Столп Солнца

==========================       <Flashback>       — Что же делать…       Я обречённо вздохнул.       Что-то родителей уже давно нет, они должны были уже вернуться. Конечно Изаму говорил, что они задержаться, но не настолько же!       Вдруг я услышал какой-то звук со стороны заднего двора. Сначала я подумал, что это пришли люди с деревни, но звук повторялся с равным промежутком времени, раз за разом.       Что это такое?       Я медленно подошёл к двери и…       — Что здесь… — прервался мой нервный голос, уступая место шоку и неописуемому страху.       Открыв дверь я увидел источник шума.       Это были мои папа и мама…       Точнее их тела, которые бились об деревянный пирс. Бездушные волны раз за разом били их посиневшие тела об дерево создавая тот самый звук…       — Мама… Папа… — от бессилия я упал на колени, не в силах отвести взгляд.       К-как? Почему? За что?!       Мне казалось, что их безжизненные глаза смотрели мне прямо в душу. Смотрели неотрывно, без эмоций, не обращая внимания на удары об дерево.       — Не надо… — мне было сложно вынести их взгляд.       Они утонули? Но как?! Мама и папа всего лишь пошли на рыбалку, такого не должно было произойти!       В момент рвотный позыв сделал своё дело.       Я резко схватился за рот и убежал за угол дома, давая волю организму.       Но мне было всё равно на это, в голове была настоящая буря. С глаз пошли слёзы, а когти впились в лицо, выпуская накопленные эмоции наружу.       Прислонившись к стене дома я медленно сполз на землю, смотря в одну точку.       Слёзы продолжали течь, но мне так и не верилось в происходящее. Я не мог поверить, что остался один. В одно мгновение я потерял единственных людей, которым было не всё равно на меня. В этом жестоком и неприветливом мире я остался совсем один.       — Ха-ха… — вырвался неконтролируемый смешок, — Ха-ха-ха… — я не мог остановиться, — ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!       Мой смешок перешёл в истерический смех, нет, скорее в вопль. После чего я начал рыдать в голос и от бессилия бить руками об землю.       — КАК ВЫ МОГЛИ?! — я не отдавал отчёта своим словам, — МЕНЯ В ЭТОЙ ДЕРЕВУШКЕ ТЕПЕРЬ НЕНАВИДЯТ АБСОЛЮТНО ВСЕ, А ВЫ ОСТАВИЛИ МЕНЯ В ТАКОЙ МОМЕНТ?! ДА КАК ВЫ… Да как вы…       В один момент моя голова закружилась и перед глазами появились «звёздочки». Дыхание участилось, мне казалось, что я и вовсе не могу надышаться.       Паршивое чувство. Но долго оно не продолжалось. В глазах стало темнеть, а сознание стало отключаться.       Отдавшись чувствам я перестал цепляться за реальность и погрузился во мрак…       *На следующее утро*       Есть в жизни такие моменты, когда не хочется открывать глаза. Когда ты боишься узнать, были ли те страшные моменты сном, или реальностью.       Хочется лежать так и дальше, теплясь чувством, что это был лишь обычный кошмар.       Ветер, шуршащая трава и пение птиц давали мне понять, что вчерашние события были реальностью, но я пытался отбросить эти мысли и продолжать спать.       Не знаю, сколько я так пролежал, десять, двадцать, пятьдесят минут, или все три часа, но мой желудок заставил меня встать.       Я не хотя открыл глаза. Вчерашняя слабость никуда не делась.       — Они всё ещё там? — спросил я пустоту.       Казалось, что погода предвещает отличный день. Яркое солнце согревало кожу, а прохладный ветер уравновешивал температуру. Вдали я слышал радостные возгласы местных детей и разговоры взрослых. Река отражала солнечные лучи прямо мне в глаза, а рыба плескалась прямо на глазах.       — Может это был всё-таки сон? — пытался я отбросить неугодные мысли.       Медленным шагом я направился к заднему двору, остановившись на углу дома.       Не знаю почему, но страх куда-то испарился. Конечно, я не хотел увидеть их там, но мне как будто было уже всё равно. Я словно выгорел от вчерашних событий, мне было плевать.       Ветер приятно обдувал кожу, словно толкая меня вперёд, и я поддался ему.       — Ма…       Они всё ещё там…       Безжизненные, холодные, с заплывшими глазами.       Их тела поклёвывали рыбы, а птицы уже начали кружить над нашим домом.       Я просто присел на землю, наблюдая за их телами.       Сначала я не чувствовал ничего. Просто смотрел. Как будто кто-то другой наблюдал за этим вместо меня.       — Что же произошло с вами? Разве вы могли вот так просто утонуть в реке? Это же просто бред… — бормотал я.       Соседские собаки стали лаять друг на друга, вызывая у меня лишь недоумение.       И я понял почему.       Жизнь вокруг продолжала своё течение, будто смерти не существовало вовсе.       Значит так жизнь устроена? Кто-то строит свою жизнь, кто-то беззаботно проводит свои деньки, а кто-то… умирает. Окружающим плевать на беды других. Дело даже не в том, что никто не знает о смерти моих родителей, нет. Даже когда окружающие узнают о произошедшем, они лишь покачают головой и скажут свои бесполезные слова. После же они вернуться к себе домой и дальше продолжат наслаждаться жизнью. Так может в жизни и вовсе нет никакого смысла, если при смерти люди быстро забудут о тебе? Смерть также не имеет никакого веса. Люди умирают и рождаются вновь, так может и моему искусству не стоит ограничиваться нормами морали?       И всё же… я начал различать что-то.       Что-то в их позах, в том, как вода аккуратно раскачивала их тела в ритме неспешных волн. Это было странно красиво.       Их руки были раскинуты так, будто они танцевали. Длинные пряди волос слиплись, сплетаясь с водорослями. Кожа, ставшая бледной и синеватой, казалась произведением самой природы — как фарфор, окрашенный в холодные оттенки.       Я машинально наклонил голову на бок, пытаясь лучше рассмотреть эту странную картину.       Смерть так манит. Насколько это явление пагубно, настолько и притягательно. Почему-то именно трупы людей вызвали у меня такой интерес. Может дело в том, что они погибли от морского мира?       Впервые за все эти ужасные события я почувствовал не страх или злость, а интерес. Подавшись вперёд, я стал вглядываться в детали.       Набухшие от воды пальцы, обветренная кожа, отражение мёртвых тел на гладкой воде.       Всё это было не отвратительным… нет.       Это было завораживающим.       Что-то щёлкнуло внутри меня.       Как сама вода — всегда меняющаяся, текучая, глубокая — так и смерть оказалась не концом, а частью чего-то большего.       Природа не прятала их смерть. Она сделала её… частью себя. Как узор на поверхности реки, как след дождя на песке.       И тогда я окончательно понял.       Искусство не должно быть живым. Оно должно быть истинным.       Истинным… даже если для этого нужна смерть. Даже если оно пугает или вызывает отвращение — оно обязано оставаться собой, открытым, бесстыдным, как эти безжизненные тела.       Я провёл пальцами по земле, чувствуя её холод. Во мне больше не было прежней слабости. Всё, что я пережил — должно стать основой.       Моя боль. Моя потеря. Моя тоска.       Всё это теперь было частью моего пути.       Я встал, чувствуя, как ноги предательски дрожат от слабости, но сердце билось чётко и твёрдо. Мир отвернулся от меня. Родители ушли.       Но искусство…       Искусство осталось.       Я посмотрел на их тела в последний раз, но уже другими глазами.       Не глазами потерянного ребёнка.       А глазами художника.       Полный вдохновения я вернулся внутрь дома. В голове было полно разных идей, но их реализация вызывала вопросы.       Я же не могу просто так взять и использовать кого угодно для моей новой картины. Как минимум это вызовет слишком много шума.       Не сейчас, я должен сохранить эти образы в голове и дожидаться удобного момента. Рано или поздно кто-то из деревни заглянет сюда. Из-за меня или родителей — неважно. Остается лишь надеяться, что материал будет отличным…       *Спустя несколько дней*       Ожидание одно из самых мучительных вещей в мире. Хоть у меня и была пища для выживания, но ждать удобного момента было куда труднее чем я предполагал.       Хоть тела моих родителей и были источником моего вдохновения, но они могли привлечь ненужное внимание. Из-за этого мне пришлось оттолкнуть их от берега, отдавая в руки природы. Течение унесло моих родителей вниз по реке. Поскольку мы жили на границе поселения тела больше никто не мог обнаружить. Река унесёт их очень далеко.       За всё это время проведённое в одиночестве и размышлении я почувствовал изменения внутри себя. Я стал куда холоднее, а эмпатия почти полностью пропала. Внутри была небольшая доля сомнения, но это было как капля в море.       Я уже придумал, что сделаю с материалом. Сама по себе смерть это основа, но для наполнения образа я буду использовать близкие мне элементы: море, рыбу и…       В какой-то момент я засмотрелся на нашу семейную вазу, которая стояла у входа в дом. Наша семья сильно дорожила ей, ведь дороже вещи в доме попросту не было. Внезапно в голову пришла интересная мысль. А что если использовать вазу как способ придать основе форму? Как художник я должен пробовать нечто новое, мало ли я найду нечто потрясающее.       За этими мыслями я услышал шаги за дверью.       В дверь постучали.       Я медленно обернулся. Солнце уже начало садиться, отбрасывая на пол вытянутые тени. Всё ещё тёплые и мягкие. Но они растягивались, становясь всё длиннее. Как и мысли в моей голове.       — Манаги? Это я… Изаму.       Голос. Чужой, но знакомый.       Это ведь тот невежа, который выставил меня на посмешище в тот день. До этого я называл его другом, но это понятие для меня уже потеряно.       Я молча подошёл к двери и открыл.       Он стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу, с виноватым взглядом.       — Привет, — сказал он, пытаясь улыбнуться, — Ты… Ты в порядке?       Я присмотрелся к этому человеку.       Он изменился. Или, может, это я изменился. Нет, скорее — я научился видеть. Кожа у него была гладкая, здоровая, слегка румяная от жары. Глаза живые, теплые. Пульс в горле бился предсказуемо, подрагивал под тонкой кожей.       Идеальный материал.       Живой. Тёплый. Настоящий.       — Можешь зайти, — наконец ответил я.       Я освободил проход, давая гостю пройти, а сам закрыл дверь на замок. Щелчок замка почти утонул в его робком вздохе.       — Послушай… — начал он, — Я… хочу извиниться. Тогда… я в ужасе убежал к своим родителям и… ну, ты знаешь.       Я молча уселся на пол рядом с окном, откуда было видно реку.       Он сел напротив.       — Просто… я испугался, Манаги. Я думал, с тобой что-то… не так. Родители мне потом сказали, что тебе просто нужна помощь и поддержка, а я не сразу понял.       Помощь, — эхом раздалось в голове.       Помощь. Люди думают, что если что-то не укладывается в их схему, это надо лечить. Сломать. Переделать.       Но не всё требует лечения. Иногда то, что они считают болезнью, — это и есть рождение чего-то нового.       Я слушал его голос не придавая значения смыслу сказанного.       Он продолжал:       — Я понял, как был неправ. Я не должен был от тебя отворачиваться. Ведь мы же друзья… были друзьями…       «Друзья»…       Какая глупая, бесполезная концепция.       Он не мой друг. Он — форма. Пространство. Потенциал.       Я представил, как его кожа бледнеет, как он изгибается, теряя равновесие. Его руки дрожат, тянутся к ране, как бы желая заткнуть дыру, из которой уходит всё человеческое. В этот момент его лицо будет искренним. Без масок. Без вины.       Истинным.       Такое не создаёшь красками.       Вот только я не знал, смогу ли его убить…       Убить.       Я наконец признал это. Я стану убийцей. Но это понятие не имеет для меня никакого смысла. Какая разница, если все рано или поздно погибнут, а окружающие быстро об этом забудут.       — Я рад, что ты пришёл, — сказал я, почти ласково.       Я встал и потянулся, мимоходом коснувшись ножа на полке у стены.       — Я… на самом деле скучал по тебе, — продолжил я, взяв нож в руку, прижав его к бедру так, чтобы он не заметил, — Ты всегда был честным. Даже когда был подонком.       Он усмехнулся, виновато опустив голову:       — Да… наверное. Но теперь я хочу всё исправить.       Я подошёл ближе. Вплотную.       Сейчас или никогда. Я должен на это решиться. Я ведь… уже всё решил, так ведь?       Чёрт. Может я и уверен в правильности своих действий, но решиться на убийство куда сложнее чем я думал.       Я сжимал рукоять ножа всё сильнее и сильнее.       Ну же, давай…       Сидя ко мне спиной парень продолжил:       — Хоть ты и странный, но ведь внутри хороший человек, не так ли?       — Хватит давить на меня… — тихо процедил сквозь зубы я.       — Что? — Изаму поднёс руку к уху, — Я не разобрал.       — Ничего, я о своём…       В голове всплыли образы родителей: мёртвые, холодные… истинные.       Точно. Он станет чистым холстом, на котором я нарисую свой дебютный шедевр.       Облизнув губы я молвил:       — Ты говорил, что хочешь всё исправить?       Тот энергично закивал, рассматривая какую-то безделушку.       — Конечно!       — И ты исправишь, — прошептал я.       Я отбросил сомнения…       Вспышка.       Движение было плавным, выверенным. Нож вошёл глубоко в плоть. Его тело дёрнулось, а затем обмякло.       Он не успел вскрикнуть. Только выдох — как будто в нём закончился воздух.       Он обернулся ко мне. Его глаза были полны ужаса, но больше — недоумения.       — М… мана…       Я отпустил нож и отошёл на несколько шагов назад.       Сознание сломалось пополам. Одна часть вопила о фатальной ошибке, вторая же наслаждалась угасанием тепла в глазах Изаму.       Я сдержал дрожь в пальцах и твёрдо посмотрел в глаза этого невежи.       — Не бойся. Это будет красиво.       Он опустился на пол. Пальцы цеплялись за воздух, грудь ходила в судорогах.       Я наблюдал.       В этом было всё: борьба, отчаяние, принятие. И — конец.       Под ним образовалась лужа красных красок, которыми я создам шедевр.       — Ты был прекрасен, — сказал я почти с нежностью, глядя на его глаза, которые ещё цеплялись за жизнь.       Потом — тишина.       Моё ровное дыхание, которое изредка сбивалось с ритма и шум реки.       Я выпрямился. Внутри — спокойствие. Ни боли. Ни вины. Только завершённость.       Наконец-то… Моя человеческая слабость исчезла. Первый мазок готов, осталось дело за малым…       Изаму больше не дышал. Его тело лежало на полу, как брошенная кукла, в неестественной позе, с широко раскрытыми глазами, глядящими в пустоту. Я смотрел на него с ощущением завершённости… и, в то же время, неутолённости.       Это только начало.       Я присел на корточки, провёл пальцем по луже крови, а затем склонился ближе, вдохнув запах. Он был густой, тёплый, почти сладкий. В нём было нечто… утешающее.       — Ты ведь хотел всё исправить, Изаму. Так и будет. Ты отвергнул моё искусство, а теперь же ты станешь его частью.       Я перевёл взгляд на вазу у входа. На ту самую, которую мы никогда не трогали. Реликвия — теперь она казалась мне алтарём. Не сосудом памяти, а вместилищем нового рождения.       Я осторожно поставил вазу на середину комнаты. Идеальная форма. Недостаточно лишь разрушить — нужно создать.       С усилием перетащив тело Изаму поближе, я сел рядом, словно перед холстом, и просто смотрел. Как скульптор перед глыбой мрамора. Я чувствовал, как в висках отдается лёгкое пульсирование — оно придавало действиям ритм, почти музыкальный.       — Как бы ты хотел, чтобы тебя запомнили, Изаму? Живым, врущим, с румянцем от жары? Или… настоящим? Без маски. Без притворства.       Я достал нож. На лезвии ещё была его кровь — не свернувшаяся, тягучая. Я провёл им по краю вазы, оставляя жирную бордовую полосу. Потом ещё. И ещё. Красные капли стекали вниз по эмали, как нити паутины. Внутри у меня возникла дрожь — не от страха, а от удовольствия.       Я опустил нож и вытер руки о его рубашку. А потом встал, пошёл к ведру с рыбой — они всё ещё шевелились. Я брал их по одной, живых, блестящих, извивающихся — и опускал внутрь вазы. Они будут символом движения, жизни, пленённой смертью. Прекрасный контраст.       Рыбы попав в просторный сосуд с водой оживились и начали активно плескаться.       Великолепно.       — Ты говорил, что я странный. Говорил, что я маньяк. А я — просто другой. Я вижу, как можно соединить несоединимое. Рыба и плоть. Сосуд и мучение. Жизнь и смерть.       Когда рыбы заполнили дно вазы, пришло время самого трудного — и самого волнующего.       Я пытался опустить Изаму в вазу, но он был слишком… целостным. Его плечи не проходили через горловину. Мне пришлось взять нож, и, извинившись почти в шутку, сделать первый надрез. Плечевой сустав сдался быстро — один выверенный порез, и рука стала более гибкой.       — Так странно. Ты казался крепче, Изаму. Но ты поддаёшься, словно глина.       Я работал неспешно. Не потому, что хотел растянуть удовольствие, а потому что уважал процесс. Каждый надрез был шагом к истине. Я подогнал тело, согнул его, как мог, и наконец — часть его туловища погрузилась внутрь.       Я оставил руки снаружи.       Они вытягивались, как будто он цеплялся за край вазы, моля о спасении. Я привязал их к горлу верёвкой, чуть натянув, будто бы он сжал керамику из последних сил.       — Вот оно. Уходящий, умирающий, но не сдавшийся. Образ отчаяния, запечатлённого навсегда. Ты… настоящий. Больше, чем когда-либо.       Я отступил на шаг, потом на два. Созерцал.       Тело внутри, извивающиеся рыбы, бордовые потёки на поверхности. Руки — вытянутые, будто замерли в последней молитве.       — Наконец-то… Я смог воплотить ту мысль, которую не мог показать всю свою жизнь, — с лёгкой дрожью в голосе говорил я, — Изаму, ты великолепный материал. Я увековечил тебя за это, спасибо…       В этот момент мне хотелось поделиться с кем-нибудь моим дебютом. Вот только я помнил чем это закончилось в прошлый раз. Здешние неучи неспособны осознать мой гений, так что мне придётся терпеть.       Наверняка из этого произведения я смогу найти вдохновение для следующего шедевра, я уверен в этом.       Я упёрся в стену и сполз на пол.       — Теперь… можно и отдохнуть.       Я ощутил сильную усталость. Я не был удивлён, ведь потратил довольно много сил…       — Нужно поспать. Совсем немного…       *Этой ночью*       Я проснулся резко, будто кто-то с силой выдернул меня из чрева сна. Мои веки не сразу разомкнулись — казалось, что на них лежала мокрая ткань. Голова сильно гудела, а воздух в доме был тягучим, влажным… почти сладким. Запах крови всё ещё висел в углах, но я уже не чувствовал его как чуждый. Он был частью меня. Моего мира. Моего творения.       Я лежал на полу, рядом с вазой. Рыбы всё ещё медленно плавали внутри, натыкаясь на холодную плоть. Руки Изаму были намертво зафиксированы верёвкой, словно он всё ещё пытался вылезти… и всё ещё не мог.       И тут — удар.       Глухой, тяжёлый. Будто кулак судьбы стучал в дверь.       Бах. Бах. Бах.       Я сразу понял. Нет, не понял — почувствовал.       Внутри меня что-то оборвалось. Я медленно поднялся, стараясь дышать как можно тише. На цыпочках подошёл к двери.       Дверь медленно отворилась.       За ней стояли силуэты.       Два человека.       — Манаги! — это был пугающе знакомый, женский голос.       — Ты сам? Где твои родители? — спросил мужчина, — Ладно, это неважно.       Я стоял, сжав ладонь на дверной ручке. Она была липкой. Мокрой. Я не заметил сразу — кровь.       — Где Изаму? Соседи сказали, что видели как он входил к тебе в дом.       Я выдохнул. Попробовал сделать голос уверенным:       — Он… он ушёл. В лес. Почти сразу как пришел. Мы поссорились.       Молчание. Затем мужской голос, тяжёлый, вязкий молвил:       — Даже если так, он уже давно бы вернулся домой, — отец Изаму стал что-то подозревать.       Вспомнив то, что они видели мои творения я знал — они мне не доверяли.       Наверное по этому они так колотили в дверь.       — Может заблудился? Я не знаю где он…       Снова молчание.       Их лица были скрыты темнотой, но в глазах женщины светилось нечто первобытное. Она сделала шаг вперёд, вдохнула.       Я внезапно понял страшную вещь.       Запах! Они его почуяли.       — Манаги… — мужчина приблизился вплотную, и его голос стал тише, опасней, — чем это у тебя в доме пахнет?       — Рыба… испортилась. Я…       Но я не успел закончить.       Женщина резко толкнула меня — не сильно, но с безумной решимостью. Я не ожидал этого. Пошатнулся. Они прошли мимо меня, как мимо пустого места, как будто я — уже не человек. Уже не значу ничего.       — Нет… не надо… — прошептал я, — не входите…       Но мои слова уже не имели веса.       Они остановились в центре комнаты.       Возле вазы.       Мать застыла. Как вкопанная. Рот её распахнулся, словно она хотела закричать, но голос застрял где-то в груди.       Потом она сделала шаг назад. Ещё один.       — Н-н-нет… — прошептала она, — нет… нет, нет, нет…       И вдруг закричала.       Так, как кричат только звери. Не люди. Люди не умеют так.       — НЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ!!! ААААААААААААААА! — она схватилась за волосы, а после упала на колени, — ЭТ-ТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОН! СКАЖИ МНЕ! ЭТО ЖЕ НЕ МОЙ МАЛЬЧИК?!       Отец стоял молча. Он смотрел на то, что осталось от Изаму. Его губы были плотно сжаты. Щёки дрожали. Не от слёз. От напряжения.       Женщина бросилась на вазу, опрокидывая её. Вода разлилась по полу, а ваза разбилась вдребезги. Рыбы захлёбывались, барахтались. Изаму выпал наружу как срубленное дерево. Его тело было согнуто, обезображено. Ладони были связанны ослабшей верёвкой.       Он подошёл ближе. Коснулся руки сына. Его пальцы сжались в кулак.       — Что ты… — голос его сорвался.       Он поднял голову на меня. Глаза горели.       — Что ты сделал?!       Я попятился.       — Он… он был не совершенен, — прошептал я, — вы не понимаете… я дал ему вечность… он стал больше, чем просто человек…       Женщина уже рыдала, рухнув на пол. Она вцепилась в тело сына, но тот уже не отвечал. Крепко сжав его в объятия она покачивалась из стороны в сторону. Только рыбы били хвостами по его ногам.       — ТЫ ИЗВЕРГ! — закричал отец, — ТЫ ВЫРОДОК! ТВАРЬ!       — Я… это искусство… это…       — ЭТО УБИЙСТВО! — он бросился к стене.       Я понял, что он делает. Я помнил, что там.       Вилы.       Старые, ржавые, но острые двузубчатые вилы.       Он взял их. Медленно. Как судья берёт молот.       Я пытался бежать.       Нет — я хотел бежать, но ноги не слушались. Я отступал назад, поскальзываясь на мокром полу и упал, с глухим стуком ударившись плечом об пол. Воздух вышибло из груди.       — Подождите! Послушайте! Пожалуйста! — я цеплялся за слова как утопающий.       Отец подошёл ко мне, приподнял вилы.       — За что? — он кричал уже не на меня — в потолок, в небо, в саму бездну, — ЗА ЧТО ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ С МОИМ МАЛЬЧИКОМ?! Он был добрый! Он был живой! Разве он сделал хоть что-то плохое?       Я поднял руки, как будто это могло меня спасти.       — Он… он стал больше. Он… стал вечным…       — ЗАВАЛИ СВОЮ ГНИЛУЮ ПАСТЬ!       Я машинально выставил руки перед собой, чтобы защититься от вил…       — АААААААРГХ! — вскрикнул я.       Вилы с хрустом вошли в плечо и грудную клетку, прибив меня к деревянной стене.        Больше сил кричать у меня не было, я только хрипел, ощущая, как что-то горячее заливает мне бок.       Отец стоял, тяжело дыша. Он смотрел на меня сверху вниз, как на нечто бесформенное. Я хотел что-то сказать, но язык был чужой, не свой.       Женщина продолжала рыдать. Она прижималась к телу сына, гладила его волосы, словно пытаясь вернуть его назад. Назад в то время, когда всё было нормальным. Когда не было меня.       — Я… — прохрипел я, — не хочу умирать…       Вся предыдущая мораль, которую я приобрёл несколько дней назад куда-то улетучилась. Всё что кричало у меня в голове — выжить. Выжить любой ценой.       Отец медленно подошёл ко мне, всмотрелся в мои глаза.       — Он тоже… не хотел умирать. Но тебе было плевать, — он громко выдохнул, — Из-за твоей больной головы его больше нет… Моего Изаму больше нет…       Мужчина упал на пол и наконец заплакал, словно выпуская всё, что накопилось.       Неужели… Изаму чувствовал то же, что и я? Как же так…       В глазах стало темнеть.       Отец подошёл к телу сына. Сел рядом. Положил ладонь на израненную руку.       В комнате пахло рыбой, железом и смертью.       Спустя какое-то время я остался один. Те двое вынесли тело сына и даже не посмотрели в мою сторону…       Я остался один…       Пригвождённый. Кровоточащий. Окружённый рыбой и кровью. Мой храм. Моё искусство.       Моя кара.       Наконец я полностью потерял связь с реальностью и окончательно закрыл глаза.       Не знаю, сколько я так провисел, я не считал. Я лишь ждал, когда эти муки кончаться.       — Какое бедное дитя… — послышался голос молодого мужчины, другой, чужой.       Я не мог открыть глаза, но я отчётливо слышал его.       — Не знаю, чем тебе насолил тот пацан, но твой подход… интригует, — под конец его голос немного изменился, — Хочешь я дам тебе второй шанс? Я могу вернуть тебе жизнь. Взамен я требую лишь полного повиновения.       Кто это такой? Я не чувствую чего-либо присутствия, но слышу этот голос.       — Т-ты дьявол? — медленно и неуклюже спросил я.       — Можно сказать и так, — холодно сказал он, — Я лишу тебя этого бренного, человеческого тела. Ты обретёшь совершенное тело и мощь. Что скажешь? Я дважды предлагать не стану. Откажешься — погибнешь.       — Я… не хочу умирать… — последние силы ушли на эту фразу.       Мужчина хмыкнул и проткнул моё плече.       Сначала была боль, потом необъяснимое чувство облегчения и чего-то ещё.       — Естественно. Другого ответа быть не может, — он вытянул нечто острое с моего плеча, — Учти, что неповиновение — смерть.       После продолжительной паузы он назвал своё имя.       — Запомни имя своего хозяина. Моё имя — Кибуцуджи Музан.