Achilles, Come Down

Он задыхается, горло продирает иссушающее, хриплое бульканье. Зрение стремительно гаснет; последнее цветное пятно, цепляемое взглядом, - его собственная трахея. Ему даже интересно, что произойдёт, когда он достигнет конца. Его организм в конце концов отключается. Он чувствует, как под слоями крови и грязи холодеют его конечности – или то, что от них осталось. Чувствует, что больше не может шевелить пальцами, стремительно погружающимися в тёмные лужицы крови. Он хочет прошептать что-то напоследок, но не может заставить свои губы шевелиться. Потрескавшиеся, они скользкие и медно-красные, как и то, что осталось от языка, которого он лишился. «Мне жаль,» - он слышит шёпот в своей голове среди затихающего гула, топящего его уши – «что я рад своей смерти». Невнятный шум тише, чем тогда, в аду Тюрьмы. Он не утруждает себя тем, чтобы закрыть глаза, чувствуя, как его сердце останавливается. Какой в этом смысл? Если Тюрьма действительно откроется, его быстро найдут. Зачем давать кому-то ложную надежду? «Мне жаль». Смерть ощущается теплом солнечного света на коже. __________________________________________________________________________ - Сатору? Он вздрагивает, ослепленный, но не отсутствием света. Смотрит, смотрит, продолжает смотреть; его дрожащие пальцы поднимаются к горлу, легко скользят по коже. Где его пищевод? Его трахея? Где горло, которое он вырвал? Кровь, которой он захлебнулся? Почему он чувствует только чистую кожу и солнце? Оно яркое, как огонь в небе; слишком насыщенное для восприятия глазом, его слишком много, оно поглощает всё. Мозг пульсирует в черепной коробке, когда он видит Токийский технический колледж, окружающий его лес и отдельные листья, колышущиеся на ветру; от шума, создаваемого снующими тысячами муравьев людьми, из-за гудящего барьера Тенген и уколов света и энергии зрение теряет фокус; поток проклятий, возникающих на горизонте, терзает душу и затмевает все остальное. - Сатору? – слово звоном отдаётся в ушах, знакомое, заставляющее сердце замереть. «Я мёртв». Из-за окружающего шума он не слышит собственных мыслей; шатаясь, стоит на месте, не сводя глаз с этого неба, с солнца. «Я мёртв. Я умер, я чувствовал, как остановилось моё сердце. Этого не может быть, не может…». - Эй! – раздаётся снова, немного настойчивее, чем раньше, чуть ближе; еще один удар молотом по ушам, снова нарастает окружающий шум. Он отшатывается так сильно, что спотыкается, когда к нему тянется рука, покрытая плотью, вместо пустых костей, загорелая и знакомая. Невероятно. Он может издать какой-нибудь звук: может захныкать или тихонько заскулить, - но, даже сделав это, все равно ничего не услышит из-за гула в голове, создаваемого всеми звуками этого мира после, кажется, многих лет темноты и небытия. Людьми в десяти, двадцати, восьмидесяти милях от него; обитателями леса; снующими по территории школы шаманами; даже его собственными ботинками, когда он, шатаясь, спотыкается… - Остановите это, остановите это, остановите это… - он думает, но не слышит собственных слов, давясь плотью во рту; мольба стекает с его губ тёмной скользкой медью – как кровь всего мгновение назад. Его кожу печёт, она липкая и горячая. Здесь жарко? Из носа течёт. Желчь щиплет кончик языка. Слова растворяются в общем гуле, а он смотрит в это небо и пытается вспомнить, бывали ли у него настолько яркие галлюцинации. За его плечом – враг; его друг, застывший неподвижно. Солнце освещает, как Сатору, наконец, опускается на колени. Так светло, так ярко – он думал, что никогда больше его не увидит. «Я должен быть мёртв», - слышится ему, когда ему подаются навстречу. __________________________________________________________________________ Открыв глаза, первое, о чем он думает, - так быть не должно. С тех пор, как чернота заменила ему небо, он не чувствовал ничего мягче того, на чем он лежит. Он вздрагивает, ощущая, как мир струится вокруг. Это громко, это так громко… Никогда еще его галлюцинации не были настолько громкими. Может быть, они и кричали, но никогда – настолько. И всё же он думал так же, когда начинал различать лица на тенях; знакомые глаза на бесконечных невидимых стенах. Он снова ведёт кончиками пальцев по ярёмной вене. Горло кажется целым, кожа – мягкая. Это неудивительно: раны быстро исчезают, когда он проваливается в сон. Возможно, он просто уснул и задыхается, подавившись собственным языком – который, он знает, был вырван. Это все нереально. Он садится, и тонкое одеяло спадает с его плеч. Он одет в тёмную форму, которую приходилось носить в детстве – до того, как ему пришлось прятать шрам от Небесного Копья под высоким воротником. Он пытается вспомнить, как глотать, и ощущения в горле от этого странные и неприятные. Но это – ерунда по сравнению с тем, что ему пришлось почувствовать, когда его поглотили. Он спускает ноги с узенькой больничной кровати на тёплый деревянный пол, солнечные лучи мёдом разливаются по комнате. Это лучше многих других снов, что ему приходилось видеть. Иногда нужно время, чтобы они переросли в боль и чувство вины, но спокойными они не бывают никогда. Ему всегда приходится что-то делать, быть кем-то; двигаться так, словно он настолько много работал, что это осталось отпечатком прямо на его душе. Он смотрит на свои босые ноги сверху вниз, и они кажутся меньше. Это так странно, но он не может не отметить: они выглядят органично со старой формой. Он и не мечтал когда-нибудь снова стать молодым. Его шатает, когда он пытается встать. Голова ощущается воздушным шаром, который продолжает раздуваться и вот-вот лопнет от давления. В глазах темнеет на мучительно долгое мгновение, уши наполняет невнятный гул. Возвращается головокружение, напоминая о недавнем обмороке. Он моргает. Отпускает спинку кровати и делает неуверенный шаг. Спотыкаясь, переставляет ноги. Одну за другой. Незнакомые ноги идут в никуда, которого он не помнит. Он долго бродит по школе, озираясь по сторонам и ловя яркие вспышки энергии, создаваемой снующими по территории людьми и различными предметами на ней же; он настолько давно не был в её пределах, что забыл, каково это. Проводит языком по зубам, кончиками пальцев – по старому дереву стен. Закрывает глаза, лишь когда проходит мимо слепящего светом окна. Долго бродит и думает. Это… не плохой сон. В основном он мирно бесцельно ходит по территории школы, стараясь избегать места, где он может почувствовать энергию людей даже сквозь стены. Он знает, что его ищут. Охотятся за тем, что от него осталось – настоящим и фальшивым, спокойным и торопливым. Он не знает, настоящие ли они. Не знает, реально ли его ощущение относительно Рико и Сугуру, что должны быть в ярко освещенных катакомбах звездной гробницы глубоко под школой. В любом случае сейчас это не имеет значения. Он знает. Скользит пальцами по пыльному подоконнику, сквозь прикрытые глаза глядя на медовый коридор, залитый светом. Это сон. Его найдут, если захотят. Он может остановить его раньше, чем они успеют, и создать новый или позволить всему идти своим чередом – но тогда он рискует застрять тут, пока всё не закончится. Решить не получается. Он просто мягко, почти беззвучно идёт по твёрдой древесине, вдыхая воздух с привкусом бумаги, пыли и древности. Возможно, лучше бы он, разбив окно, падал, пока не проснётся, или продолжал бы идти, убегая от них. Может, стоило нанести себе еще несколько глубоких порезов на шее, а может лучше продолжать подыгрывать стоящей тишине, стать призраком, болтающимся по коридорам, по которым не ходил раньше. Ему не хочется уходить. Сны – единственное место, где он может вспомнить, ощущая покалывание Безграничности под кожей, пустоту, отделяющую его от мира. Да, они не бывают спокойными, но только в них он не слышит бесконечных шёпотков и взглядов, трубящих ему под самое ухо, что это его вина. Что это полностью его вина. Хорошо хотя бы раз не чувствовать ничего. Он вздыхает и делает еще один поворот, петляя по заброшенным школьным лабиринтам. Коридор встречает его закрытыми аудиториями и кладовыми помещениями. Ему вообще приходилось бывать здесь? Существовало ли это место на самом деле? Или все это – подачки воображения, подкидывающего ощущение возможности убежать от тех, кто преследует его этажами ниже? Он решает, что будет бродить, пока не будет пойман. Он не хочет покидать этот сон. Ему нравится ощущение спокойствия и мягкие солнечные лучи, запах библиотеки и отсутствие шёпота в голове. Возможно, он будет жалеть об этом, когда его поймают; когда его плоть будут рвать на части, когда ему будут говорить ужасные вещи – все те слова, что он говорит себе и сам. А может, не будет. Он думает, что некоторое время в этом крошечном спокойствии стоит еще одной смерти. Бредёт, отгородившись от шума окружающего мира, ведёт кончиками пальцев по стенам и подоконникам, не отрываясь, широко раскрытыми глазами ловя сияние солнце и голубизну неба. __________________________________________________________________________ Как он и предполагал, в конце концов его находят. Он смотрит в окно. Не оборачивается, когда они, спотыкаясь, вваливаются в коридор, громко болтая и замолкая, когда видят его. Смотрит в сторону, несмотря на то, что от яркого света его глаза горят. Он не знает, в какой кошмар превращается этот сон и чем он закончится, но, по крайней мере, он сделал этот выбор сам. На самом деле ему совсем не хочется расставаться со всем, что прояснилось в его мозгу, чтобы создать это место, хоть через мгновенье оно и будет залито кровью. - Какого чёрта, Сатору? Мы искали тебя несколько часов, - говорит одно из них, шагая к нему. Он видит, как оно приближается, размытое, окутанное дребезжащей безликой чернотой. Когда оно оказывается достаточно близко, чтобы дотянуться своей рукой с длинными пальцами до его плеча, он крупно вздрагивает. Оно замирает. Только тогда он пытается разглядеть его и понимает, что безликая чернота внимательно смотрит в ответ. - Эй, - оно говорит вкрадчиво, - это всего лишь я. Говорит так, словно тянется не затем, чтобы ранить. Он смотрит на него, наблюдает за его мерцанием, за резкими линиями, расходящимися по телу, чтобы скрыть образ человека, которого он не видит и не хочет видеть. - Сатору? – оно спрашивает. Имя звучит нечётко, отдаёт тяжестью. Заинтересованный, он позволяет себе закрыть глаза и видит вспышки проклятой энергии таких цветов, которые едва ли смог бы назвать. Медленно отходит назад, расширяя своё поле зрения пропорционально увеличению расстояния между ними. Оно странное: выглядит спокойным, хотя его переполняют самые разные эмоции. Замешательство и обида, немного страха и раздражение. Стоит на месте, наблюдая, как он бесшумно отступает до тех пор, пока не упирается спиной в шкаф кладовой, куда случайно зашёл. - Чёрт, - он слышит, как они переругиваются, но невнятное бормотание, потрескивая, покидает его уши так же, как долетает до них, - что происходит? - Не знаю. Может быть что угодно. Перенапряжение? - Попробуй ещё раз, медленнее. Аккуратно, никаких неожиданностей. Он продолжает, прижавшись к скрипучей двери шкафа, закрытыми глазами наблюдать, как, словно отблески костра, мелькают вспышки энергии. Не двигается, даже когда они полностью отворачиваются от него, уставившись друг на друга бессмысленными образами. - Сатору, - одно из них произносит знакомым голосом. Он ненавидит этот голос, - открой глаза. Он любит этот голос. Он хочет, чтобы оно ушло, оставив его бродить по этой мирной загробной жизни, пахнущей пылью. Тихо качает головой, не желая видеть бурлящие чёрные массы вместо людей. - Пожалуйста, ты можешь посмотреть на меня? – оно повторяет и делает шаг вперёд, становясь ближе. Он напрягается, ведёт плечами. Его лицо искажается, он морщит нос. Глаза сосредоточены, пусть всё ещё упрямо закрыты. Он снова качает головой, и проклятая энергия напротив на долю секунды вспыхивает разочарованием. - Ну давай, - оно просит и делает ещё один шаг. Он каменеет, чувствуя, как напрягаются его мышцы. Монстр тоже замирает на долгое мгновение, словно что-то обдумывает. Он дёргается, всем телом вписавшись в шкаф, когда чувствует резкое движение перед собой, в панике распахивает глаза. Безликое существо стоит перед ним, еще одно – в глубине комнаты, у двери. Его иссечённые линиями руки дрожат, словно привязанные живыми нитями к дребезжащим катушкам. - Посмотри на меня, - оно старается говорить мягко, - здесь никого нет, кроме тебя, меня и Сёко. «Сёко?» - Он думает; хмурясь, переводит взгляд с одного существа на другое, охраняющее дверь. «Сёко? Но…» - мысль обрывается, глаза мечутся между ними, извивающимися в его глазах и при этом неподвижными. Он начинает различать что-то новое среди резких черт. - Только ты, я и Сёко, - то, что стоит прямо перед ним, повторяет и двигается ближе, держа руки перед собой. Делает ещё шаг навстречу, и он не отшатывается. Он внимательно смотрит на него, на его руки. Знает, что это ловушка, но ему всё равно. У него никогда раньше не было таких снов – осознанных или нет. Он медленно, неуверенно разжимает руки. Несколько раз дёргается, колеблясь, прежде чем расслабить пальцы и протянуть их вперёд. По плечам пробегает дрожь, когда его касаются пальцы чёрного существа, пугающе плотные и человеческие. «Это… Нереально?» - он думает, и его глаза невольно расширяются, когда он видит, как темнота рассеивается, капая с руки, что касается его собственной, обнажая загорелую кожу и человеческие пальцы. «Что всё это значит?» - он в смятении обводит взглядом комнату и продолжает задаваться вопросами. - Хей, хей, хей, смотри на меня, - говорит оно – человек. Да, конечно, это человек. - Сугуру, - он шепчет, наблюдая, как темнота, расступаясь, открывает смотрящие с нежностью глаза, которые он запомнил холодными, косую чёлку и нахмуренные брови; перед ним – призрак, которого он давно не видел таким отдохнувшим. - Да, - Сугуру отвечает, - это всего лишь я. Он приглашающе поднимает ладонь, и Сатору опускает глаза, взглядом упираясь в пол. Он не понимает. Это неправильно. Так не бывает. Обычно, когда Сугуру появляется, они сражаются, или умирают вместе, или он улыбается, глядя на то, как Сатору все больше теряет самообладание, будто это не он на той станции воспевал смерть. Долгую минуту он борется с собой, и его рука застывает над тёплой, приветливо открытой ладонью. Не доверяющий, но в то же время доверчивый. Совершенно сбитый с толку, но желающий разобраться. Это ты? Он удивляется и всё больше думает обо сне, в котором находится. Ему необычайно спокойно. Обычно в это время гильотина уже опущена, и страдания вот-вот начнутся. «Что я теряю?» - он размышляет. «Я всё равно уже смирился с тем, что умер. Что такое ещё одна смерть?» - осторожно вкладывает дрожащие пальцы в руку Сугуру. Он ничего не может поделать с тем, как напрягается его тело при прикосновении. Едва коснувшись, роняет резкий вздох и не может подавить странное чувство, поднимающееся откуда-то из живота. Он редко, очень редко может позволить себе касаться кого-либо, даже вне этого адского места. Позволяет вести себя, когда Сугуру выталкивает его через обшарпанные двери. Сатору едва соображает, у него кружится голова, но он чувствует, что туман рассеивается и по его телу растекается умиротворение. «Как странно» - думает он, пока Сугуру направляет его к выходу. Сёко выглядит так же мрачно, когда появляется в проёме. Она отбрасывает жуткие длинные тени, и её глаза сужаются, пока она придирчиво оглядывает его с ног до головы. Сатору не утруждает себя чересчур глубокими размышлениями. Не вдумывается, куда его ведут по бесконечным коридорам, поглядывая, чтобы он не начал уплывать. Ему никогда раньше не снились хорошие сны с Сугуру. Возможно, этот будет первым. __________________________________________________________________________ - Следи за колпачком, - говорит Сёко, едва усадив его на больничную койку, с которой он сбежал. Водит перед его лицом ручкой. Он морщит нос, послушно двигая глазами вправо-влево, хоть и совершенно не понимает, зачем его просят о таких глупостях. Не может вспомнить, что это должно значить – когда она так пристально вглядывается в его зрачки, движущиеся вверх, вниз и по кругу, гоняясь за кончиком колпачка, что кружит и кружит. Она тяжело вздыхает и с шумом кидает ручку на столик. Роется в ящиках в поисках чего-то ещё. - Ничего не понимаю. Ты кажешься совершенно нормальным, - она бормочет почти неслышно. Сатору ничего не отвечает. Только надувает щёки и запрокидывает голову, сквозь потолок смотрит на шипящий барьер Тенген. - Не делай так, - шелестит Сугуру и давит ладонью на затылок, возвращая светлую голову в вертикальное положение. Сатору закатывает глаза, сетуя на эту более мягкую, внимательную версию Сугуру, не дающую ему встать и поблуждать ещё. Его просто толкают обратно на кровать, мягко удерживая одной рукой за плечо, когда он пытается. Это невероятно странно. Каждое, даже самое лёгкое прикосновение заставляет его вздрагивать и отстраняться, переосмысливая этот сон и тот, что был до него. Не удаётся отделаться от вопроса, связаны ли они хоть чем-то, кроме последовательности фрагментов в его памяти. - Ладно, - возвращаясь, Сёко крутит в пальцах какой-то инструмент, - сейчас ты на время ослепнешь, не пугайся. Сатору не успевает и дёрнуться, когда Сёко хватает его за подбородок, чтобы приподнять лицо и направить луч маленького фонарика ему в глаз. Он тут же захлопывает глаза, не привыкший к такому дискомфорту – обычной для него была боль от ожогов и порезов. - Чёрт, Сугуру, держи его, - Сёко ругается, и Сатору невольно вздрагивает, когда широкая ладонь заменяет её – маленькую и холодную, крепко держащую его за подбородок, мешающую отстраниться, даже когда его левый глаз пытаются открыть чьи-то пальцы. Он знает, что это сон, и всё же испытывает тревогу, когда пара рук, державших его за лицо, кольцом оборачиваются вокруг его запястий, образуя кандалы. Это напоминает ему сны – или, возможно, слишком реальные галлюцинации – о людях, неизменно жаждущих получить его глаза или убить его. Их прикосновения обычно призрачны, он не чувствует давление, даже несмотря на боль от того, что ему вырывают глаза. Боль, напротив, всегда ощущается реальной. Она преследует его, даже когда он просыпается и пытается проморгаться. Он никогда не видел свои глаза, как, например, свой язык – красными, напоминающими желе кусочками – но подсознательно всегда боялся однажды действительно выдавить их. -Какого хера, Сатору? – Сёко стонет, он всё ещё напряжён, Сугуру крепко его держит, - это даже не капли для глаз! Он стискивает зубы, когда свет, наконец, исчезает. Едва закрыв один глаз, открывает второй, припоминая, как много лет назад его приходилось прижимать к земле и держать, чтобы закапать его покрасневшие воспалённые глаза. Как воспоминания превращались во что-то тошнотворно тёмное по мере того, как сменялись дни без восхода и захода солнца. Сатору издаёт что-то, отдалённо напоминающее скулёж. Сугуру тяжело вздыхает, Сёко игнорирует. Ему в глаз продолжает бить свет, вызывающий помехи – словно чёрные точки на затёртой киноплёнке. Его удерживают в неподвижном состоянии, пока Сёко не отбрасывает свой инструмент на стол к ручке. Сугуру отпускает лицо, и он часто-часто моргает, пытаясь избавиться от красных вспышек и остаточных образов под веками. - Извини, - Сугуру говорит тихо своим шелестящим голосом, осторожно укладывает свою руку на его спину, - она просто хочет убедиться, что с тобой всё в порядке, понимаешь? Сатору тупо кивает головой, игнорируя большую часть слов. Его трясёт от ощущения того, насколько они странные в сравнении со всем остальным. Обычно всё утопает в крови и несчастье, но сейчас… Всё не так. Как бы то ни было, он, снова удивляясь языку, скользящему по нёбу, снова беззвучно произносит: «О, всё верно. Я же просто сплю». Он открывает рот, готовый сказать что-то еще, но замолкает, перебитый едва уловимым шёпотом под самое ухо. «Жалкий». Снова они – призраки, преследующие его по пятам в темноте Тюрьмы. - Что? – Сатору с вызовом поворачивает голову в ту сторону, с которой, как ему показалось, доносился шёпот, не замечая хмурых взглядов Сёко и Сугуру. - Я… Ничего не говорил? – Сугуру наклоняется, пытаясь разглядеть то, что видит Сатору, но у него не выходит. Покачав головой, Сатору отводит взгляд от дальней стены, на которой ничего нет. Смотрит на Сугуру, даже открывает рот, чтобы вновь что-то сказать, ведь он может, и что интересно, так… Взгляд цепляется за улыбку, кривоватую и злобную, посылаемую из-за его плеча. Он не может сфокусироваться на лице Сугуру. «Это не имеет совершенно никакого смысла». Вихрь истерики проносит слова по голове, пока он как в замедленной съёмке смотрит, как фальшивка подносит палец к губам, а шов на его лбу контрастом горит на бледной коже. Сны всегда немного странные, и на самом деле характерно для большинства из них наличие этого, но… «Это галлюцинация». Да, он знает. Он совершенно игнорирует то, как обеспокоенно Сугуру, сидя рядом на кровати, машет рукой перед его глазами, тычет пальцами в плечо, зовёт по имени. Взгляд Сатору прикован к самозванцу, рябящим краям его неуместной одежды, к полному отсутствию у него проклятой энергии и его тонкости. Это… Это неправильно. Он медленно переводит взгляд с Сугуру в конце комнаты на того, что что сидит совсем близко, и обратно. Ищет между ними отличия. Когда один выглядит настоящим, живым, второй – почти плоский; один окружён мерцанием проклятой энергии, другой – пустотой. Один в это мгновение что-то кричит сначала ему, потом, всё-таки сумев отвернуться, Сёко. Второй стоит неподвижно, глядя прямо на него, в самом дальнем углу комнаты. Обычно во снах у него не бывает галлюцинаций. Он с трудом сглатывает и подносит руку к лицу, чтобы провести пальцами по белому вееру ресниц, но тонет в Бесконечности. Бесконечность. Она окружает его кожу подобно щиту, когда ему это нужно, но сейчас она почему-то его душит. в Тюрьме Бесконечности не было. Его проклятая энергия подавлялась настолько, что ее не хватало для поднятия Бесконечности. Те скудные остатки, что ему удалось сберечь, он хранил на случай травм, хоть и считал, что недостаточно глуп, чтобы получить их. Это помогало собраться, когда он выходил из себя настолько, что совершал что-то плохое. Например, перерезал бедренную или лучевую артерию. Ему было достаточно тех крупиц энергии, чтобы напоминать себе, что он должен жить. Её запас истощился к тому моменту, когда он откусил себе язык, расцарапал лицо в кровавую кашу и оставил на теле кучу уродливых шрамов, похожих на давний подарок бестолкового папаши Мегуми. Не хватило даже на то, чтобы отрастить вырванные из лож ногти. Стазис куба не давал инфекции разъесть его плоть, вязкая кровь вытекала медленно. Энергии было достаточно, чтобы он оставался жив и бесконечно мучился в попытках умереть. Бесконечность была ему недоступна. Он смотрит на свои руки и чувствует, как по коже разбегаются мурашки. Часто моргает, чтобы избавиться от пляшущих чёрных точек перед глазами, но получает только тошнотворное головокружение. Это не сон. __________________________________________________________________________ Дни – дни? или всё это – один бесконечно длинный день – проходят как в тумане. Время сливается в тягучую однородную массу, из которой не получается выделять отдельные моменты. Странности сменяют друг друга, сбивают с толку; заплетаются, не оставляя и шанса распутать причудливую косу. Он думает, что только один из них существует. Он думает, что их на самом деле миллион. Вот Сёко – моложе и не такая циничная; менее равнодушная, зато такая же дерзкая, как в детстве, пока апатия не разрослась в ней как сорняки в лозе ипомеи. Вот Сугуру – он по-прежнему мягкий и заботливый, совсем как до того, как его превратило во что-то красное как пролитая им кровь. И вот он сам – неуместный. Лишний кусочек паззла. «Лжец» - шёпот на ухо, когда он в очередной раз кивает на вопрос, в порядке ли, заданный обеспокоенным Сугуру, глядя в его лицо, которое никак не может быть реальным. «Потому что это не по-настоящему» - когда он сидит на уроке с таким видом, будто ему действительно пятнадцать и он всё ещё неприкасаемый, проживающий мгновения так, словно он просто просматривает свои воспоминания на старой киноплёнке. «Позорище» - когда убегает, едва заходит солнце, опасаясь закрыть глаза и позволить сну разрушить его хрупкий мир. Он мчится босыми ногами по густым лесным зарослям, сбегая от безопасности школы, душащего дерева её стен и сна, который вот-вот должен обернуться кошмаром. Он задыхается, но продолжает бежать дальше, дальше от комментариев Сёко о его рассеянности и нежных руках Сугуру, что пользуются любой возможностью коснуться его. С беспокойством, с заботой; так, словно он изо всех сил пытается их удержать, но только прикосновения дарят ему облегчение. Барьер Тенген – прочная стена, когда он врезается в него со всего маху. Он бьёт кулаками по прозрачному куполу, уходящему корнями в землю, и не понимает, почему не может пройти. Есть только один вход и один выход? Раньше барьер не был пересекаемым? Он никогда не был осязаемым – за исключением того, что он не может вспомнить, как дрожали его руки, когда он, словно призрак, скользил ладонями по звенящей, невидимой преграде. Он ничего не помнит: ни как он жил раньше, ни как дышал, ни как любил Сугуру до того, как тот превратился в монстра. Он кричит: беспомощно, жалко воет, как кошка, бьётся головой о купол. Плечи опускаются – в знак поражения. Садится на траву, подминая под себя сломанные ветки, мох и старые листья. Он не может вспомнить, как быть человеком; руками давит на энергию, которую должен быть способен преодолеть. Он ничего не помнит о себе. Его руки дрожат, ногти – целые, не надломанные ногти – впиваются в собственные ключицы; губы заламываются, превращая лицо с горящими глазами в жуткую гримасу. Он не помнит, как жил. Не может вспомнить, как проводил свои дни до наступления темноты. Когда он вёл себя как человек? Когда всё стало таким далёким? Он разорвал себя на куски в темноте, и только чьи-то скелеты были тому свидетелями. Он своими руками растерзал то немногое человеческое, что у него оставалось, и был заживо съеден теми тварями, от которых прятался за Бесконечностью. Умирать оказалось легко – если он действительно делал это. Он хотел умереть, он был этому рад, и может быть он и не может вспомнить, каково это – быть человеком, но отлично помнит, как был богом и каждый день, просыпаясь, мечтал, что этот будет последним. Ежедневные поступки стали для него прилипшей к лицу маской. Тяжело вспомнить, как жил, когда всю жизнь мечтал умереть. «Стоит ли удивляться, почему ты потерял столько крови?» - шипят голоса, слишком проникновенные и понимающие, когда он ложится, обняв колени, на лесной настил. «Разве ты не знаешь, почему использовал свои ногти как ножи? Не знаешь, насколько легко вспарывается собственная кожа?» - он не выдерживает. Просит их замолчать, кричит, чтобы они исчезли, потому что ненавидит их – в том числе за то, что они правы. Он ненавидит их, хотя они – просто части его самого. Мог ли он жить, когда всё, чего он желал, - смерть? В ту ночь он не спит. Бредёт обратно сквозь лес так, словно в конце его ждёт петля, гость в собственном теле: слишком маленьком, хрупком и чистом от шрамов. В конце концов возвращается в темноту комнаты, в которой не бывал более десяти лет, и он почти рад этому. По крайней мере, теперь он знает, какие ужасы таятся во тьме и в пустоте. Теперь он понимает, как устроен мир Тюрьмы. Он не помнит, как жить во сне.