Столп Солнца

      — Аргх… Боль… Больн… АААААААА! — агония вспыхнула с новой силой, затмевая мой разум.       Я почувствовал, как этот «человек» вытащил из меня вилы, из-за чего я рухнул на пол словно набитый мешок. Но не это было источником моей боли. Было такое чувство, как будто меня выворачивает изнутри. Внутренние органы, кровь, мышцы, абсолютно всё пульсировало и кипело вызывая невыносимую боль.       Я кричал, умолял окончить мучения, но в ответ была лишь тишина.       Спустя какое-то время всё утихло. Я лежал на полу боясь пошевелиться, ведь думал, что боль может вернуться от малейшего шороха. Вот только…       Мне полегчало.       Даже больше, я чувствовал необъяснимый прилив сил.       Открыв глаза я моментально коснулся того места, где была рана.       Она… затягивалась?       Что это за магия?       — Всё таки выжил, — это был голос того мужчины.       Я мигом обернулся и увидел его.       Высокий, молодой мужчина с черными волосами. Он был явно не местный, поскольку был одет в дорогую и элегантную одежду. Бледная кожа подчёркивалась алыми словно кровь глазами. Завершали его образ кошачьи зрачки, которыми он неотрывно следил за мной.       — Ты так кричал и молил о смерти, что я подумал ты умрёшь. К твоему счастью судьба решила иначе, — он смотрел на меня как на ничтожество, — Что-нибудь чувствуешь? Нечто необычное для тебя, что не должно тебя сейчас беспокоить.       Только после этих слов я обратил внимание на странное чувство. Из моего рта неконтролируемо текли слюни, а рассудок стал затуманиваться жгучим желанием.       Голод?       — Именно. Голод, который ты не сможешь утолить ни одной человеческой пищей. Голод, который сведёт с ума любого демона, — его голос становился менее разборчивым, но слово «демон» было слышно отчётливо, — Хочешь я скажу, как ты сможешь утолить этот голод?       Что со мной? Почему я начинаю мыслить как животное?       — Аргх… Ррррааарх! — рычал я.       — Скоро ты лишишься рассудка. Голод возьмёт над тобой вверх и ты станешь обыкновенным монстром.       Голова начала гудеть так сильно, что я схватился за неё в надежде прекратить боль.       — Что ж, тебе повезло. На улице у самой двери лежит пища, которая сможет успокоить твои инстинкты.       Услышав его слова мои ноги сами понесли меня к выходу. Я не контролировал своё тело, правда я не особо сопротивлялся.       Забежав за угол я увидел нечто… неожиданное.       Те двое, что оставили меня умирать, лежали у порога моего дома. Они были мертвы, на их шеях виднелся тонкий, но смертоносный порез.       При виде их тел я словно с цепи сорвался. Я мгновенно подскочил к телам и набросился на их шеи, разрывая плоть в клочья. На тот момент меня не волновала мысль того, что я поедаю плоть недавно живого человека. Я хотел есть, а человеческая плоть не вызывала отторжения, наоборот, я жаждал её.       Мои клыки разрывали мясо на куски, а пасть беспощадно поглощала пищу. Кровь разбрызгивалась в разные стороны, пачкая моё тело и лицо.       — Молодец, быстро соображаешь, — говорил Музан, — А теперь слушай меня внимательно.       Последние слова прозвучали особенно грозно. Я не посмел перечить и обернулся к нему лицом, прервав свою трапезу.       — Как я уже говорил, с этого момента я твой господин. Малейшее неподчинение и я отберу то, что сохранил тебе сегодня: твою жизнь.       Мужчина остановился и пристально глядел на меня.       От меня чего-то ждут?       Одним своим присутствием он прижимал меня к земле.       К земле… точно. Вот в чём дело.       Я встал на колени и прислонил голову к окровавленной земле в надежде, что правильно понял господина.       Ответ последовал быстро.       — Отлично, — его приближающийся голос звучал громко и чётко.       Когда господин подошёл достаточно близко он наклонился к моему уху и произнёс:       — Будь уверен, если ты кому-нибудь проболтаешься обо мне, о чём угодно, ты умрёшь мучительной смертью. Я слежу за каждым твоим шагом.       Мужчина схватил меня за волосы и потянул вверх, поднимая мою голову так, чтобы он видел моё лицо.       — Моего слова достаточно, чтобы ты мне поверил? Или мне стоит продемонстрировать?       — Я всё понял… — от страха мои мысли путались в голове, — мой повелитель…       Его крепкие пальцы резко оттопырились, выпуская локоны волос. Моё тело вновь упало на землю.       — Как тебя звали? — холодно и чётко спросил он.       — М-Манаги, мой господин… Меня зовут Манаги.       — Тебя ЗВАЛИ Манаги, — повысившийся тон резко ударил в голову, — Отныне тебя зовут…       Господин запнулся, внимательно рассматривая меня с головы до ног.       — Пусть будет Гёкко.       Гёкко? Почему Гёкко?       А, впрочем… неважно. Если так велит мой спаситель, пусть так и будет…       — Правильно мыслишь.       Ч-Что?! Господин, так вы…       — Именно. Так следи не только за словами, но и за мыслями. Попробуешь что-то утаить, я сразу же об этом узнаю. Хотя, — он остановился, — не думаю, что тебе хватит смелости на это.       Он закончил. Господин развернулся и уже собирался уходить. Его волосы слегка качнулись, следуя за ним.       — Что? — спросил он меня.       — Почему вы спасли меня? Вы могли этого не делать, — осторожно подбирал я слова.       — Почему я решил спасти тебя? — повелитель бросил взгляд на тело Изаму.       Опухшее и синеватое тело особо прекрасно смотрелось под лунными лучами.       — У тебя есть потенциал отбросить человеческую слабость. Некоторые демоны сохраняют в себе слишком много человечности, из-за чего и не достигают своего возможного максимума, — он подошёл к телу, всматриваясь в моё творение.       Я не понимал значения его слов, но очень хотел.       — Какая жалость. Столько стараний и всё напрасно. Эти двое движимые обыкновенными человеческими узами не смогли понять твоё стремление к самосовершенствованию. Пускай твои работы… не близки мне…       Мне показалось, или он сморщился когда говорил это? Нет, мне наверняка показалось.       — … но я признаю твою готовность идти на всё, ради своих идеалов. Даже на убийство, — господин наконец закончил созерцать тело и обернулся ко мне спиной, — Но помни — твои идеалы не идут ни в какое сравнение с моими. Мои цели куда важнее твоего искусства.       …       Я должен пожертвовать своими идеями ради господина? Я… Я подчинюсь… Идеалы господина важнее. Я заплатил за них своей жизнью…       — Далее делай что хочешь. Ты должен получить всю возможную силу: поедай людей, убивай охотников на демонов, твои руки свободны. Когда же ты станешь достойным, я сделаю тебя демоном двенадцати лун и ты станешь выполнять мои приказы. Помни, демоны — высшие существа. Мы вершина пищевой цепи.       Мужчина не дождался моего ответа и просто… растворился в ночи. Я не успел заметить момента его ухода.       — Будет исполнено, — мой голос не слышал уже никто.       Я встал на ноги, смотря в ночное небо.       Я… больше не человек.       Нет. Я никогда им не был. Я был нечто большим, чем-то, что было заперто в теле человека и вырывалось наружу. И сегодня моё естество вырвалось наружу, убив мою оболочку и выпустив меня наружу.       Внезапно я вспомнил о своих палачах и повернулся к ним.       Они лежали, как и прежде, безжизненно. Мать с растерзанной шеей и пустым взглядом, уставившимся в сторону, будто бы так и не поняла, что произошло. Отец — лицо перекошено в последнем порыве страха, рука окровавленная от впившихся ногтей. Удивительно, куда же делась вся их воля покарать убийцу собственного сына.       Убийцу?       Нет. Я не был убийцей. Я сделал всё правильно. Я превратил уродливую личность Изаму в вечное искусство, а эти истерички подняли шум и разрушили мой шедевр.       Я подошёл ближе, каждый шаг отдавался гулом в черепе. Не от боли — от тяжести мыслей, от зова плоти, что ещё дремала в моей голове. Но не для еды я пришёл. Нет. Сейчас у меня было кое-что важнее.       Я опустился на корточки перед их изломанными телами, посмотрел им в мёртвые глаза и усмехнулся.       — Ну что… палачи, — протянул я с наслаждением, — как вам ощущается это? Холод? Бессилие? Безмолвие?       Я замолчал, всматриваясь в их лица. Ни звука. Ни реакции. Конечно, они не ответят — я разорвал их шеи своими клыками, выжег остатки души в их глазах. Но внутри… я знал, что они слушают. Они должны слышать.       — А ведь вы были так уверены, что поставили точку. Воткнули в меня вилы, словно в падаль, и ушли… Ха-ха… — тихий, почти истерический смешок, — Кто бы мог подумать, что в итоге я буду стоять над вашими холодными телами. Я и сам поверил, что это конец. Но нет. Высшее существо спасло меня, а вы пали смертью отребья. Мой господин решил, кому жить, и он поделился со мной частичкой себя. Ни это ли доказательство того, что я был прав? Что моё понимание искусства истинно? — я силой пнул тело мужчины, — А?! Ответь, навозная муха!       Я выпрямился, расправил плечи и посмотрел сверху вниз.       — Я выжил. Понимаете? Я. Выжил.       Я ткнул пальцем в свою грудь, туда, где недавно зияла рана. От неё не осталось и следа — только свежая, бледная кожа, будто сама смерть вычеркнула меня из своего списка.       — Моё искусство вечно, уж вас точно пережило… А теперь посмотрите на меня. Я жив. Нет… Я возродился. Не как человек, а как демон.       Я встал, стряхнув с ладоней пыль.       Я посмотрел на них сверху вниз.       Маленькие. Жалкие. Мёртвые.       — Спасибо, что убили меня, — я склонил голову, — без вас я бы не стал Гёкко.       Я развернулся и шагнул прочь, оставляя за собой зловещий дом, залитый бледным светом луны.       Сзади — холод и мёртвые тела.       Впереди — моя цель и признание.       И я готов добиться его любой ценой.

***

После той ночи никто не осмеливался ступить на порог рыбацкой деревни…

***

             Ночь. Луна освещает мою будущую сцену сквозь затянутые тучи. Деревня спит, по крайней мере сейчас. Я заставлю её проснуться. Заставлю смотреть.       Хлипкие домики, которые чудом стояли на земле, отбрасывали величественные тени. Они словно тянулись куда-то вдаль.       Тишина в этих местах особенная — плотная, как воск, застыла между домов. Только где-то вдалеке скрипнула лодка у причала… будто кто-то передумал отплывать. Его ошибка, он станет материалом.       Я чувствую — деревня помнит. Она боится меня даже сейчас, когда не знает, что я уже здесь.       Какое это наслаждение — быть тенью, быть ожиданием невыносимого.       Я медленно провёл пальцами по деревянному столбу у ворот. Старая краска сошла под ногтями, как кожа, обгоревшая на солнце. Я едва не засмеялся — сама деревня начинает шелушиться. Гнить. Превращаться в полотно.       — Доброе утро, — прошептал я, — Просыпайтесь, ваш скульптор пришел творить…       Я не спешу. Всё должно быть выверено. Красиво. По правилам.       В этой деревне слишком мало голосов. Здесь не хватает нежной симфонии криков, животрепещущей резни из которой родиться нечто новое.       Я прошёл мимо окон. За стеклом — силуэты. Один — прижавшийся к подушке ребёнок. Второй — мужчина за столом, уронивший голову от усталости. Их дыхание — ровное. Я чувствую его кожей, словно сквозняк касается моего лица.       — Просыпайтесь, дорогие мои… — я улыбнулся, — Ваше время пришло…       Там, дальше, в самом центре — просторная площадь. Я помню её. Здесь люди любили скапливаться, словно треска в бочках. Но ничего, сегодня их там тоже будет много.       Теперь это будет сцена.       Моя сцена.       Кулисы — из ночи. Свет — из луны.       А зрители… они будут смотреть без возможности отвернуться.       — Я сорву вашу кожаную маску приличия, и покажу — что такое настоящее искусство.       Искусство, в котором нет пощады.       Нет жалости.       Только форма.       И вечность.       Ветер дёрнул занавеску в одном из домов. Я услышал, как скрипнула кровать. Кто-то проснулся. Кто-то почувствовал моё присутствие.       Хорошо.       Страх начинает распространяться.       Я остановился прямо в центре будущих событий. Скоро, совсем скоро…       Я медленно вытянул руки в стороны. Пальцы дрожали не от холода — от предвкушения.       Почти как у скульптора перед первым ударом.       Как у поэта, замершего над белым листом.       — Добро пожаловать… в мой театр.       Я чувствую, как внутри начинает пульсировать сила. Демоническая. Жгущая вены. Горящая изнутри.       Я могу создавать.       Я могу разрывать.       Я могу воспитывать.       — Акт первый… начинается.       Я опустился на колени, медленно, церемониально, и провёл пальцем по камню. Трещины, мох, пятна времени… Как же это прекрасно.       Я чувствую странную силу внутри. Что-то пробуждается в моей крови.       Эта сила… Она манит, заставляет заглянуть за грань. И я загляну.       Из тела потянулась дрожь. Моя кровь больше не человеческая. В каждом движении — трепет.       Я провёл когтем по собственному запястью — и капли чёрной, густой крови упали на камень.       Она не впиталась. Она осталась. Густая, плотная, словно смола. Моя подпись.       Я вытянул руки вверх и прошептал:       — Да здравствует новый мир.       Из-под земли, из трещин потянулись искажённые фигуры. Они начинали приобретать форму, однако, делали они это крайне медленно. Это мне только на руку.       Я улыбнулся.       — Что скажете, жители? — прошептал я в ночи, — Как вам первая экспозиция? Совсем скоро она будет готова!       Ответа не последовало. Только ночной ветер, да глухой лай собаки.       Время.       Я вытянул руки и напрягся. Одна из фигур начала издавать искажённый вой, словно звук поломанной скрипки. Он не был громким, но он царапал мозг.       Это не крик. Это зов.       Он войдёт в уши взрослых, проникнет в сны и вытолкнет их наружу.       Свет в доме зажегся. Затем ещё один. Шаги.       Мужчина вышел на крыльцо, щурясь в темноту. Женщина выглянула из окна, прикрывая грудного младенца.       — Что за…? — молвил мужик.       Я стоял в центре, будто дирижёр этого оркестра.       Они начали собираться. Осторожно. Недоверчиво. Кто с фонарём, кто в ночной рубахе и с камнем в руке.       Я молчал.       Ждал.       — М-Манаги? — произнесла бабка, — О ужас, что с тобой произошло?       — Эй малец, а ну объясни, что здесь вообще происходит?! — один из юношей хотел подойти ко мне, но заметил мои шедевры и вовремя отступился, — Какого…       Гул всё нарастал и нарастал.       Всё идёт к кульминации, скоро начнётся настоящее крещение творца!       Их возгласы, их осуждение, их страх… всё обратиться в крики!       Когда на площади оказалось достаточно людей — двадцать, тридцать, сорок…       Я закрыл глаза.       — Мы… — наконец сказал я в голос, — начинаем.       Я вытянул ладонь.       Фигуры окончательно обрели форму. Чёрные, бесформенные массы обратились в прекрасных рыб с вазами, торчащими из позвоночника. Рыб, превосходящих людей во всём: в размере, в силе, в элегантности, в покорности…       Они не нападали.       Они создавали сырьё.       Голоса людей оборвались в горле. Перед ними возникли формы, созданные из моей крови. Жены, мужья, соседи — все они увидели мои творения, мою гордость. Я наконец могу творить, не обращая внимание на окружающий мир.       Крик. Один. Второй. Паника. Кто-то упал на колени. Кто-то побежал.       Я шагнул вперёд и расправил руки:       — Не бегите. Вы — часть инсталляции. Разве вы не рады быть увековеченными?       Этот вопль. Он заставлял мою кровь кипеть от восторга. Ничего никогда не приносило мне столько удовольствия, до сегодняшнего дня.       Ночь застонала от ужаса.       Я начинал.       — Следующий акт: создание шедевра… для детей.       Паника? О, конечно. Кто бы не испугался, увидев, как над ним повисает рыба с раскрывшейся пастью, полной ножей?       Рыбы подчиняются моим мыслям.       — Творите!       Первой рыба обвивает женщину, вонзая тонкие, как иглы, плавники в её кожу. Крик застревает в горле, но уже через секунду она затихает.       Я медленно подхожу к ней и провёл рукой по её щеке.       — Всё в порядке, я здесь. Сегодня ты станешь куда красивее… — после чего я крепко схватил её за руку.       Я приложил совсем небольшое усилие, но её рука оторвалась с немаленьким куском мяса.       — Какие же вы хрупкие…       Своими когтями я отрубил ей ноги ниже колен и вонзил оставшееся тело в землю.       Оторванная рука… Я вложил её в целую и подпёр подручным предметом.       Финальным штрихом я положил изящную вазу сверху, которую материализовал из воздуха.       Какая… прелестная сила…       Человек… достойный быть лишь подпорой для искусства, не более…       Следующим был мужчина. Он пытался изо всех сил отбиться от моих подданных. Вот только ему не повезло. Одна из рыб безжалостно отгрызла ему правую руку, выпуская наружу фонтан крови.       — АААААААААА! МАМААА! — этот вопль был усладой для ушей.       — Кричи, ты лишь придашь композиции больше изысканности, — подначивал его я.       Я взял в руки увесистые вилы, которыми люди только недавно пользовались по назначению.       Но увы, это мужчина не знает, что я могу показать ему другое применение этому инструменту.       — Скажи — «А».       Он не успел среагировать, как я пробил его глотку насквозь. Вилы я вонзил в почву, убедившись, что тело всё ещё стоит на коленях.       — Смотри… Смотри в бескрайнее небо!       О да, я сделаю эту паршивую деревушку прекрасным местом.       Мои рыбы поют. Их дыхание гудит в воздухе, как цунами. А я стою среди всего этого — в самом центре, как дирижёр на сцене.       Кровь стекает по брусчатке, впитываясь в камень, словно художник вымочил кисть.       Нужно браться за дело… Я закончу начатое…

***

Никто больше не вспомнит. Никто больше не осмелиться заговорить о погибших…

***

      Всё стихло.       Крики, стоны, хрипы.       Даже рыбы, скользящие по мокрой земле, замерли.       Тишина впиталась в деревню, как кровь в старую тряпку.       Я стоял посреди улицы, среди собственных экспонатов. Вокруг меня — красота. Искусство. Тишина.       Возвышаюсь своим естеством, полностью раскрываясь перед будущими зрителями. Я был больше, чем просто демон.       Я художник.       И моё полотно было завершено.       Теперь… пришло время зрителей.       Я поднимаю руки вверх — и голос, исполненный гордости и маниакальной радости, разносится по опустевшей деревне:       — Дети! Выходите! Ваши родители стали вечностью! Они стали искусством! Вы не должны это проспать.       Да. Дети.       Нынешним взрослым с пелёнок ввинчивали в мозги нормы морали и добродетели. Они росли в этой бессмыслице всю жизнь и больше не способны принять нечто новое. Они хотят жить в привычной, скучной реальности, прививая её своим же детям. Какой эгоизм. Эти бездари закрывают своих детей от чего-то поистине стоящего, от естества мира сего. Но эти малыши… они ещё не испорчены. Они ещё не потеряны! Я могу спасти их, выкрасть из ловушки морали и показать настоящее искусство!       Да… я могу.       Они определённо увидят. Они определённо оценят. Они определённо… будут в восторге.       На моём лице потекла предательская капля пота.       Почему я волнуюсь? Всё же хорошо. Они обязательно примут мои творения. Ведь так?       — Хватит метаться. Всё уже готово, назад пути нет! — говорил я сам себе.       Да, пути назад нет.       — Эй! — воззвал я к зрителям.       Молчание. Ни единого скрипа, ни звука.       Только ветер, играющий в натянутых сухожилиях экспонатов. Он поёт. Он один понимает.       Я повторяю:       — Выходите!       Вы должны это видеть! Это ради вас!       Это… ради будущего.       Мгновение. И где-то, с дрожащим щелчком, открывается дверь.       Одна.              Потом вторая.       Тени в проёмах — вытянутые, худые. Несколько старших детей, те, кто достаточно взрослые, чтобы понять, что родителей больше нет, но слишком малы, чтобы осознать всю глубину кошмара.       Они выходят. Ноги босые. Глаза… широкие. Они видят.       Кто-то кричит.       Первый крик — одинокий, детский. Пронзительный. Он режет тишину как нож.       Потом — второй.       Третий.       Крик становится визгом, визг — плачем, плач — истерикой. Кто-то падает на колени, кто-то бьётся в груди братьев, кто-то теряет сознание, а кто-то рвёт волосы на голове.       Треск.       Мой холст треснул на маленькие, рванные кусочки.       Нет… нет… нет…       Я вхожу в ступор.       Почему? Почему никто не видит? Почему никто не… чувствует?       Я отступаю назад, ошеломлённый детским рыданием, словно оно… осуждает. Унижает. Разрывает изнутри.       — Вы… не понимаете… — глухо выдавливаю я, — Вы не должны так реагировать!       Я хватаюсь за голову.       — Я дал вам подарок! Я очистил ваше будущее от лжи и лицемерия! Я… Я БОЛЬШЕ НЕ ЧЕЛОВЕК! Я СОЗДАТЕЛЬ! Я — ГЁККО!       Гул. Нарастающий гул. В моей голове происходит неугасающий ураган, который сносит всё на своём пути.       Как же так… Всё было так великолепно… до того как ОНИ всё испортили!       Но почему? Разве дети не должны впитывать всё как сухая губка? Почему они отторгают меня?!       Только плач. Только страх.       Моя сцена… обесценена.       Моё признание… выброшено.       И снова… никто не понял.       Я стою в центре площади — один, окружённый своим самым страшным кошмаром. Кошмаром, который я создал своими руками.       Мир снова отворачивается от меня.       Больше нет сил терпеть.       Если они не хотят принять меня, тогда их жизни им не нужны.       Они станут моим топливом для обретения силы…

***

Многие избегали этих земель. Молвили, что здесь всё ещё рыщет демон в поиске добычи…

***

      Тьма снова сгустилась. Луна скрылась за тяжёлыми тучами.       Кровь на улицах давно остыла.       Все мои экспонаты так и остались на площади, увековечивая это гнилое место.       А дети… сами виноваты. Они сами выбрали свою судьбу.       Я один. Среди искусства, которое никто не понял.       Я сидел прямо на земле. Колени согнуты, ладони сжаты в кулаки, ногти впивались в кожу.       Я надеялся хоть на что-то, хоть на необъяснимый голос в голове, который поддержит меня.       Но его не было.       И потому я сам нарушил тишину:       — Почему?       Слова прозвучали хрипло, почти по-человечески.       — Почему вы отвернулись? Почему вы не смогли… принять?       Разве я дал вам мало? Я… Я вырезал всё грязное из этой деревни! Я очистил, придал форму, вдохнул смысл!       Мои пальцы задрожали. Слёзы? Нет. Слёзы умерли вместе с моим именем. Вместе с тем мальчиком, которого пронзили вилы.       — Я всё сделал правильно… Я превратил уродливую смерть в вечную жизнь. В форму. В цвет. В порядок.       Я склонился вперёд, словно сам нависая над собственным рассудком.       — Это они… они были слабы. Их разум был не готов к искусству. И всё же… они дети. Чистые. Не испорченные ложью. Почему… почему и они отвернулись?       Губы дёрнулись в судороге. Глаза метались в пустоте, ища хоть один ответ в мёртвых фигурах вокруг.       — Я не… Я не ошибся.       Не мог.       Я сжал кулаки.       — Это не я… Это мир. Он болен. Люди с рождения напичканы иллюзиями. И они не могут их отринуть, как это сделал я.       Это ложь. Всё ложь.       Голос мой дрожал, но не от слабости — от ярости. От жара, разъедающего нутро.       — А если… если даже дети кричат… тогда это значит только одно.       Они тоже заражены.       Я не хочу иметь с ними ничего общего.       АБСОЛЮТНО НИЧЕГО!       Я рванул к берегу, который был недалеко от площади. Мне нужна река, она станет символом моего окончательного перерождения.       Звуки моего бега нарушали гробовую тишину этого места. Даже птицы перестали издавать какие-либо звуки.       Вот оно…       Река. Точнее отражение от поверхности реки.       Вот то, что мне нужно…       Если я хочу, чтобы моё искусство засияло в этом мире… я должен полностью перестать быть тем, кто может слышать их плач.       Молчание.       — Я ещё держусь за то, чего нет. Я… ещё чувствую. Отголоски. Остатки.       Пальцы потянулись к щеке.       К коже. К оболочке.       Я вдохнул.       А затем, с хрипом и рвущейся силой крови — вспорол себе лицо.       Кожа сошла тяжело — с мясом и сомнениями.       С криками прошлого. С ужасом, с детством, с обидами.       Я отрывал её пальцами, когтями, сдирал, как художник сдирает холст, исписанный ошибками.       — РААААААРГХ! — боль была сильно приглушённой, но всё равно осязаемой.       Кожа повисла в моей руке, словно старая картина, от которой пора отказаться.       Моя кровь направилась заживлять раны на лице, но я сам указывал ей, что делать. Форма лица менялась, как и внутренние строение.       Скульптура. Сюрреалистичная скульптура с рыбьей чешуёй. Это то, что я хочу из себя сделать. Это моё новое я. Гёкко.       Я поднял голову, и в ночи заблестело моё новое лицо — белое, искажённое, прекрасное.       Я — Гёкко.       И с этого дня я отрекаюсь от всего, что может напомнить мне о человечности.       Я — воплощение чистого, бездушного искусства.       И моё искусство примут.       Хоть в крике, хоть в агонии, хоть в смертельном молчании.       Его примут.       Потому что у окружающих больше не будет выбора.       <End Flashback>       Я… Я… Я не могу тут умереть! Они… Они ещё не признали меня, мой внутренний гений! Только не так! Я должен вернуться в то место…       — УЙДИ ПРО… — от неожиданности я прервал свой крик.       Боль.       Не физическая — ту я давно превзошёл.       Я… Я проиграл?       Розовая вспышка пронеслась справа налево, а движение лезвия вызывало дикий свист.       Кровь внутри меня кипит. Магия моего тела пытается залатать раны, но… ничего не происходит.       Внезапно я ощутил непривычную лёгкость. Мир вокруг наклонился вбок, а после улетел куда-то далеко вверх.       Нет, не так. Я… упал. Моя голова упала!       МОЯ ГОЛОВА ОТДЕЛЕНА ОТ ТЕЛА!       — Какого… — вырвалось с моих уст.       — Н-Не… — говорил тот поганый мальчишка.       Демоница покачиваясь побежала к товарищу.       — К-Куда ты убегаешь?! Бой ещё не окончен! Я ещё могу сражаться! — вопил я.       О нет… Я чувствую, как моя плоть распадается на кусочки!       Я пытаюсь цепляться за жизнь.       Каждой мыслью, каждой жилой, я тянусь к жизни.       К существованию.       Прямо как тогда, в моём доме. Я снова умираю.       Господин, прошу вас, СПАСИТЕ МЕНЯ!       Я… Я ещё не раскрыл свой потенциал. Вы же этого от меня хотели?!       Тишина. Только треск бушующего пожара доносился до моих ушей.       — Нет, нет, НЕТ… Я НЕ МОГУ УЙТИ! Я… Я не закончил… — мои мысли хлещут, как волны в бунтующей воде, — Они… они ещё не признали меня! Моё внутреннее «я»! Мой безупречный гений!       Только не так…       Я должен вернуться…       Вернуться туда, где началось…       Я чувствую, как огонь прожигает мою шею.       Как пустота тянется ко мне, как чёрная вода из глубины.       Но я не тону.       Я не хочу тонуть.       Пока дышу, я буду творить. Пока вижу, я буду создавать. Пока меня разрывает боль — это значит, я жив!       — Сожмите меня, сожгите, разорвите — но вы не уничтожите суть. Моя плоть может исчезнуть. НО ИСКУССТВО БЕСМЕРТНО!       Ответом мне стало:       — Заткнись… Протухшая рыба. Нам и без тебя тошно, — мальчишка корчился от боли с огромной дырой в теле, — Незуко… часть его тела… быстрее!       Девушка быстро кивнула и побежала в мою сторону.       — Уйди, УЙДИ ОТ МЕНЯ! НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ МОЁ ПРЕКРАСНОЕ ТЕЛО!       Но она меня не слушала. Демоница отрезала кусок оплавившейся плоти и понесла своему дружку.       Сволочь…       Нет. Я ещё способен сделать последний рывок. Этим рывком я заберу этих недоразвитых с собой!       — ВЫ, ЖАЛКИЕ НАВОЗНЫЕ ЧЕРВИ! Я НЕ ДАМ ВАМ ТАК ПРОСТО УЙТИ! — я выплёвывал каждое слово, — Я ЗАБЕРУ ВАС ВСЕХ С СОБОЙ!       Камадо резко обернулась. На её лице читался страх. Она трясущимися руками ухватилась за рукоять катаны как за спасательный круг.       — РРРГРХ! — девушка зарычала, словно отпугивая меня от пацана.       — ПРАВИЛЬНО, БОЙСЯ ВЕЛИКОГО ГЁККО! ЭТО МОЁ ПОСЛЕДНЕЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ! НАСЛАДИСЬ КАК СЛЕДУЕТ!       Моя голова стала раздуваться, а кровь внутри кипела и расширялась.       Искусство бессмертно. И я это докажу.       Моё имя Гёкко, пятая высшая луна. И я останусь художником до самого конца.