Achilles, Come Down

Он чувствует, что вот-вот умрёт. Воздух давит на лёгкие, не давая дышать; конечности изнуряюще трясутся; зрачки дрожат в бешеной мании, внутри черепной коробки хаотично движутся и бьются о её стенки немногие оставшиеся здравые мысли. Он устал. Он наэлектризован. Он – резкий порыв ветра и тихая меланхоличная пустыня; он взвинчен и неподвижен, громок и молчалив. «Где я?» - мысли долбятся о череп – «гдеягдеягде» - и потом: «это реально?». Он не знает, боже, он не может понять. Боль не помогает – он понимает это, глядя на свои ноги и не видя шрамов, которые могут быть, а могут и не быть, в зависимости от того, насколько он совершенен в своем мастерстве и силе. Тянущими, царапающими движениями ногти должны оставить выцветше-розовые полосы на бархатной коже бёдер, но обратная проклятая техника успевает предотвратить их появление. Он не знает, позволил ли ей сделать это. Не знает, она ли это. Он знает, что мог бы создать новые. Ногти впиваются в кожу в качестве предположения, и это одновременно резче и мягче, чем бледный лунный свет, проникающий в комнату сквозь раскрытые занавески. Он наблюдает, как ногти на его руке следят на тонкой нежной коже, на крепких мышцах напряжённого тела, на артерии, которую он мог бы перерезать. Он мог бы продолжить оставлять отметины, но сейчас это не имеет никакого значения. В этом действии совершенно нет смысла, разве что оно восстанавливает потенциальную реальность, возможно, даже не являющуюся окончательным бредом. «Где я, где я, где…» - мысли бьются о череп часто и громко, словно глухие удары сапог на твёрдой подошве по сухой земле при беге. Это может быть реальностью, но может и мороком. Возможно, это - по-прежнему ад Тюрьмы, в которой смердит мертвечиной; которая медленно разлагает его, а ещё осколки костей, надежды и мечты заточённых здесь. Боль никогда не была ему помощником, поскольку, как только одна галлюцинация заканчивается, её место занимает следующая и цикл возобновляется. Он часто, просыпаясь, обнаруживал под своими отросшими ногтями куски кожи и запёкшуюся кровь, а на теле – оставленные собственноручно царапины. Обычно в такие моменты его голова заходилась сводящим с ума звоном. «Я – настоящий?» - мысль закрадывается, но он не осмеливается оформить её в настоящий вопрос. Вместо этого он снова бредёт по деревянному коридору, неустойчиво, спотыкаясь и пошатываясь. Его компаньон – гуляющий сквозняк. Он идёт, стараясь по памяти обходить доски, которые, кажется, давно скрипят. Он задумывается: это же было его реальностью когда-то? Его мир – это накренившиеся мерцающие тени, ощущения от людей и непрерывно напряжённые глаза, в которые фейерверками издалека бьют вспышки проклятий, даже несмотря на толстые границы этого сна. Он продолжает двигаться, нехотя переставляет ноги, хотя, если честно, сейчас он скорее предпочёл бы впиться ногтями в собственную ярёмную вену. Пожалуй, лучше поскорее покончить с этой жизнью, которой он не может по-настоящему обладать, чем продолжать существовать, зная, что всё это – фальшь. «Вот она, эта дверь» - он подходит к нужному проёму раньше, чем успевает осознать эту мысль. Дверь кажется совсем чужой, но он чувствует, что она была хорошо знакома ему раньше. Он знает, с каким звуком повернётся ручка; знает, как скрипнут петли, когда он её приоткроет, и что находится за ней. «Пустая пыльная комната» - первая мысль, но потом: «Он. Он, он, он…» Дверь открывается с возражающим скрипом; её старые петли, словно умоляя остановиться, пронзительно протестуют. Его не проняло. Он ступает с холодного пола на мягкий ворс ковра – одного из многих, устилающих эту молчаливую пустынную комнату, чтобы в ней было не так холодно. Зайдя вовнутрь, он понимает: здесь вовсе не пусто и не пыльно, просто действительно тихо. Длинный луч лунного света, отражаясь от подоконника, разбивается осколками, разбросанными по беспорядочно разложенным книгам, элементам одежды и разным безделушкам. «Пустая пыльная комната» - он повторяет себе, глазами цепляясь за всё, что может доказать его существование, ведь «это же он – он всегда был настоящим». С кровати слышится какая-то возня, и он замирает где стоял – в дверном проёме, двигаясь лишь взглядом по направлению к источнику шума. Постепенно тени, словно монстр Франкенштейна, собираются в цельную человеческую фигуру. Он замер в ожидании: ему интересно, он готов увидеть как самого учёного, так и его творение. - …Тору?.. – Сугуру, плохо различимый в матовой ночной тьме, едва слышно бормочет спросонья. Он замирает, и, кажется, даже воздух в его лёгких прекращает своё движение. Тихо стоит, надеясь, что сможет не дать себя поразить. «Я реален? А ты?». - Сатору? – Сугуру пробует снова, слишком резко поднимая руки, чтобы потереть заспанные глаза. Он садится прямо, его взгляд проясняется, оставляя сонливость позади. Даже сквозь густую темноту комнаты отчетливо видны осознанность и лёгкая тревога, с которыми он смотрит. Тёмные брови сходятся у переносицы, губы напряжённо сжимаются в тонкую линию. - Привет, - его голос звучит так близко, так реально, что, если эта надежда вновь окажется ложной и Сатору ошибся, это точно его сломает. Эта надежда – настоящая инфекция, и она убьёт его быстрее, чем гниение, распространяемое останками тел. Она уже потрошила его раньше, и он не уверен, как поступит сейчас: откажется ли рискнуть остатками органов в собственном брюхе. - Блять, - Сугуру шипит про себя, выбираясь из завалов одеял и подушек, и бесшумно соскальзывает с невысокой кровати. Он мягко, почти крадучись, подходит всё ближе, и Сатору не может ничего предпринять – поэтому пятится. Пятится, отступает шаг за шагом, пока лопатками не утыкается в дерево стены. Назад дороги нет, и он ошарашенно озирается по сторонам в поисках выхода, лишь изредка мажет безумным взглядом по лицу Сугуру. Но ничего не происходит. Сугуру подходит всё ближе, останавливаясь, лишь когда между ними остаётся всего один шаг. Он держит руки перед собой, как будто действительно думает, что этим жестом успокаивает, а не тревожит ещё сильнее. Он ведь, наверное, даже не знает, что может быть ненастоящим. - Сатору, - голос Сугуру низкий и спокойный, хоть для Сатору он – главный источник беспокойства в это мгновение, - ты в моей комнате. Сейчас ночь. Всё хорошо. Он звучит уверенно, хотя слышно, что колеблется, словно не понимает, что происходит, словно не знает, а он и не знает, что… - Сатору, - снова зовёт Сугуру, и сейчас, вместо журчания ручья, его голос – жёсткая резь, и это цепляет, удерживая на себе хрупкое внимание. Тёмные глаза смотрят слишком пристально для того, кто только что проснулся, и Сатору чувствует, как эта инфекция волнами распространяется по телу, парализуя дрожащие конечности и прочно фиксируя взгляд на этом лице – лице, в которое до боли давно не было возможности даже заглянуть. Они стоят в этом тупике и внимательно вглядываются друг другу в глаза. Он не может отвести взгляд даже несмотря на то, что инфекция заполнила его лёгкие и запустила сердце в ненормальном ритме. «Это не по-настоящему» - ударом по рёбрам. Он не хочет в это верить, и всё же ему стоит: только так он сможет защитить ту крупицу нежности, что ему удалось сохранить. Сугуру продолжает впиваться в него взглядом, словно погружаясь всё глубже и глубже в бездну его глаз в поисках решимости. И, кажется, находит отражение своей собственной – это видно по тому, как он едва ощутимо, но резко меняется. Сатору не отводит взгляд, но боковым зрением улавливает какое-то движение. Не проходит и секунды, когда он чувствует, как что-то сухое касается его руки с тем теплом, которого у него самого давно нет. Он коченеет, мечтая хотя бы об учащённом поверхностном дыхании, глухом стуке сердца или, на крайний случай, о хаотичном движении мыслей в голове, но всё мгновенно исчезает. Его лихорадит. Он – лес, который варварски подожгли. Он чувствует нездоровую зависимость от этого чувства, его будоражит настолько, что он допускает мысль о реальности происходящего. Словно шарнирная кукла, подвластная дёргающему за невидимые нити кукловоду, Сатору дёргано опускает голову и видит, как пара мозолистых ладоней касается его собственных. Боль никогда не была ему помощником, поскольку, как только одна галлюцинация заканчивается, её место занимает следующая и цикл возобновляется, несмотря на то, что кровь забивается под ногти и густо покрывает язык. Каким бы совершенным он ни был, ему никогда не удавалось воссоздать то, что было недоступно ему в его маленьком чёрном аду. В глазах Сугуру читается решимость. Его движения уверенны, он сжимает Саторовы ладони так, словно это ответ на давно мучающий вопрос, который он нашёл и ни за что не упустит. Сатору смотрит на части тела, не подверженные разложению и не принадлежащие ему, и осознаёт: «это по-настоящему». У него пересыхают губы и слезятся глаза. Он резко вдыхает и понимает, что воздух не пахнет смертью. Сатору сжимает руки Сугуру в ответ, изо всех сил борясь с мыслями о клаустрофобии, рождённой заточением в четырёх стенах, перекатывающих между собой густую гуашевую темноту и растягивающих секунды в вечность; в ловушке, где его компаньоны – мертвецы, а единственный буёк, позволяющий не сойти с ума от скуки – его собственные галлюцинации. - Порядок? – Сугуру спрашивает совсем тихо, и его шёпот пропитан беспокойством. Сатору наконец закрывает щиплющие глаза и вымученно кивает. Комнату снова заполняет тишина, нарушаемая лишь отголосками далёкого внешнего мира. Стрёкот цикад, журчание реки, покачивание деревьев на ветру, больше походящее на волнение океана. Он бы бежал, и бежал, и бежал, лишь бы вернуться сюда ещё. Интересно, когда он заснул? - Мхм, - Сатору мычит вместо внятного ответа, праведно опасаясь разрыдаться. Он слепо следует за Сугуру, изредка смаргивая горячие слёзы, позволяя увести себя вглубь комнаты. Не пустой и не пыльной. Просто тихой. - Давай, уже совсем поздно, - шелестит Сугуру и тянет Сатору вниз, на месиво из сбитого одеяла и кучи подушек. Сатору растекается по кровати, словно он растаял и больше не в силах держать прежнюю форму. - Постарайся уснуть, - он слышит шёпот под самым ухом и чувствует, как сильные руки укладывают его на тёплые простыни. Пока они бережно натягивают на него одеяло, он припоминает, что забирался в эту постель раньше – очень часто. Это было много-много лет назад. Тепло лихорадкой растекается по телу. Жар расползается не сам по себе. Он следует за руками, прокладывающими дорожки щекотливых мурашек на Саторовых боках, словно принадлежащими читающему карту путешественнику. Бегут по фантомным линиям на его теле, пока ладони не замирают на нежных щеках, а большие пальцы – на впадинках под глазами. Это ощущается адом: именно так он представляет себе его пекло, так же горячо. Это – как потрогать заточённую в бутылке молнию: он чувствует шипящие электрические разряды там, где кончики пальцев Сугуру касаются нежной кожи, не так давно разодранной им собственноручно в клочья. Сатору наслаждается, хоть и чувствует себя умершей звездой, готовой вот-вот взорваться. Это очень хорошо, это доказывает, что это не он гаснет в забвении, захлёбываясь в собственных провалах и неудачах. Большие пальцы убирают локоны белых волос, попадающие на глаза, следуя своему маршруту: чешут за ушами, подбираются к затылку, где ласково перебирают мягкие пряди, словно они – вода в пруду с карпами, по красным спинкам которых пробегает лёгкая рябь. Он касается своим холодным носом шеи Сугуру и, хотя его трясёт, Сугуру шепчет: «Оставайся здесь», - когда Сатору изо всех сил жмётся к нему и источаемому им теплу. Он обвивает тело Сугуру руками и позволяет себе прижаться к нему настолько сильно, насколько способен решиться. Выбирает довериться тому, чего, возможно, у него больше никогда не будет. Он будет лежать здесь столько, сколько потребуется, чтобы сон прогнал мысли, которые решительно пробиваются сквозь мягкие прикосновения Сугуру к его коже и волосам. Руки стискивают сильнее, он жмётся крепче. «Это реально» - думает он. «Это реально». *** Тычок в щёку. Сморщив нос, Сатору отворачивается. Раздаётся невнятный шёпот, а потом что-то снова тычет его в щёку. - Хей. Я знаю, что ты проснулся, - он игнорирует это, предпочитая зарыться поглубже в подушку. Впервые за долгое время его руки тёплые, а мысли мягко растекаются по голове тягучим сиропом. - Вставай, - он хмурит брови, когда снова слышит голос, еще менее ясный, чем в первый раз. Вздрогнув от резко наступившей тишины, Сатору сильнее вцепился в одеяло. Откуда это?.. - Я же сказал, просыпайся, - пронзительно, как церковный колокол, звенит в его ушах, и его обоняние наотмашь бьют миазмы, острые и кислые настолько, что его глаза распахиваются сами по себе. Он лежит, и его тело бьёт крупная дрожь. Смотрит в бездонную пустоту небытия, вцепившись ногтями в пыльную землю. Она совсем не похожа на ту, украшенную обугленными останками костей, подпирающими стены ада, знакомого ему слишком хорошо. «Это было на самом деле» - всё, что он успевает подумать, пока по его жилам не растекается пожар. «Но это правда было…». *** Он распахивает глаза. Вздохнуть не получается: воздух из лёгких вытеснен страхом. Густым, приторным, постепенно занимающим всё больше и больше пространства. Такое уже было, ему это знакомо. Руки сами находят горло, впиваясь большими пальцами во впадинку у его основания и оставляя ногтями багровые полумесяцы. Он никогда не душил себя всерьёз, хотя лишать самого себя сознания – старая игра. Он пролил достаточно крови, чтобы понимать, что это не поможет, но продолжает попытки. Наблюдать за чёрными точками, то и дело вспыхивающими и гаснущими перед глазами, почти забавно. Если игнорировать то, как голодно языки пламени пожирают его лёгкие в этот момент. Пятна перед глазами закрывают собой мягкий свет, наполняющий комнату – ту самую, которую он знал когда-то давно. В глубине души он всегда надеялся, что кто-то протирает в ней пыль. Когда бьющие по глазам звёзды начинают совсем искрить и колоться, он позволяет своим потяжелевшим векам опуститься. Он пытается вспомнить, каково это – выкинуть из головы борьбу, пока его пальцы впиваются в кожу всё сильнее и сильнее. Раздаётся звонок, и ему почти удаётся заглушить звук приближающихся шагов. Это странно, но ему удаётся подумать, прежде чем в другом конце комнаты появляется лицо галлюцинации. Он не впервые видит Сугуру на грани мнимой смерти. И, вероятно, не последний. Но на этот раз всё иначе. Вместо того, чтобы улыбнуться, рассмеяться или отвести взгляд, этот Сугуру хмурит брови, вскрикивает и бросается вперёд, пересекая свою маленькую комнатку в пару шагов, хотя обычно это Сатору пытается его догнать. «Это так странно» - только успевает подумать Сатору, прежде чем что-то горячее касается его запястий и с силой тянет его за руки. С его губ срывается вскрик, когда чьи-то острые ногти оставляют уродливые следы на его коже, которые наверняка были бы бордово-красными, будь они хоть немного глубже. Боль не в новинку, он к ней давно привык. Руки Сугуру продолжают держать, с силой давя – наверняка останутся синяки. Сатору удаётся прижать кисти к себе, прикрывшись одеялом. Боль – старый товарищ. Сугуру – новичок. - Что ты делаешь?! – Собственный голос отдаётся в ушах звоном церковного колокола из далёкого-предалёкого сна. - Ты идиот! Ты чуть не потерял сознание! – Возвышающийся над ним Сугуру выглядит по-настоящему вымотанным и шокированным со своими растрёпанными волосами и округлившимися глазами. «О» - думает Сатору, вспоминая вчерашнюю ночь, «ох, это тоже реально». Но ничего не говорит. Не может заставить свои губы шевелиться, особенно сейчас – когда Сугуру стоит рядом, немного нависнув сверху и крепко сжав его руки. Он полностью под властью ощущения прикосновения: настоящего, твёрдого – не невесомого касания, что так часто чувствуется, когда его пальцы становятся слишком скользкими, а кожа на разных участках тела – разодранной. - Ну, – Сугуру говорит неестественно тонким, дрожащим голосом, - Скажешь что-нибудь? Сатору хмурится, вспоминая, где оставил свой язык. Он ведь вырвал его, не так ли? Или, может быть… Нет. Проводя им по зубам, понимает, что язык всё ещё где-то там. Он нарочно не замечает тёмную фигуру, маячащую на периферии зрения. - Эээ, - голос хрипит, - что-нибудь? Резкий спазм в пищеводе заставляет поморщиться. Насколько сильно он сжался? Нависая сверху, Сугуру закатывает глаза и издаёт протяжный страдальческий вздох. - Ты ужасен, - бубнит, - просто ужасен. - Я знаю, - шепчет Сатору, понемногу приходя в сознание. Он сильнее кутается в одеяло Сугуру, впитывая остатки его тепла, и чувствует странную целостность. У него нет глубоких порезов, что могли бы болеть и чесаться, его кости не впиваются в ноги, а под ногтями нет запёкшейся крови. Учитывая, что его язык снова с ним, он, должно быть, видит сон. «Нет» - закрывает глаза и пытается угомонить беснующиеся мысли – «это неправильно». Он снова в Школе, уже… два дня? Он не бывал в том аду? «Вчера мы с Сугуру обедали вместе» - он пытается вспомнить, что ел тогда, но проваливается. «Я видел Сёко. Ей было пятнадцать» - нет, это ему было. А ей – пятнадцать. Она так же цинична и сбегает покурить, но не расходует по пачке сигарет в день и не пропитана нигилизмом насквозь. Она ещё не часть того мира, который он знает. «Разве ей не двадцать восемь?» - мысли в голове взрываются вспышками света. Он снова хмурится, ведь Сёко двадцать восемь. Но он точно видел её вчера, и она была моложе, и это неправильно… - …Тору?.. – шёпот Сугуру сверху заставляет снова открыть глаза и невольно задержать и на чернильно-чёрных волнах, падающих на узкие (они совсем скоро станут значительно шире) плечи. - Где твои плаги? – Сатору спрашивает первое, что пришло в голову, хриплым надорванным голосом. Лицо Сугуру такое, словно он сказал что-то не так. Сатору не согласен: он, конечно, немного растерялся, но точно помнит, что Сугуру носил жуткие тоннели, соответствующие его уродливой форме… - Я… Что? – Сугуру запинается, не сводя с Сатору настороженного взгляда, - Я ношу гвоздики. Сатору открывает рот, готовый поспорить, но прикусывает язык: вообще-то, это тоже правда. «Сугуру начал растягивать тоннели на втором курсе» - шёпот откуда-то из давно покинутой и забытой глубины его сознания. Он ощущает, как чувство, название которого не помнит, проваливается в пищевод. - Ох, - всё, что Сатору может сказать. На комнату опускается давящая тишина. - Боже, - Сугуру отпускает одну его руку, чтобы упереться большим пальцем в свой лоб. Сатору не может припомнить значение этого жеста, - Может, ты заболел? У тебя жар или что-то типа того? Ты выглядишь немного… не в себе, и прошлой ночью… Кажется, что Сугуру больше размышляет вслух, чем ведёт диалог. Бросив ещё один потерянный взгляд на полулежащего на кровати Сатору, вздыхает: - Ты можешь… не делать ничего, пока я сбегаю в уборную? Всего на минуту. Сатору, нахмурившись, перебирает пальцами простынь в месте, где Сугуру отпустил его руку. - Что? – Он решил переспросить, и лицо Сугуру стало совсем страдальческим. - Я имею в виду, не делай ничего. Не вставай с кровати и, я не знаю, не пытайся… задушить себя? – Он говорит резче, чем следовало бы. Почти обвинительно. Сатору открывает рот, чтобы съязвить, но, громко стукнув зубами, быстро его закрывает. - Хорошо, - Сатору бубнит, прилагая все усилия, чтобы не выглядеть напуганным. Он не хочет, чтобы Сугуру узнал об этом месте. Пока будет намного лучше, если он сохранит это в секрете. Это реально, это точно по-настоящему, но было бы так больно рассказать ему об этом и наблюдать, как он снова исчезает. Подозревающий взгляд, которым он одаривает Сатору, - это самое далёкое от доверия, что можно только вообразить. Но, хоть и закатывая глаза, Сугуру ловит его на слове. - Что ж, - коротко и сухо, - не двигайся, понял? Я только схожу за градусником и вернусь, - кровать прогибается, когда Сугуру убирает с неё вес его колена. Качнувшись, встаёт и бросает ещё один настороженный взгляд через плечо, когда выходит из комнаты. По коридору удаляются быстрые шаги. Сатору смотрит ему вслед, не отрывая взгляд от мерцания энергии, что, пробиваясь даже сквозь стены, фейерверком освещает мир. В Тюрьме редко такое встретишь. В комнате Сугуру темно, хотя за её пределами – очень светло. С тяжёлым вздохом Сатору откидывается обратно на подушки. Утыкается глазами в старую краску на потолке. Веки ощущаются нездорово тяжёлыми. Он давил на них своими пальцами или это тоже было лишь во сне? Вспомнить не получается. «Снова иметь язык – так странно» - не впервые думает Сатору, когда просыпается и обнаруживает его во рту, а не на пыльной дороге среди костей и пыли. Сатору решает: он ненавидит просыпаться, а особенно так – в старой кровати Сугуру в их общежитии. Это просто не вписывается в его реальность, как бы хорошо ему тут ни было. Это стирает все воспоминания о его мире, словно прилив, оставляя после себя лишь впитывающуюся в песок морскую пену. Как он вообще вырвал его? Откусил? Вырвал когтями в припадке мании? Как бы то ни было, этого было достаточно, чтобы погрузить его в небытие, где он провёл дни – а может, то были часы или даже минуты, растянутые его сознанием в сутки. Разрыв ярёмной вены точно продлил его пребывание там. С ощущениями, возникающими из-за этого, может сравниться только то, что накатывает при воспоминаниях о виде собственного языка, желеобразной субстанцией валяющегося в чёрной земле под его ногами. Интересно, когда боль превратилась в игру бессознательности? - Хорошо, - говорит Сугуру, едва появившись на пороге. Он проходит вглубь комнаты, вертя ртутный градусник в руках как ручку, тёмные волосы развеваются у него за спиной. Сатору неотрывно смотрит, как тот присаживается на край кровати, как его пальцы нервно постукивают по стеклу, и всё-таки опускает взгляд, приподняв тонкую бровь. - Я не двигался! – говорит Сатору, и Сугуру морщится. - Спасибо, - Сугуру отвечает суше, чем мог бы, протягивает руку и постукивает холодным стеклом по подбородку, - открой рот. И Сатору открывает. И стекло градусника, коснувшись внутренней стороны щеки, оказывается ещё холоднее, чем казалось до. - Хей, - Сатору тараторит – ему нужно успеть сказать это до того, как Сугуру скажет ему заткнуться, - у меня ведь всё ещё есть язык, верно? - Что? – Ответ – шипение сквозь зубы, сложное лицо Сугуру выражает одновременно мириады эмоций, - Да? Почему его не должно быть там? Сатору поднимает глаза к потолку и прикусывает градусник. - Не знаю, - из-за того, что рот занят, выходит не очень внятно. -… что ж, подержи его хотя бы минуту, - Сугуру страдальчески вздыхает и, убедившись, что Сатору засунул градусник куда нужно, заваливается обратно на кровать, прикладываясь на Саторов живот. И его вес… практически чужой. Сатору рассеянно вспоминает, как дышать через нос, способный концентрироваться лишь на том, насколько в унисон с его рёбрами движется Сугуру. Сатору всеми глазами смотрит в потолок, на пробу шевелит рукой. Сугуру запретил двигаться в своё отсутствие, но сейчас он здесь, верно? Найти чужую руку легко, дотянуться до неё – сложнее. Он чувствует её кожей там, где задралась рубашка – на животе – и чувствует, как Сугуру моргает. Как тянется сам и сцепляет между собой их мизинцы. Всё совсем как прошлой ночью. Сатору глубоко выдыхает, хватается за пальцы Сугуру в попытках успокоиться. «Это реально» - повторяет себе свою новую мантру. Некоторое время они лежат, не произнося ни слова. Сатору давным-давно перестал утруждать себя счётом, ещё раньше разучился определять, сколько прошло времени, интуитивно. Он мелко вздрагивает от неожиданности, когда Сугуру, вытянувшись во весь рост, дотягивается до торчащего изо рта Сатору кончика градусника и приподнимает его над головой. - Ха, - произносит на выдохе Сугуру, и Сатору хватает его за руку. Тёмные глаза мечутся к его лицу, застывают там на мгновение, после чего возвращаются к красному металлу ртути в термометре, - У тебя действительно жар. Чуть выше тридцати семи. Сугуру поворачивает градусник так, чтобы Сатору видел. Красная стрелка действительно на пару миллиметров превышает цифру тридцать семь. - О, - выдыхает Сатору, не вкладывая в это никакого значения. Возможно, поэтому он такой тёплый, но действительно ли его это волнует? – класс. Сугуру тычет его в бок острым краем градусника перед тем, как отложить его на тумбочку, и, поймав недоуменный взгляд сверху-вниз, делает рассерженное лицо. - Класс? Тебя температурит, придурок, - говорит с нескрываемым упрёком, с каждым словом всё больше превращая свою речь в бубнёж под нос, - может, поэтому ты настолько не в себе. Лежащий под ним, Сатору лишь пожимает плечами: - Это в любом случае пройдёт. Он помнит, лихорадка всегда проходит сама. Как-то в детстве она однажды вообще покинула его так надолго, что он не думал встретить её снова. Возможно, это произошло из-за той ерунды, которой его заставляли заниматься его тренеры. Когда Сатору снова смотрит на Сугуру, он видит обвиняющий взгляд, сильно противоречащий недоверию на его лице. - «В любом случае» - это если мы встанем и сделаем то, что должны, или если останемся лежать здесь? – Сугуру щурит глаза, и Сатору понимает, что правильный ответ точно существует, но у него его нет. - Если встанем? – Сатору предполагает, что верен именно этот вариант. Он так думает, потому что привык, потому что делал именно это до того, как покинул Поместье, развил в себе Бесконечность и перестал болеть. Потому что не мог не вставать, будучи единственным Особым уровнем; будучи Сильнейшим – тем, на кого полагались все. Он всегда делал это, пока в нём нуждались, пока он не потерял способность быть необходимым. «Ты бесполезен, если не можешь делать то, для чего родился» - эхом отдаётся в голове даже десятки лет спустя. Всё ещё лёжа сверху, Сугуру накрывает лицо рукой. - Неправильно, - доносится откуда-то из сгиба его локтя, и Сатору хмурится. - Я не собираюсь торчать тут весь день, - Сатору начинает протест, на что Сугуру поднимает голову и подпирает подбородок кулаком. Чёрная бровь с издёвкой ползёт вверх, его взгляд прямой и уверенный. - О, правда? – это звучит вызывающе, Сатору сильнее хмурит лицо. - Правда, - Сатору передразнивает, и Гето окатывает его самым осуждающим взглядом, на какой только способен. - Хорошо, тогда вставай. - Тц, это нечестно, - Сатору, смущённый своим положением, давится воздухом, - отвянь. Необдуманные слова вылетают прежде, чем Сатору может их поймать. Конечно же, он не хочет, чтобы Сугуру вставал с него. Но он не хочет и лежать здесь. А вдруг он снова заснёт? Перспектива снова проснуться в объятиях воспоминаний о том, где и в каких обстоятельствах побывал его язык, совсем не радует. Он ведь только нашёл его. - Ну же, если ты так сильно хочешь встать, просто сделай это, - Сугуру явно издевается, ещё теснее прилипая к Саторовому животу. Сатору принимает бой, свирепо смотрит глаза в глаза, приподнимая ногу, чтобы пихнуть Сугуру в бок, но получает в ответ лишь гаденькую улыбку, сложенную тонкими губами, и растянутые, надменные слова: - О-о-о, нет, - Гето произносит совсем без интонации и сильнее прижимается к кровати, - всё-всё, я сдаюсь. Он тянется, чтобы оттолкнуть занесённую для пинка лодыжку Сатору, отталкивая её, освобождая себе немного места. Упершись бёдрами в матрац, перекидывает ногу через долговязое туловище Сатору и садится сверху, профессионально прижимая его к кровати, а не тупо давя всем весом. Годжо понимает, что прочно встрял. Гето выглядит невероятно самодовольным, проворачивая это, выглядит безумно смущённым, но радостным, а ещё так, будто он здесь самый умный. И Сатору совершенно не может поверить. Не может, блять, поверить, что мог когда-то потерять это. - Это так ужасно, - невозмутимо продолжает Сугуру, - только не это! Взгляд, который ему дарит Сатору, должен быть смертоносным, и всё же Сугуру продолжает сидеть, скалясь. - Что, - говорит Сугуру, ухмыляясь в ответ на молчание Сатору, наклоняется вперёд всем весом, вдавливая Годжо в матрац сильнее. Щекочет щёку чёрными волосами, шелестит в самое ухо, - ты попался? Колени Сугуру сжимают его бёдра, одна рука настойчиво гладит рёбра. Глаза смотрят прямо, сосредоточенно, провоцируя на определённую реакцию. «Боги» - всё, о чём может думать Сатору, закрывая лицо, должно быть, невероятно красное, собственными горячими руками. Он сейчас взорвётся и умрёт. Он забывает о том, что случилось с его языком; забывает о Тюрьме и её ужасах. Вот – худшая ловушка, в которой он мог когда-либо оказаться, сон это или реальность. - Это значит да? Какая досада, - Сугуру отстраняется, снова откидываясь назад. Он на мгновение залипает на окно слева от кровати, и Сатору, пользуясь возможностью, разглядывает сквозь сжатые пальцы всполохи его энергии, - как бы то ни было, кажется, собирается дождь. Нам в любом случае нет особого смысла выходить на улицу. «Я умру» - у Сатору кружится голова, ему кажется, что он задыхается – «Я сейчас по-настоящему откинусь». Когда он мог коснуться кого-нибудь так? Сугуру не прикасался к нему так с тех пор, как случилась катастрофа. Это было… день назад? Но сейчас всё иначе, и Сатору едва не вскрикивает, когда чужая рука с рёбер опускается на плоский живот. Всё так, как было раньше и как не может быть никогда более. Может быть, он и позволял распускать слухи о том, что регулярно развлекается в публичных домах по выходным, но это было лишь для того, чтобы создать менее порядочный, не такой страшный образ. В действительности же у него был только Сугуру, только его тело. И то недолго. Он чувствует, что для него это чересчур. По дрожащим рукам, по кружащейся голове и ощущению, словно уши плотно забиты ватой. Он чувствует это не впервые с тех пор, как вышел из Ада. Большого, невыносимого. Насмехающегося и дающего ложные обещания. Едва увидев настоящее солнце, Сатору упал на колени. Остаётся гадать, что бы с ним было, если бы он стоял сейчас – ведь Сугуру сияет в разы ярче. -…Сатору? – Чья-то рука настойчиво отрывает его ладони от лица. Как один Сугуру может пройти сквозь броню бесконечности, так ему одному по силам напрочь лишить Сатору какой-либо бдительности. Приоткрыв один глаз, Сатору позволяет разглядывать себя как под микроскопом. И неважно, что он совсем не помнит, каково это – существовать под чьим-то пристальным взглядом, позволяя Сугуру делать всё, чего ему захочется. «Разве в первую очередь не из-за этого мы вляпались в ту историю?» - Сатору отмахивается от этой мысли, не давая ей полностью сформироваться. На мгновение он замирает, зажатый между мягким одеялом и дурацкими сильными бёдрами Сугуру. Как рыба, он открывает и закрывает рот раз за разом, но так и не находит в себе слов, чтобы выдавить. Он сдаётся, чувствуя, что его глаза начинает жечь. Слёзы? Перенапряжённое зрение? Непривычка к новому миру в целом? Голова начинает кружиться, и Сатору просто закрывает глаза, отдаваясь течению. - Эй, всё в порядке? – Тон Сугуру выравнивается, несмотря на бушующую вокруг него энергию, и в комнате становится спокойнее. Он больше не ведёт себя как осёл. Сатору лишь молча пожимает плечами. Прикосновения чужих пальцев к животу там, где задрана рубашка, ощущаются всё так же остро, и он сожалеет, что недостаточно вымотан, чтобы лучше справиться с тем, как давит большой палец Сугуру в центр ладони, отведённой от Саторового лица. Он знает? Он точно должен знать. Он не знает, что он ненастоящий. «Это реально» - мысль всплывает уже на рефлексе. В этот момент он в ней даже не сомневается. Тюрьма была отвратительно унылой; это – совершенно потрясающе. Он, если честно, уже и не помнит, как это делается. Наверное, он забыл это ещё задолго до того, как был запечатан. Примерно тогда же, когда забыл, как жить, не мечтая о смерти. Сейчас бы что-нибудь сказать, но язык Сатору намертво присыхает к нёбу, и он полусидит, чувствуя, как перед глазами плывёт, а глотку дерёт что-то, что намерено вырваться сквозь стиснутые зубы. Порыв ветра, подвывая сам себе, слабо бьёт в окно. Спрятавшись в своих руках, Сатору вновь разглядывает мерцающую энергию Сугуру. Он встревожен. Его энергия ведёт себя как энергия Мегуми. - Ты плохо себя чувствуешь? – Сугуру снова задаёт этот вопрос, тянется ко лбу Сатору. Аккуратно убирает растрепавшиеся волосы, невесомо касаясь костяшками пальцев разгорячённого лба. Сатору медленно качает головой, хоть и понимает: нужно сказать хоть что-то. - Нет, - отвечает приглушённо из-за своих ладоней, выглядывая сквозь потрескавшиеся пальцы, - это просто… громко. Сугуру опускает голову. Долго смотрит на него исподлобья, прежде чем снова приходит в движение. - Громко? – Несмело уточняет, постукивая себя по торчащему из-под волос уху, - Или громко? – проводит ладонью перед собственными глазами. Сатору судорожно вздыхает и не может сдержать лёгкой, нежной улыбки, трогающей губы. - Громко, - он шепчет, указывая пальцем на точку чуть ниже глаза. Чуть погодя, закрывает его ладонью. Сейчас, чтобы смотреть, достаточно и одного. Сугуру сочувственно морщится и, потянувшись, плотнее задёргивает шторы. - Может, тебе станет лучше, если ты снова уснёшь? И Сугуру одновременно совершенно прав и чудовищно ошибается. - Нет, - спешит возразить Сатору, и страх неприятным холодком пробегает по его позвоночнику. Он снова чувствует что-то, название чего никак не приходит на ум, сворачивающееся снежным клубком где-то внизу живота. Откидывается назад, на подушки. Ему это совсем не нравится, но источаемый его телом жар нравится и подавно меньше. «Не хочу. Не могу». Сатору скорее слышит, чем видит, как Сугуру вздыхает, немного смещая свой центр тяжести. - Почему нет? – Он скользит рукой по Саторовой, пока не добирается до его ладони, чтобы снова её сжать, - Прошлой ночью ведь всё было в порядке. - Нет, - Сатору стонет, потирая висок, где ранее беспокоившее головокружение начинает фокусироваться, превращаясь в настоящую головную боль. Всё было в порядке только потому, что он слишком устал, чтобы что-то ещё пошло не так, - Я не могу позволить себе спать. Я только-только вернул себе язык. Вспыхнувшая в замешательстве энергия Сугуру заставляет почувствовать себя неуютно. - Ты действительно не в себе, - Сугуру говорит так, как может только он - одновременно озабоченно и снисходительно. Сатору показывает ему язык. Просто потому, что он может. От волнения он чувствует, как холодеют руки. - Ради всего святого, спрячь это, - Сугуру говорит с укором, пока перекладывает свою руку с Саторового живота на его щёку, - мне показалось, ты едва нашёл его. Верни на место, пока снова не потерял, придурок. «Верно подмечено!» - Сатору ухмыляется и благодарит себя за то, что не произносит это вслух. Тогда бы он точно рассмеялся. Разразился бы истерическим смехом, непременно переходящим в слёзы. Ему не нужно больше растворяться; кажется, он превратился в лужу прямо здесь. - Если ты не можешь спать, - стоит Сугуру заговорить, и Сатору покидает нервный оскал, меняясь на что-то другое, - может, просто немного отдохнёшь? Сатору приоткрывает глаз и смотрит им прямиком на седлающего его бёдра Сугуру. Невероятно живого, сумасшедше красивого. С милыми чертами лица, каждая из которых выражает тревогу. - Отключаться необязательно, - Сугуру продолжает, но Сатору слышит как сквозь толщу воды. Уж слишком замечательно струятся по мощным плечам чёрные реки волос. «Отключка не равно сон» - думает Сатору, но не произносит этого вслух. «Сон намного хуже». -… Ладно, - Идея ничего не делать, лишь отдыхать, одерживает безоговорочную победу. Никогда в своей жизни ему не удавалось просто отдыхать целый день. Он рассеянно размышляет, на что это может быть похоже. Сугуру перекидывает ногу через его талию, подбородком упирается в локоть, снова переносит вес тела, сползая с Сатору. Его волосы, уже такие длинные, но всё ещё короче, чем в их последнюю встречу, каскадом спадают с его плеч, кажется, покачиваясь в такт завыванию ветра снаружи. Это напоминает Сатору о ленивых студенческих вечерах. Они были подростками, и Сугуру распускал волосы только тогда. Это напоминает ему о встречах в сумерки, всегда пронизанных напряжением и в то же время приносящих облегчение. Тогда Сугуру начал распускать волосы постоянно, но Сатору уже было запрещено свободно видеться с ним. Он вздрагивает, когда рука, лежащая на его боку, щипает его за рёбра и притягивает ближе, заставляя ещё теснее прижаться к смуглому плечу. Мозоли от тренировок с проклятым оружием грубо царапают кожу, почти высекая искры. И это чересчур непривычно спустя многие годы незнакомства. - Вообще-то, - Сугуру начинает, но тушуется. Замолкает, обдумывает что-то, уставившись на тумбочку через плечо Сатору. - М? – Он мычит, хмуря брови, когда Сугуру наклоняется к нему вплотную, чтобы… о, взять градусник? Отворачивается, небрежно кладёт термометр на подоконник. Снова прижимается, дотягиваясь до коробки с салфетками. Сатору понимает, что он лежит значительно ближе к прикроватной тумбочке и ему было бы проще дотянуться до неё, когда Сугуру, в третий раз перекинувшись через его туловище, снова принимается что-то искать в небольшом ящичке. Сатору смутно припоминает, что у Гето была сильная аллергия на что-то. - Если температура поднимется выше тридцати восьми, я натравлю на тебя Сёко, - с совершенно серьёзным лицом сообщает Сугуру, наклоняясь, пока перетаскивает на подоконник предметы с тумбы. Сатору едва удаётся сдержать смешок. - Подло с твоей стороны, - Сатору бубнит, прикидывая, можно ли избавиться от жара при помощи Обратной техники. Вероятнее всего, его придурочный организм атакует сам себя. Годжо точно уверен, что это не вирус – симптомов нет. Это точно откуда-то изнутри, и Сатору даже предполагает, что дело в том, что его нынешняя проклятая энергия отличается от той, что наполняла это тело в пятнадцать. Сейчас она тяжелее и темнее. Ярости, боли и безумия в его жизни становится только больше. - Уж извини, но я не хочу, чтобы мозг моего лучшего друга сварился как яйцо, - чрезмерно вежливо скалится Сугуру, и его глупая растянутая улыбка кажется угрожающей, а тёмные глаза сужаются до притворно счастливых чёрных щелей. - Может, я всегда мечтал свариться заживо, - говорит Сатору, изо всех сил прижимаясь к плечу Гето. Тайком вдыхает аромат его лавандового геля для душа и думает, что умереть так – очень даже неплохо. Намного лучше, чем захлебнуться собственной кровью, - никогда не пробовал ничего подобного. На самом деле, пробовал. Раньше он принимал душ такой температуры, что его кожа краснела и даже покрывалась ожогами. Это ведь что-то подобное, нет? - Значит, другие ужасные вещи ты пробовал? – Сугуру задирает бровь и даже не подозревает, насколько он близок к истине. - Вот, - спустя несколько долгих мгновений он нарушает тишину, невесомо проводит самыми кончиками пальцев по подбородку Сатору, приподнимая его лицо. Градусник успел остыть, пока лежал на подоконнике у приоткрытой форточки. Температура за окном явно упала – но это нормально, когда приближается гроза. Термометр обжигает холодом приоткрытые губы. Сатору чувствует, что горит, - держи его под языком. - Да, мам, - Сатору дразнится, хотя градусник в его рту заставляет его глотать гласные. Он слишком поздно замечает восторженную улыбку на лице Сугуру, - подожди, - начинает было, но осекается, застанный врасплох желанием отомстить. И его изумляет, насколько легко поддерживать непринуждённые дружеские поддразнивания, когда их разделяют не то, что годы, - целая жизнь. И в то же время это удручает: он видел улыбающееся лицо Сугуру, много раз видел. И каждый раз отчётливо понимал, что это – просто фантом в темноте. - Извращенец, - глумится тот, кто вообще-то сам постоянно находит повод для какой-нибудь дерьмовой шутки про секс, - расскажешь мне, чем ты занимаешься в своё свободное время? Сатору отвечает не сразу. Ему приходится закрыться руками, чтобы скрыть, как тяжело он сглотнул. Это реально, напоминает он себе. Это реально. - На тебя дрочу, - Годжо шипит сквозь зубы, и в его голосе слышится удивительная смесь веселья с ледяной грустью, приправленная болью, давящей на грудину свинцовой плитой, - Ты смеёшься! Я на смертном одре, а ты смеёшься надо мной!? - Попробуй ещё раз, когда тебе стукнет лет тридцать семь, - спокойно отвечает Сугуру вместо того, что он говорит обычно (я смеялся над тобой, когда стал сам по себе), пытаясь устроиться на свободной половине кровати и подмять под себя единственную подушку, которую за последние шесть часов не прибрал к рукам Сатору. «Наверное, я буду должен…» - Годжо продолжает свои размышления, но резко замирает. Ему было двадцать восемь, когда его заперли в Тюрьме, и он понятия не имеет, сколько ему было лет, когда он там умер. Он может быть мёртв. Он, в действительности, не знает точно, где сейчас находится. Сон? Очередной кошмар? Жизнь, как жить которую, он не знает? Однажды он разберётся, но сейчас уверенность почти стопроцентная – он умер. По-другому из бесконечной Тьмы было не выбраться. - Сатору? – Сугуру мурчит, беспокойно водя пальцами по его волосам, Он снова нервничает, и Годжо лишь легонько качает головой – ровно настолько, чтобы быть понятым. - Ничего, - Сатору разжимает челюсть, позволяя достать градусник. Сугуру, глядя на ртутную полосу, хмурится, но несильно. - Температура поднялась всего на пару десятых градуса. Всё ещё тридцать семь, - доносится до Сатору, и он проводит рукой по своему лицу. Ощущение липкости на коже заставляет поморщиться, - думаю, ты вспотеешь, если она ещё немного сдвинется вверх. Сугуру убирает термометр обратно на подоконник и откидывается на свою подушку. - Или поджарю сам себя, - Сатору ворчит, но всё же прижимается к ключице Гето. Чувствует, как его окатывает волной жара от прикосновения к не скрытой под старой рубашкой коже. - Или поджаришь сам себя, - соглашается Сугуру, путаясь пальцами в волосах на белом затылке. Подтягивает его ещё ближе. Его нога всё ещё перекинута через Саторовы бёдра, пятка лежит в сгибе голых коленок. Рука снова скользит по его рёбрам, обводя талию, ложится на поясницу. Тёплая, но не горячая, как у самого Сатору. - Продолжай говорить, - Сатору бубнит, прижимаясь теснее, когда Сугуру замолкает. Ему нужно больше, хоть это и размазывает его, - я не сплю. - Ты выдаёшь желаемое за действительное, - Сугуру хихикает, но недолго – смех быстро сменяется хрипом, когда ему прилетает в живот отведённым за спину кулаком. - Ладно-ладно, - Гето звучит раздражённым, но руки, касающиеся кожи, остаются нежными и расслабленными. Это – одна из множества причин, по которым он любит Сугуру. Он умеет быть и ласковым, и резким. И он понимает, когда стоит переключить тумблер. «Итак, он всё-таки сделал это?» - чей-то незнакомый голос шипит в самое ухо, но Сатору игнорирует его. Ровно как отгоняет от себя воспоминания о маленьких девочках, которых он нашёл в жуткой клетке много лет назад; о тёмных глазах, сверкающих уверенностью и бликующих сомнениями. - Как насчёт, - Сугуру начинает, но замолкает, подбирая слова. Сатору не даёт себе закрыть глаза, цепляется руками футболку с изображением какой-то рок-группы. Ему до ужаса уютно. Он не понимает, кто он такой. - О, я знаю. Как насчёт того, чтобы я перечислил тебе все причины, почему Покемон круче Дигимона? - Дигимон круче, - Сатору возражает, но вяленько. Его слова очень тихие, а конечности потяжелели от усталости. Сугуру глубоко вздыхает как заблудшая душа, которую нужно приютить. - Дигимон – это плагиат, - Гето продолжает спорить, - хотя Покемон – реально крутая оригинальная карманная игра. Сатору слушает, как он говорит, уставившись одновременно в никуда и на весь мир, ставший ему домом до тех пор, пока он может слушать сердцебиение Сугуру. Гомону в его ушах не удаётся перекрыть даже шум дождя, только-только набирающего силу, куда уж ему до рассказа Гето о том, что Покемон Сильвер – объективно лучшая игра из всей серии Покемонов. Лично Сатору больше нравится Лугия, но ему доставляет огромное удовольствие слушать серьёзную аргументацию каких-то глупостей. Он настолько увлечён этими глупостями вместо действительно серьёзных вещей, словно ему реально пятнадцать, а не он является пленником в собственном подростковом теле. Возможно, о серьёзных вещах он знает и больше, но сейчас всё внимание перетягивают на себя воспоминания о каких-то мелочах из прошлого. Чёрная эмо-резинка для волос Сугуру, которой он завязывает свой хвост, его любимая – заношенная до такой степени, что однажды лопнет; блестящие наклейки Сёко, которые она лепит им на лбы после того, как восстанавливает от особо серьёзных повреждений – золотые звёздочки и красные сердечки; нелепые носки Цумики, на которых изображены все-все виды животных, разные предметы и даже погода; его старенький Нинтендо DS, который Мегуми зачем-то хранит, хотя давно вышли намного более современные модели приставок. Он чувствует себя сбитым с толку. Словно кусочки этого паззла не просто разбросаны – часть из них подпилена, а вторая – вовсе разломана пополам. Совершенно мешает разобраться непонимание Годжо, какого числа какого года он умер, что произошло в Сибуе после его заточения и кто вообще остался жив. Сатору даже не понимает, пробыл он в Аду несколько лет или всего несколько недель. Конечно, он надеется, что прошло не несколько недель. Это было бы почти жалко – опуститься до того состояния, в котором он находится, за такой короткий срок. Он совершенно растерян, чего ранее с ним не бывало. Кроме моментов, когда рядом с ним находился Сугуру – но, по крайней мере, чаще всего он понимал, что Сугуру собирается сделать. На определённом уровне – ближе к поверхности, чем ему того хотелось бы – он даже понимает своё безумие. Он проникается к нему, и оно должно помочь ему сейчас – когда жизнь, которую он желал и которую не смог получить, оказалась в зоне досягаемости. Его мечта может стать его реальностью. Это что-то из разряда чувства, когда реальность больше похожа на сон. Это – что-то недосягаемое, дразнящее, неземное – словно, если попытаться схватить это руками, оно исчезнет. Но, каким бы сюрреалистичным ни казалось происходящее, он собирается прожить его полностью. Он хочет быть человеком, чьё горячее сердце спешно бьётся о рёбра, а не восставшим трупом. Он на самом деле не помнит, каково это: жить счастливо, по-настоящему, но, если Сугуру пройдёт этот путь вместе с ним, Сатору готов учиться этому заново. В какой-то момент его веки слипаются сами собой. Рука Сугуру, перебирающая его волосы, действует гипнотически, и ему так тепло, как не было очень-очень давно, даже несмотря на бьющую лихорадку. Сатору не знает, уснул ли Сугуру вместе с ним, но тот в какой-то момент действительно затихает. Замирает всё, лишь колыбельной постукивает дождь за окном и мерное сердцебиение Гето под ухом. Сатору так близок к умиротворению, как не подходил никогда. Ща