Серый самый теплый цвет

Рацио открывает глаза очень внезапно для себя, тупо устремляя взгляд в потолок. Он смотрит на лампу на потолке. Она кажется странной, эта лампа. Все вообще странно. Особенно тонкие ремешки, пристегивающие предплечья к кровати, но это не кажется страшным. А еще волосы почему-то везде. Слишком много волос. Они ниже плеч, серьезно. Веритас немного ерзает, и только когда слышит хриплое: — О, проснулся? — вспоминает, что происходило. Авантюрин вообще неплохо въедался в память. Они выжили. Они в госпитале. Рацио прикован, чтобы не растревожить руки. А этот — этот уже ходит. Точнее, толкает стул к кровати Рацио и с некоторым трудом перелезает. Их поместили в одну палату. Очаровательно. — Полагаю, процедуру восстановления волосяного покрова ты одобрил заранее, — произносит он с некоторым трудом. — Какие у нас потери? — Много потерянного на постельный режим времени, — Авантюрин, тоже черт знает с какими волосами чуть раскачивается на стуле. Волосы от его глаз уводит заколка с павлином. Очаровательно. — Тебе восстановили щитовидку и снизили нагрузку на плечи, ты получил очень много переливаний, не все сосуды справились сами, так что тебя засунули в регенератор и ты пролежал без контактов три дня. Твои пары я перенес, перед господином Скрюллумом извинился лично. Как дела? — Медленнее, — просит Рацио и ведет виском. Сразу же начинает чесаться нос. — Ты пережил те же процедуры? — Да, только два дня, — Авантюрин зевает. — Легко отделались. Кожа на руках у тебя как у новорожденного, так и имей в виду. Зубы у нас не пострадали, хвала… всему. — Я тебя ненавижу, — негромко говорит Рацио, а Авантюрин почему-то смеется — и будто наугад тянется, легонько проводя по его носу. Зуд становится легче. — Ты сам сказал: нужно предохраняться, чтобы не стать адреналиновым наркоманом. Ты уже не справился. Лечить это — только долгим отсутствием стимула, переживать ломку… — Отвратительно, — Рацио закатывает глаза, а Авантюрин улыбается. Более длинные, искусственно отрощенные после выпадения волосы делают его намного более… милым? Вот какой термин никогда не подходил под описания Авантюрина. Скорее даже — забавным. Рацио совсем немного позволяет себе любоваться. Почему нет. — Я закажу нам еды, — говорит Авантюрин мягко и касается пальцев Рацио — действительно нежных и чувствительных сейчас. — Хочешь стейк? А нельзя. — Это ты у нас по тяжелой пище, — у Рацио очевидно дергается уголок губы, но он сдерживает улыбку. — А я стараюсь следить за собой. — Даже так? А я… Слушать Авантюрина легко. Болтать с ним — тоже. Будто дыхание под одной маской что-то тоже сдвинуло для них. Они в больничных пижамах, и Рацио только радуется, что на нем есть штаны, а потом привозят еду, и все оборачивается в интересный фарс. — Тебе, оказывается, можно курицу, — задумчиво говорит Авантюрин, смотря на присланную роботом тарелку. — Может, попросить сделать пюре? — Его все равно придется есть ложкой, если ты не понял, — Рацио дергает подбородком в сторону, и Авантюрин переводит его кровать в сидячее положение. — Благодарю. Так что, полагаю, мне понадобится услуга медсестры, если ты, конечно, не хочешь меня покормить. — Не мой фетиш, — Авантюрин показывает язык. — Но что не сделаешь ради партнера. В предложении Рацио было больше шутки, а вот Авантюрин, очевидно, ее не уловил. Поэтому ситуация становится неловкой, и очевидно неловкой только для Рацио. Авантюрин просто делает то, что от него требуется, а Рацио неловко дергается, но все равно открывает рот. Чувствовать себя маленьким не нравится. И такого фетиша у него, разумеется, нет. Авантюрин явно чувствует смену эмоции и неожиданно проявляет какое-то участие. Хотя почему неожиданно, сколько раз он лежал вот так. — По поводу интервью, — говорит он совсем уж мягко. — Я мало что могу тебе рассказать. Люди КММ пришли и пообещали поддержку моему народу в битве против другого. Ты видел это много раз. Мы делали это много раз. Они обманули, и мои люди погибли, а я остался взятым в плен. Ничего полезного в этом нет, кроме человеческой жестокости. Рацио сглатывает. Он почти не ощутил, чтобы Авантюрин его вообще кормил, но на тарелке на треть курицы меньше. Авантюрин смотрит со своей непривычной болезненной мягкостью и улыбается. Он открывается сейчас — и не просто так, а со своей целью, но все равно открывается. До глубин. До боли. — Ты потерял семью? — спрашивает он все же, и Авантюрин дергает плечом, с которого спадает больничная кофта. — Сестру. Остальную семью на тот момент давно поглотили пески. Но она была моим миром. Не люблю песок, знаешь. — Знаю, — Рацио качает головой и тщательно прожевывает кусочек. — Ты любишь океан. Нам одобрят куда-нибудь высадку? — То, что иногда называют отпуском, уйдет у нас на лечение, — Авантюрин убирает вилку и почему-то снова касается его пальцев. — Может быть, нам повезет, и какое-нибудь задание будет на мирной планете. Научишь меня плавать? — Ты умеешь, — Рацио фыркает. — Просто плохо. — Ну вот и научишь хорошо, — подытоживает Авантюрин. К такой близости хочется прикоснуться. Наверное, поэтому Рацио ведет пальцами по ладони Авантюрина, вызывая у них обоих вспышку дрожи. Вполне естественной — просто из-за чувствительности. — Как бы ты видел будущее таких цивилизаций, как Сигония? — уточняет он все же, и Авантюрин пожимает плечами. — Стертыми в пески. Ярило-VI спасло только то, что раньше они были более развиты. Планеты это ресурсы, которые стекаются в руки Сохранения, вот и все. Рацио задумчиво молчит. Это все требует обратной откровенности — но ему нечего сказать. Он хорошо жил на развитой планете. У него нет способов разделить эту боль. — Когда я был маленьким, — неожиданно для себя говорит он, — я уже хотел избавить людей от глупости. Глупость — это порок, который провоцирует и жадность, и войны, и деградацию. Я знал, что буду учить людей. Просто еще не знал, чему. Авантюрин смеется, и на щеках у него ямочки. Он будто немного отъелся во все то последнее время, что насильно засовывает в себя еду. Рацио завороженно наблюдает за тем, как он наматывает прядь волос на палец. — Когда я был маленьким, — задумчиво говорит он, глядя на свою руку, — я думал, что если мой близкий доверил мне прядь волос, и я держу ее в руке, с ним не случится ничего страшного. Потому что моей удачи хватило бы на двоих. Я знал, что мне нужно еще учиться, но не знал, чему. А потом Авантюрин улыбается — и тянется вперед, дергая уже Рацио за прядь волос. — У тебя получается, — просто говорит он. — Ты кричишь, когда молчат другие. Не все увидят этот доклад, но те, чьим взорам это нужно, прозреют. Ты хороший учитель, Веритас Рацио. В ответ получается только покрепче сжать его руку. Слишком глубоко бьют слова. * * * Рацио возвращает себе дееспособность, нормальный рацион и стрижку только еще через пять дней. Он потерял недоступимо много времени — и теперь почти всегда прячется от Авантюрина в комнате, занимаясь схемами и расчетами. Авантюрин его не трогает. Скидывает мемы и иногда то притаскивает, то утаскивает созданий, потому что они очень помогают эмоциональному фону, но сильно мешают концентрации. Рацио насторожила бы тишина Авантюрина — при одной мысли снова все сжимается внутри — но он случайно при вылазке замечает, как Авантюрин разводит на бридж младший персонал, как он пристает… будем честны, доебывается до всех, до кого дотягивается, и в груди только появляется странное тепло. Авантюрин дает ему пространство и не отвлекает. На следующую планету Рацио тоже не обязан спускаться, но если в прошлый раз в груди его засвербила — и не зря — интуиция, в этот раз он просто составляет Авантюрину компанию. Мелкие переговоры на банкетах не в списках его удовольствий, поэтому за одним из дальних столиком он наблюдает за Авантюрином, параллельно обмениваясь парой реплик с такими же нелюдимыми гостями здесь. Авантюрин сияет. Кажется, веру в навыки переговорщика он не потерял, поэтому и видно его из каждого угла. Дипломатический статус любого из отдела стратегических инвестиций высок. С Авантюрином здесь почтительны. Можно расслабиться. Один из тех, с кем нужно поговорить, явно занимает Авантюрина больше другого. Рацио слышит отголоски знакомого смеха и видит мелкие прикосновения — к плечам, к груди. Авантюрин хорошо соблазняет людей. Авантюрин тащит своего нового знакомого танцевать за галстук, и Рацио… неожиданно чувствует некоторые эмоции по этому поводу. Выглядит так, как будто Авантюрин хочет поскорее смыть с себя налет любви. Это логично и правильно, но это задевает, в первую очередь своей беспорядо… Так, стоп. Рацио трет висок — глядя, как Авантюрин позволяет другой руке прихватить себя между обнаженных лопаток. Авантюрин не был беспорядочен, Авантюрин любил секс, Авантюрин получал его, когда у него были для этого время и, немаловажно, силы. Не сильно чаще, чем сам Рацио, если быть так честным. Тогда почему он это подумал? Авантюрин кружится в танце, откидываясь на руку. Он замечательно притворяется, что полностью расслаблен. Это вряд ли нужно для переговоров — Авантюрин упоминал, что решал через постель что-то пару раз, но при Рацио этого не случалось. Авантюрин кажется… отдыхающим. И это хорошо. Собственная статья начинает раздражать, потому что он не выступал раньше с гуманитарными исследованиями. Но — но — дороги назад нет. Авантюрин плюхается за его столик неожиданно: он доволен, он сияет, и смотреть на это откровенно приятно. Рацио поднимает брови: — Бросил своего нового друга? — А, — Авантюрин машет рукой. — Я думал, но… решил просто потанцевать. Тебя же не сдвинешь. — И в самом деле, — Рацио расслабляет плечи. — Я намного лучше понимаю уединенные танцы, на двоих. — И, зная тебя, это даже не метафора секса, — Авантюрин вздыхает. — Скучный ты. Что со статьей? Он крадет коктейль Рацио, а тот делает вид, что не замечает. Они снова располагаются почти привычно близко. Не то чтобы их и раньше не сближало дыхание смерти. Но теперь почти получается не задумываться — и откровенно приятно, что Авантюрин выбрал его компанию. Рацио почти верит, что интересовал его только танец. — Если я перечитаю ее еще трижды, я кого-нибудь убью, — честно говорит Рацио. — Моей статье нужен хороший рецензент, а мои основные круги общения все же больше химико-математические. Понятия не имею, где искать подобные увлечения. — У долгоживущих видов, — Авантюрин с явным удовольствием звучно прихлебывает коктейль. — Одновременно с этим ты можешь получить свидетеля разворачивающейся темы. Вот уж кто тебя разнесет. Тепло внутри достигает оптимального значения. Рацио скучал по таким разговорам с Авантюрином — свободным, спокойным, скучал по его манере мысли — Рацио всегда шел от частного к большему, Авантюрин же — наоборот, и тем они и дополняли друг друга. Ради этого он, сцепив зубы еще, но подписал контракт второй раз. — Ты натанцевался? — спрашивает он невпопад, а Авантюрин лукаво приставляет пальцы к виску. — Есть идеи поинтереснее? Рацио молча подает ему руку. Авантюрин поднимает брови — но не принимает, наоборот, закидывая ногу на ногу. — Боюсь, без четко выраженной мысли… — Пойдем потанцуем, — говорит Рацио, обобщенно и без личного приглашения — они не являются частью светского раута, чтобы соблюдать приличия. Авантюрин, все еще не принимая руки, встает — а затем утаскивает Рацио сам. Танцы здесь общепринятые, быстрые, близкие. Они не сразу разбираются с тем, кто сегодня ведет — а затем, в молчаливом согласии меняются каждую партию. Рацио странно себя чувствует, опуская руку на спину Авантюрина, потому что с этим кроем невозможно не попасть пальцами под рубашку. Поэтому ему намного спокойнее, когда это Авантюрин властно прихватывает его за талию, снова играя свою игру. И не соблазняя — Рацио знает, как Авантюрин соблазняет, видел это только что. Танец похож на бой — они знают, куда шагнет и что сделает союзник. Рацио позволяет себе быть сильным, Авантюрин позволяет себе приукрашивать движения, изгибаться чуть больше нужного, доверяться чуть сильнее. — Мне кажется, твой несостоявшийся партнер ревнует, — выдыхает Рацио, делая шаг назад, а Авантюрин разворачивает его, направляя в нужную сторону. — Скорее, его эго не понимает, почему выбрали не его, — предполагает Авантюрин спокойно. У него щеки красные от движения. Или от коктейля? — Некоторым людям очень просто нанести болезненный удар по самооценке. — Но не тебе? — Рацио усмехается. А Авантюрин явно задумывается. — Моя самооценка, док, вроде лабиринта. Где-то толстые стены, сквозь которые не ударить, а где-то пустота, на месте которой нанести удар легче легкого. Но не переживай, — Авантюрин подмигивает. — У тебя такая же. И на это не находится, что сказать. Останавливаются они, когда объявляют танго. У них отлично вышло бы, бесспорно. Но в танец надо вкладывать эмоцию, а это не тот танец, который хотелось бы… в который хотелось бы… — Я сегодня решил обойтись без страсти в постели, без страсти в танце тоже обойдусь, — прямо говорит Авантюрин и отпускает его. Рацио же — с непонятно откуда возникшей досадой, но все же и с облегчением признается: — Хорошо. Я все равно не умею его танцевать.