и хихикали. Даже до того, как он успел спросить в чем дело, одна из вахтерш елейно улыбнувшись сказала: — Дмитрий, а вам там букетик сегодня снова принесли, — она переглянулась с подругой, — Эх, нам бы таких кто прислал, да, Нин? Дежавю. Еще даже восьми утра нет, какого из своих подчиненных Хольт заставил в такую рань приносить ему цветы в участок? Дима вздохнул, поблагодарил их за информацию и поплелся к столу. На его счастье в отделе еще практически никого не было, а те, кто уже пришли, не спешили подходить к нему с вопросами, а вместо этого хлебали кофе и пытались всеми силами не уснуть. А может, они букет и не заметили, оказался он совсем небольшим и даже каким-то по-хорошему простеньким — колокольчики, незабудки, глоксинии, голубые гиацинты. Сейчас с утра Дима совсем не помнил, что читал накануне про язык цветов; в голове все плавилось и расплывалось. Незабудки, наверное, что-то про память означают. Лишь бы не вечную. Рядом с букетом лежал бумажный пакет; открыв его (и запоздало поняв, что он полностью нарушил технику безопасности), он обнаружил там художественные принадлежности: карандаши, краски, скетчбуки — все названия производителей он узнавал и прекрасно представлял, каких бешеных денег все это стоило. Желание немедленно позвонить Августу и заставить того объясниться было задавлено заботой о нем — сейчас ведь и восьми нет, он, скорее всего еще спит; а здоровый и долгий сон Хольту был нужен для скорейшего выздоровления. Поэтому Дима отложил эту проблему в долгий ящик; как собственно и пакет, который он сложил себе в стол. В цветах, как и в прошлый раз, обнаружилась записка: Pour mon ange, Продолжай творить и радовать мир своим светом Всегда твой, Август ван дер Хольт. В этот раз она явно была написана самим Августом, Дима уже узнавал его подчерк. В прошлый раз Хольт подарил за визит и фрукты цветы, в этот же за рисунки — художественные принадлежности. Все тело заполонило уже знакомое тепло, а на лице расцвела улыбка. Может у него действительно был шанс? Может Август вообще с самого начала был им заинтересован не просто как другом? Тот многое делает, чтобы измениться, чтобы остаться в Петербурге и продолжать общаться: приглашает на новоселье — более того, даже ночевать — говорит, что будет рад видеть Диму в любое время дня и ночи. Его эмоции всегда были на виду — если он чувствует что-то очень сильно, это всегда становиться очевидным; припоминая сейчас, сколько раз при Диме Август искрился, сколько раз мигал свет в палате или вовсе как вчера отключился… Дима снова посмотрел на записку в надежде, что слова на ней превратятся в ясный ответ на все его вопросы. Фраза сверху была, вроде, на французском, однако из-за почерка Августа — очень красивого, витиеватого, но абсолютно непонятного — было сложно прочитать, что именно было написано. Если русские слова Дима разобрать еще мог (от перечитывания которых сердце билось все чаще), то иностранные пока нет. Неожиданно сзади послышался голос Прокопенко: — Ой, Димчик, ну и красота у тебя тут. Дима спрятал записку себе в карман брюк и резко обернулся. — Фёдор Иванович! Доброе утро! — Вот уж у кого оно доброе, так это точно у тебя, — подмигнул ему Прокопенко, — Рад видеть, что у тебя все так хорошо с девушкой твоей идет. Передавай ей от меня привет. Дима в шоке кивнул и потом смотрел в спину уходящего Прокопенко, пока тот не скрылся в своем кабинете. Диалог был абсолютно сюрреалистичный; ему теперь реально нужно будет Августу привет передать? Или не исполнять приказ начальства? На всякий случай, вместе с благодарностями в сообщении, он передал Хольту этот привет; лишним не будет. Этот момент заставил задуматься о другом — насколько очевидно все в участке считали, что у него есть девушка; насколько все эти жесты Хольта расценивались как романтические. Его коллеги — а особенно Фёдор Иванович — не были людьми глупыми; моментами бывало и их переклинивало, от чего шутки и подколы становились пытками, но когда дело касалось дел и интуиции — они были на высшем уровне. Вспомнился к тому же спор Цветкова и Зайцевой, когда Диме еще только в первый раз букет прислали, и рассуждения Кости о том, что, кто бы отправитель не был, встретился с ним Дубин при исполнении, с чем-то помог и был этот человек богатым — то есть интуитивно все описал правильно. Конечно, может он это и наугад сказал, но лично для Димы в цельную картину эти слова все равно складывались — его коллеги, может быть, единственные, кто понимали, с какими намерениями Хольт все это делает; в отличии от него самого. Дима себя глупым или совсем пропащим в делах эмоциональных не считал, но каким-то образом все никак не мог прочитать намерения Хольта. Сначала был уверен, что Август начал с ним общаться ради информации о делах полицейских, потом, что тот его даже другом не считает, затем, что использует Диму и ту ситуацию с камерами выгоды ради… Он прекрасно понимал, что дело было скорее не в Хольте, а в нем самом. Его интуиция, аналитический склад ума и вечное желание докопаться до правды — идеальные характеристики для службы в полиции; но, как показывает практика, не для взаимоотношений с кем-то вроде Августа. Это не была чья-то из них вина, просто так сошлись звезды, что Дима ищет везде и всегда подвох, а Хольт тот еще интриган — по крайней мере, его маска. В более личном общении, Август чуть ли не самый приятный человек, с которым Диме посчастливилось когда-либо встретится — недаром же он в него аж влюбился. И Дима хотел — искренне, безумно, безмерно — продолжать быть с ним; в любом статусе взаимоотношений, лишь бы Хольт продолжал одаривать его своим теплом. И, если Август действительно тоже был в него влюблен, Дима это выяснит, и будет только рад быть с ним еще ближе. Вся следующая неделя прошла быстро и тоже в каком-то тумане. У Августа совсем не было времени и сил разговаривать по телефону, только иногда отправлять сообщения; тот, естественно, был занят переездом, но также переговорами с Петербургскими распорядителями — будь то чиновниками, всевозможными директорами и иными управленцами. Новостные источники всю эту неделю пестрили заголовками о возвращении Хольта в свет, статьями о его дальнейших планах и критикой оных. Августу-то было на них абсолютно все равно, как он сообщал Диме — мол, чего он только на своем веку о себе не читал; однако, сам Дубин часто присылал ему фотографии и скриншоты самых смешных, а также рассказывал, какую несусветную чушь (словами Августа, не самого Димы) несли его коллеги. Особенно учитывая, что они Хольта уже видели до этого — теория о том, что Дима держит миллиардера в заложниках и заставляет того жертвовать деньги на восстановление Александровской колонны и фонтана «Самсон» в Петергофе, набирала обороты. Дима же, неожиданно, оказался не так сильно занят, и даже несколько дней подряд уходил с работы раньше одиннадцати ночи. Это давало ему надежду на то, что в воскресенье у него будет таки выходной и он сможет прийти на новоселье. Помимо этого, у него появлялось еще и время на задуманный им подарок к случаю, который он решил претворить в жизнь подаренными Августом красками. На вопросы и претензии по поводу художественных принадлежностей Хольт не реагировал и только непрозрачно намекнул, что обратно их не примет; поэтому Дима решил воспользоваться ими на благо самого Августа. В субботу, когда из дел у него на данный момент чудесным образом было только заполнение пары документов и рапорта, ему написал Отто: он спросил есть ли у Димы возможность сейчас встретиться недалеко от участка с Августом. Он мгновенно насторожился — неужели с Хольтом что-то случилось? Ответ, однако, удивил — Август бесился из-за совещаний и совета директоров, и ему нужно было в срочном порядке проветриться; Отто это, естественно, написал дипломатичнее, но в переводе на человеческий, пытался донести именно это. Дима конечно же согласился и даже предложил самому купить для Хольта еду — сейчас в участке как раз был обеденный перерыв. Договорившись на встречу через десять минут в укромном месте недалеко от здания участка, Дима пулей вылетел на улицу, чтобы достать всю задуманную им еду. Таким образом он так же сможет узнать, как Август отнесется к нетипично «бедному» образу жизни, ведь это была одна из проблем, что грызла Диму изнутри с тех самых пор, как он понял, что влюблен. Как бы клишированно это не звучало, они с Хольтом из разных миров и если пока тот лежал в больнице, они были хоть как-то на равных, то теперь у Августа, между прочим, появился во владении целый особняк, как напоминание обо всем этом. Вдруг теперь, раз они не в том прибежище, вдали от всего мира, тот наконец увидит, как они отличаются и не захочет больше быть с Димой. Даже закупившись в местах недалеко от участка Дима все равно чуть-чуть опоздал, в том числе из-за того, что заплутал во дворах и подворотнях в поисках того, где Отто припарковал машину — он очевидно хотел, чтобы встреча прошла как можно дальше от любопытных глаз прохожих и прессы, ведь те теперь искали Хольта с особым остервенением. Вскоре он прошел наконец через нужную арку в нужный дворик и увидел черную иномарку Хольта; только без привычного номерного знака, а с обычным российским. Дима зачем-то постучал по стеклу машины, на манер входной двери, сам от этого смутился, а потом просто быстро открыл ее. На заднем сидении с бумагами на коленях сидел, не аристократично сгорбившись и почти уткнувшись в них носом, Хольт. — Август! — мягко улыбнулся Дима, — Отто написал, что тебя нужно срочно спасать, что случилось? Хольт бросил на Шрайбера злобный взгляд в зеркало заднего вида, но Отто вместо ответа только едва усмехнулся и начал выходить из машины, решив оставить их вдвоем. Однако, пока тот не совсем ушел, Дима выскочил за ним и передал ему пакет с порцией для него. Сев обратно, он передал еще один пакет Августу. Тот выглядел уже намного счастливее и бодрее, одаривая Диму своей очаровательной улыбкой. То есть, обычной улыбкой. Сейчас не время было об этом думать, вообще! — Mon ami, what is this? — озадаченно спросил Август, заглядывая в пакет. — Шаверма и пышки, — начал объяснять Дима, — Мне когда Отто написал, что ты можешь приехать ко мне на обеденный перерыв, я сразу подумал, что надо тебе что-нибудь купить в ответ на все твои подарки, — Хольт на это хмыкнул, как будто ожидал, что он это скажет, — Хотел что-нибудь такое питерское. И как бы шаверма и пышки это самый очевидный вариант, но я купил не совсем те… — В смысле? — Самые знаменитые пышки у нас, например, на Большой Конюшенной, а эти просто тут из кафе недалеко, — разочарованно сказал Дима, — А шаверма не из того места, где мы с Игорем обычно берем — там она самая вкусная — а тоже отсюда рядом с участком. Нет, то есть, эти тоже хороши, конечно, но для тебя я хотел… Ну, самого лучшего, наверное… Последнее он сказал совсем тихо, смотря куда угодно, но не на Августа (а стоило бы, потому что выглядел тот, как самая яркая новогодняя гирлянда — и даже не от синих электрических искр, а просто потому что сам он светился от счастья). Из-за этой влюбленности он постоянно начал говорить не подумав; а если Хольт не был ответно в него влюблен, как надеялась на то нерациональная часть Димы? Тогда для Августа он просто говорил какой-то слишком откровенный бред. Однако, когда Дима все-таки взглянул на Августа, улыбка того стала еще шире: — Mon ange, you are the kindest person there was and ever will be, — благоговейно сказал Хольт. Дима очевидно хотел возразить, но Август его опередил, — Мы обязательно еще сходим и за теми самыми «пышки» и за шве– ша… за… да как же… Дима на это тихо посмеялся и сказал: — За шавермой, — откусив кусок от своей он с улыбкой пробормотал, — Ты ешь-ешь, мне интересна твоя реакция. Август настороженно посмотрел на Диму в ответ, но шаверму все-таки кусил; со сложным лицом пожевав ее, он поставил вердикт: — Признаюсь честно, я ожидал худшего. Однако, — он скривился, — Представить боюсь, что сюда кладут. — Ничего такого, курица, огурцы там, майонез, салат, — невозмутимо перечислил Дима, — Иногда еще картошку, но я решил пока начать с классики. Хольт в ответ только хмыкнул. — А другое, что ты принес, это что? — доставая из пакета пышки спросил Август. — Пышки, выпечка такая. Они как пончики, — пояснил Дима; решив немного успокоить свой мозг ответом на хотя бы некоторые вопросы, он осторожно сказал, — Они в том кафе на Большой Конюшенной стоят двадцать два рубля; эти только на рубль дороже. Как ты, ну… То есть, тебе, наверное, непривычно такое есть… Как же это тупо прозвучало. Августу скорее всего сейчас кажется, что Дима его обвиняет в чем-то. Или вообще жалеет. Зачем он вообще про это начал говорить… Хольт недоуменно посмотрел на него, а потом на пышку. — Я уже ел до этого пончики. Так что не «непривычно». Неожиданно для самого себя Дима громко рассмеялся; от искреннего непонимания на лице Августа, от абсурдности диалога и от собственных глупых переживаний. — Я что-то не так сказал? — невольно отражая улыбку Димы спросил Хольт. — Нет-нет, — все еще хихикая ответил Дубин, — Просто… Не важно, в общем. Ты ешь, главное. Хольт в ответ только хмыкнул, но есть продолжил; а Дима расфокусировано с улыбкой смотрел на него. Вот же он, глава HOLT International, сидит на заднем сидении машины с ним и ест шаверму да пышки. Кажется, Дубин из раза в раз учит один и тот же урок о том, что Август не только миллиардер, но и человек. Теперь эти сомнения ощущались какими-то нечестными по отношению к тому — Хольт столько раз невольно доказывал, что был больше, чем его маска для публики, а Дима все никак не мог поверить в это. Сам Август же удивленно посмотрел на Дубина и сказал: — М, вот эти вот… very delicious! — довольно облизываясь сказал он. Продолжили есть они в тишине, каждый думая о своем. Август без особых противоречий доел шаверму и с большим удовольствием пышки. Дима только сейчас задумался, что судить человека по тому, что он ест, наверное, совсем уж глупо; сколько бы денег у кого-либо не было на банковском счету, есть он будет все равно то, что ему нравиться, а не то, что диктует ему его статус. По крайней мере в случае уж Хольта точно — ему просто по-человечески могло бы не понравиться то, что бы Дима ему не принес, а Дубин почему-то попытался превратить это все в исследование. Его тревожность и желание рационализировать все иногда очень негативно влияли на него. Особенно в отношении Августа. — Mon soleil, you look troubled, — послышался обеспокоенный голос Хольта. Дима взглянул на него: хмурые брови, искренне беспокойство в глазах; сахарная пудра на щеке. Улыбаясь, он протянул к Августу руку и аккуратно протер ее. Слегка ударило током. — Немного задумался, прости, — без задней мысли, Дима слизал с пальца пудру и продолжил есть сам, — Расскажешь как у тебя дела? А то мы в последнее время совсем… Услышав знакомый треск электричества, Дубин снова посмотрел на Хольта. Тот немигающе смотрел на него с широкими от шока глазами и яркими искрами гуляющими по всему телу. Теперь забеспокоился Дима. — Август? Все в порядке? Он с лихорадочной улыбкой ответил: — Ik ben nu de gelukkigste persoon ter wereld… Ничего не поняв, Дима, сначала прокрутил в голове последние пару минут, сам резко осознал, что наделал, и быстро воскликнул: — Август, прости, я совсем не подумал! — Don’t apologise, — уже немного придя в себя, остановил его Хольт, — Я, конечно, ценю my personal space, но, как и всем остальном, ты исключение из правил, mon ange. В очередной раз покраснев аки маков цвет, Дима решил даже не комментировать это и продолжил есть, упорно смотря в окно, а не на Хольта. И как тут не поверить в то, что Август действительно тоже в него влюблен? Тот же смиловался над Димой и начал таки рассказывать про свои дела. Суды, фонд, компания — все тоже самое, за исключением нового элемента в виде общения лично с управленцами Петербурга; а камеры, как он и обещали, уже практически полностью заменили. Сам Дима рассказал, как мало у него в последнее время работы и заверил, что сможет прийти в воскресенье на новоселье. За разговорами время пролетело незаметно и к тому времени, как к ним заглянул Отто и напомнил, что у Хольта запланирована какая-то там встреча, прошло уже пол часа. Когда он зашел обратно в участок, к нему подошла Ксюша и немного взволнованно сказала: — Дима, ты где был все это время? Тебя Фёдор Иванович обыскался. Дубин разом отрезвел от той умиротворенности, что вызвала встреча с Августом. Поблагодарив ее, Дима быстрым шагом направился к кабинету Прокопенко, по пути анализируя ситуацию в участке; никакой паники нет, никто на него косо не смотрит — значит не что-то неотложное. Постучавшись и услышав разрешение, Дима вошел в кабинет; Фёдор Иванович привычно сидел за своим столом и попивал чай, а когда увидел его загадочно улыбнулся. Дубин немного оторопел — он ожидал, что его на ковер вызывали, чтобы отчитать за уход от рабочего места дольше, чем на полчаса. Картина пока складывалась иная. — Фёдор Иванович, вы меня искали? — Искал, Димчик, искал, — отставив кружку в сторону добро ответил он, — Ты присаживайся, разговор есть. От этих слов сердце ушло в пятки. Все эти полярные сигналы от начальника путали Диму — о том, что «есть разговор» обычно таким будничным тоном не говорят. На стул, однако, он беспрекословно сел. — Я тут обсудить кое-что с тобой хотел, но как пошел тебя искать, тебя в участке не было- — Простите, Фёдор Иванович, такого больше не повторится! — перебил Прокопенко Дима; если он хоть каким-то образом мог сменить гнев (которого он, правда, как ни пытался, не видел) начальника на милость, стоило попытаться начать с прямых извинений. — Дубин, ну ты чего, я не ругать тебя позвал, а поговорить — озадаченно пробурчал Прокопенко, — Но не могу удержаться, все-таки спрошу, куда сейчас ходил? А взгляд его был такой хитрый, что Дима кажется начал понимать в чем дело. Однако, ответить он решил максимально нейтрально: — На обеденный перерыв. Но Прокопенко его как насквозь видел и ехидно спросил: — С девушкой своей обедал, да? Была идея кинуть что-то в стиле драматичного «у вас нет доказательств!», как в каком-нибудь фильме; хотя такого направления этот разговор не предполагает. Наоборот, захотелось быть честным — хоть и обедал он не со «своей девушкой»; реальная ситуация была намного абсурднее. Дима неуверенно кивнул. — Эх, помню как я так же к Лене сбегал, когда еще зеленым как ты был, — с теплой улыбкой сказал Прокопенко, — Она тоже тогда с ее перерывов бегала, благо работали мы рядом совсем. На душе у Димы тоже стало неожиданно тепло и как-то спокойнее; не только потому что Фёдор Иванович его не отчитал за это, а еще и потому, что эта встреча с Августом у него была настолько обыденная. Они — два работающих человека, выцепившие в рабочий день небольшой отрезок времени, просто чтобы увидеться друг с другом и перекусить. Однако, сразу стало еще и смешно, потому что встречу эту организовали не они, а Отто; главная сваха, видимо. Увидев, как Дима улыбается от воспоминаний, Прокопенко протянул: — Ох уж эта молодая любовь, — и пусть и сказал он это с какой-то толикой юмора, взгляд у него был почти что по-отечески гордый, — Все еще не хочешь нас познакомить? — Пока нет, Фёдор Иванович, извините… — Не извиняйся, я ж не обижаюсь, — махнул рукой он. А потом со смехом сказал, — Ну разве что совсем чуть-чуть. Я собственно для этого тебя и искал, чтобы поговорить, — перевел тему он, — Ты очень усердно работал эти три месяца и я прекрасно вижу, что у вас двоих все хорошо сейчас идет и не хочется, чтобы это все как-то загубилось. У нас уже на следующей неделе целых три стажера собираются заступить. Под опеку они пойдут к другим ребятам, а тебе я хочу предложить взять отпуск. Хотя бы на недельку. Дима в шоке смотрел на Прокопенко. Ему не послышалось? Он как можно незаметнее ущипнул себя, чтобы убедиться, что это не предсмертный сон его изможденного мозга; боль он почувствовал — а значит это все реально. — Я… ни в коем случае, Фёдор Иванович, — нетвердо сказал Дубин; не от того, что не был уверен в своих словах, а потому что до сих пор с трудом верил в реальность происходящего, — Сейчас каждый сотрудник на счету, я не могу просто так взять и уйти. — Так ты и не уходишь, Дим, ты всего-то неделю отдыхаешь. Это полезно, знаешь ли, ведь потом с новыми силами вернешься в строй. — Но как же… — Без тебя весь Питер не рухнет, поверь, — беззлобно сказал Прокопенко, — Я тебя не заставляю, конечно, просто предлагаю подумать на досуге. У тебя же сейчас такой момент с твоей подругой — не упускай такую возможность, ладно? Только после того, как Дима клятвенно заверил Фёдора Ивановича, что подумает, он был отпущен обратно на волю. В уже привычном тумане, он добрел до своего места; снял очки и протер глаза. Расфокусированный взгляд зацепился за белое пятно на столе — букет цветов. Они были уже не такие свежие, конечно же, но все равно радовали Диму каждый раз, когда он на них смотрел. Как и радовал его Август. Дима всегда твердо считал, что если он когда-то и уйдет из полиции, то только ногами вперед. Сейчас разговор шел не об уходе, а просто об отпуске, но даже такой небольшой перерыв ощущался незаконно. Он должен помогать людям в любое время дня и ночи, даже во вред себе — не потому что этого обязывает профессия, а потому что это правильно. Но и Фёдор Иванович был прав — от перерыва Петербург не рухнет, а сам Дима только сил наберется. А уж что говорить, про так называемый «такой момент» с его «подругой»… Хольт, возможно — очень вероятно — был в него влюблен. У него скоро в Петербурге будет свой дом. А Дима уже распланировал им свиданий на раз десять вперед за всю эту неделю; от скуки, перед сном, пока рисовал подарок Августу. Слишком ли это эгоистично, соглашаться на это предложение об отпуске, потому что уж очень хочется видеться с Хольтом как можно больше? Эгоистично ли это вообще? К тому же, с целой свободной неделей, он сможет наконец навестить маму и Веру. Встретится с Юлей, в конце концов. Клятвенно пообещав самому себе, что он взвесит все за и против позже, Дима вернулся к работе — хотя подсознательно уже прекрасно знал, что выберет. Стоя сейчас перед зеркалом, Дима в панике сомневался в каждом решении, что привело его сюда. Ладно, наверное, это было чересчур драматично — он всего-то не мог понять в чем идти к Хольту. Около-классических и официальных рубашек и брюк у него было хоть отбавляй, но они не были достаточно хорошими для того, чтобы показаться в них Августу. Тот, конечно, видел его и в форме, и в рубашках и в его куртке той древней; но это все было в повседневных ситуациях, а не на празднике. Перебрав весь свой немногочисленный гардероб, Дима с ужасом осознал, что вся его одежда была со времен академии — если вообще не старшей школы — и рабочей формой; и к тому же вся была какая-то дедовская. Ни возможности, ни времени, ни, самое главное, денег у него не было, чтобы ходить по магазинам и поэтому носил он что было; большую часть времени он все равно проводил в полицейской форме и закономерно решал, что никакая ему одежда новая и не нужна вовсе — ровно вплоть до этого момента. Самое адекватное, что он подобрал были обычные черные брюки и белая рубашка. В голове он сам же ехидно посмеялся — белый верх, черный низ, ну как снова в школу собрался, а не в гости к миллиардеру. В которого он был, между прочим, влюблен и хотел произвести хоть какое-то положительное впечатление. И дело было даже не в самом Августе — Дима прекрасно понимал, что тот не будет его осуждать; просто это было абсолютно естественное желание выглядеть перед объектом своих симпатий как можно привлекательнее. Пока правда, не получалось вот от слова совсем. Решив хотя бы хорошенько выгладить ту «школьную форму» и уложить как-то стильно волосы, Дима смирился со своей печальной ситуацией — не бежать же сейчас в магазин, когда до встречи полчаса, а время приближалось половине седьмого. К тому же, у него из козырей был отличный подарок в честь новоселья и букет цветов, символику которого, он выведал из интернета. Если цветы для Августа были знаком внимания, то Дима по-справедливости ему ответит тем же. Значения цветов, что прислал ему Хольт, Дима посмотрел. С громко бьющимся сердцем и жаром по всему телу он вчитывался в описание каждого из значений — думаю о тебе; истинная, искренняя любовь; любовь с первого взгляда; уверенность в себе, спокойствие. «Не сомневаюсь в том, что ты мне подходишь». Он искренне надеялся, что Август выбрал их не наугад, а правда пытался что-то с их помощью сказать. Где-то в другой комнате пискнул телефон и Дубин в спешке пошел его искать. Совсем недавно убранная квартира за эту неделю превратилась в откровенный срач. Из-за того, что Дима чаще бывал дома, всюду лежали тарелки да чашки — но бывал он тут недостаточно часто, чтобы их все перемыть и убрать. Вся его спальня, куда он вернулся в поисках телефона, была завалена одеждой, которую он подоставал из шкафов, и художественными принадлежностями, которыми он писал Августу подарок. Ситуация стала еще хуже, когда он начал рыскать по комнате в поисках телефона — тот пискнул еще раз, где-то уже недалеко. Дима опаздывать не любил — так же как и бардак в квартире — но сейчас нарушал оба своих перфекционистких бзика. Машину Хольт пообещал прислать за ним за полчаса до встречи; Дима по обычаю, сначала отказывался от нее, уверял, что доедет сам на метро — но Август был непреклонен, а у Дубина еще и подарок такой, что в общественном транспорте он только людям мешать будет, так что на машине и порешали. Пока Дима рылся в бардаке на письменном столе, он быстро выглянул в окно — и конечно же, во дворе у его парадной уже стояла черная машина в ожидании Дубина. Чертыхнувшись, он с еще большим рвением начал еще больше разбрасывать вещи вокруг, в поиске этого чертового телефона. Когда он пискнул в третий раз, звук послышался где-то совсем рядом. Разрыв кучу особо старой одежды, которую Дима специально отложил, чтобы пожертвовать потом, он нашел наконец свой телефон; как он там оказался, загадкой останется навсегда. На вспыхнувшем экране показались три сообщения от Августа. Машина на месте. Где ты? Что-то случилось?? Даже через десятки километров и экран телефона Дима почувствовал зарождающуюся у Хольта панику, поэтому как можно быстрее объяснил, что забыл где оставил телефон, нашел его и уже выходит. Ответ пришел через секунду — радостный смайлик от Августа; тот, как оказалось, очень любил их использовать. Оглядев себя в зеркало еще раз, Дима решил еще сверху надеть сочетающийся черный пиджак; благо он как висел на вешалке, так и остался, пережив ураган, коим был Дубин в панике, а значит мятым не был. Дальше он надел драповое пальто, которое неожиданно нашел у себя в шкафу, в каком-то совсем дальнем углу. Дима был все это время уверен, что отдал его или вообще потерял, а оно вот оказывается все это время с ним было. Так еще и выглядело на нем неплохо и подходяще по случаю. Дима положил все нужные вещи в сумку, довольно большой и увесистый холст вместе с букетом взял в руки и начал выдвигаться к выходу из дома. Лифт, естественно, именно сегодня решил сломаться, из-за чего Диме пришлось с седьмого этажа тащиться вниз. Лишь бы потом по возвращению не пришлось ползти вверх. Вечерний Питер встретил его прохладным воздухом и чистым чернеющим небом. Водитель Хольта, когда увидел Диму, поспешно вышел из машины, сначала забрал подарки и положил их в багажник, а потом еще и дверь ему открыл. Дубин от этого, конечно, растерялся, но затем быстро водителя поблагодарив, сел на заднее сидение. И пристегнулся. Дима в машинах не сильно разбирался, но что эта, что та, в которой они с Августом ели недавно, ощущались дорогими; в них даже пахло как-то по-особенному. Приборная панель была вся навороченная и сенсорная. Водитель, заметив, что Дима ее рассматривает, спешно завалил его вопросами: оптимальная ли температура в салоне, включить ли ему музыку, какую, насколько тихо-громко. Как же Хольт там дрючит своих сотрудников, что те вокруг Димы так нервничают? Он еще с ним обязательно это обсудит, а то, что Михаил, что этот водитель так переживают. Хотя он сам был не лучше сейчас и крыло его от нервов ощутимо. Реальность происходящего начала наконец осознаваться им — он едет сейчас к Августу на ужин. К тому самому человеку, в которого он по уши влюблен; который, вероятно, отвечает в этом ему взаимностью. На свиданиях Дима пару раз был — еще в школе; ни в академии, ни, тем более, на работе, времени не было — и тогда тоже порядочно переживал перед каждым. Но, как и во всем остальном, в случае Августа — не настолько сильно. Но это не ощущалось, как паника, скорее как взволнованность или даже воодушевление. Что-то положительное, что-то что птицей трепетало в груди и заставляло его от каждой мысли о Хольте глупо улыбаться. Никогда будучи в школе на свиданиях он не ощущал себя, как беспамятно влюбленный подросток. Хотя эта встреча даже и не свиданием была. Когда машина начала замедлять свой ход, Дима выглянул в окно, чтобы рассмотреть дом — а точнее дома, потому что их было два. Особняки были протянуты по набережной Невы, создавая единую архитектурную композицию; два здания — как и арки для въезда — были практически зеркально похожи друг на друга с лицевой стороны, обращенной на набережную. Здания были двухэтажными, на так называемом, высоком подвале; фасад был окрашен в бледно-желтый цвет и небогато украшен белесыми архитектурными деталями — замковыми камнями, межэтажными и венчающими карнизами, сандриками, что изображали античные женские головы, венчающие окна второго этажа; из фасада выделялись чугунные балконы на каменных кронштейнах, открывающие прекрасный вид на реку. Перекликаясь со слегка заостренными крышами красного цвета, подоконники были выполнены из того же материала и цвета. Въехав через одну из «зеркальных» арок они оказались во дворе комплекса; он был отгорожен от набережной высоким забором, что походил по стилю к самим зданиям. Вокруг располагались и другие строения, но они либо были также отгорожены забором, либо были достаточно далеко, чтобы не беспокоить хозяина. У всевозможных входов — ворот, дверей — стояли охранники в типичных черных костюмах. Машина остановилась посреди двора и водитель все так же торопливо вышел, открыл Диме дверь — даже руку порывался подать, чтобы помочь, пока Дубин снова забыл отстегнуть ремень — а потом поспешил достать из багажника подарки. Те, однако, сразу забрал неизвестно откуда взявшийся Отто. — Mon ami! Раскинув руки в стороны, в одной из которых была трость, к Диме с широкой улыбкой шел Август. У самого Дубина предательски екнуло сердце от вида Хольта; он всегда был красив, даже в бинтах и больничной рубахе, но сегодня прямо излучал великолепие. Август вновь подошел преступно близко и сделал то, что застало Диму врасплох — взял его руку в свою и поцеловал тыльную сторону ладони. От прикосновение ожидаемо кольнуло током, но кажется, даже не из-за позвоночника Августа. Все еще наклоняясь, Хольт исподлобья посмотрел на Диму своими темными, как небо над ними, глазами. Вечер обещал быть долгим.