Столп Солнца

      Этот дождь действовал мне на нервы. Не было практически ничего видно, мне даже начало казаться, что я сбился с пути к поместью Томиоки.              Но нет. Вот он идёт. Прямо ко мне на встречу. Спокойный. Словно на его плечах нет ответственности, за жизнь мечников. Как же бесит.              — Томиока, — говорю спокойно, стоя лицом к лицу.              — Ты что-то хотел?              А как же правила приличия? Поздороваться там, спросить как дела? Но ладно, я не против.              Кулак сжимается, костяшки белеют. Удар — резкий, неожиданный, прямо ему левую щеку. Он падает на землю, держась ладонью за красный след.              — У нас с Танджиро был уговор, — хватаю я его за грудки. — Он пробует поговорить с тобой по-хорошему, а если не получится, то я по-плохому.              — Правда? Не знал, — спокойно отвечает тот неморгающе смотря на меня.              Его спокойствие… ПРОСТО ВЫМОРАЖИВАЕТ!              — НЕУЖЕЛИ ТЕБЕ ПЛЕВАТЬ НА ОСТАЛЬНЫХ?! — бью его головой в нос, — НЕУЖЕЛИ ТЕБЕ НЕ ВАЖНО, ВЫЖИВИТ ЛИ КТО-ТО?!              Он продолжает спокойно смотреть на меня с разбитым носом. Тц. Позорище. Чем глава думал, принимая такого как он в столпы.       Я отпускаю его, смотря на него как на ничтожество. Глаз дёргается, терпение кончается.       — Может скажешь хоть что-то в своё оправдание?! Ты сказал ему, что подумаешь. НУ, И?! К чему ты пришёл?!       Молчит, но в этот раз он думает. Я надеюсь, что думает, иначе мне придётся отмывать руки от крови.       Наконец он поднимает голову и произносит:       — Такой охотник как я, не способен научить других хоть чему-то…       Всё же придётся отмывать руки…       Вены на руке в миг вздуваются и я срываюсь с места. Кулак практически достиг его лица, но встретил препятствие на пути — ладонь Томиоки.       От удара во все стороны разлетелся поток воздуха.       Значит решил дать отпор? Неужели он так умеет?       — Что это значит? В каком смысле, «такой охотник как я»? — меня трясёт, я вот-вот взорвусь.       Камадо говорил, что он не ставит себя выше других, скорее наоборот.       — Шинадзугава, я не намерен с тобой разговаривать. Может я пойду? — само олицетворение пофигизма.       — Ты… — выдохнул я пар, не воздух, — Неужто смерти себе ищешь? Я ПРАВ?!       Он осёкся, потерял концентрацию.       — Ты не так понял, я… — его слова перебил звук удара по плоти.       Водный столп отлетел на метр вперёд, держась за левую щеку.       Всё, больше не могу сдерживаться.       — СЛУШАЙ СЮДА, УРОД! — взревел в дождь я, — МНЕ ПЛЕВАТЬ КАКАЯ У ТЕБЯ ТАМ СЛЕЗЛИВАЯ ИСТОРИЯ, ТЫ НЕ ОДИН ТАКОЙ МУЧЕНИК В КОРПУСЕ!!!       Кажется мои слова достучались до него, тот немного расширил глаза.       Прекрасно, пусть слушает. Камадо просто стоило вмазать ему покрепче, он по другому не понимает.       — ТЫ ГРЁБАНЫЙ ЭГОИСТ, ЗАБЫЛ, ЧТО ОТВЕТСТВЕНЕН ЗА ЖИЗНИ МЛАДШИХ ОХОТНИКОВ?! ЗАБЫЛ, ЧТО КАК У СТОЛПА У ТЕБЯ ЕСТЬ ОБЯЗАННОСТИ?! — я кричал не щадя глотки, — Будь моя воля, я бы выгнал тебя из корпуса, но я не могу этого сделать… Если хочешь сдохнуть, так пусть в твоей смерти будет смысл. Сразись и одолей высшую луну, не дай умереть остальным.       Он задержал дыхание — попал в точку.       Так-то лучше.       — Не понимаю, почему Танджиро с тобой сюсюкался… — на одном дыхании произношу я, — Есть люди, которым тяжелее твоего, а ты строишь из себя такого тюфяка. Тьфу на тебя! — я плюю в сторону и разворачиваюсь спиной.       Шагаю прочь. Снова в водную пелену.       Пусть только попробует проигнорировать меня.       Если продолжит филонить — я приду снова.       И ещё раз.       И ещё.       Пока он не согласится.       Или пока от его рожи не останется мокрого места. -----------------------------------------------------------       Дождь…       Такой приятный и очищающий звук… Нескончаемый, природный барабан из тысяч падающих капель зачаровывал разум. Листья деревьев прогибались под давлением погоды, подчиняясь воле природы.       Мои медленные и размеренные шаги сопровождались хлюпаньем луж под ногами. Глаза же смотрели высоко в небо, наслаждаясь этим зрелищем…       Где-то из далека доносились приглушенные крики и ругательства — охотники тренируются. Приглушал же их низкий гул водопада, на вершине которого сидел каменный столп.       Опустив взгляд на землю я как раз и заметил его. Он сидел на краю скалы, свесив ноги вниз. Его широкая и внушающая силу фигура словно возвышалась над этим миром.       Не успел я даже дойти до него, как он различил мои шаги сквозь пелену дождя.       — Танджиро… — низкий, грубый, но заботливый голос нашего негласного лидера, — Рад, что ты заглянул.       Хоть он и слеп, но слух его крайне чуткий.       — Здравствуйте, — как можно более приветливо поприветствовал я, — Погода сегодня превосходная.       — И правда… — даже несмотря на дождь, его гонор был слышен четко, — Такие тёплые капли дождя крайне приятны.       Я присел рядом с Химеджимой и устремил свой взгляд вниз к водопаду. К тому самому водопаду, где и сам тренировался после поединка бесконечного поезда. Множество охотников пытались выстоять под бесконечным потоком ледяного водопада. Большинство не выдерживали и пяти минут, после чего убегали греться у костра под навесом.       Не сильно сконцентрировавшись я почувствовал слабые запахи. Цветочный, приятный аромат — Канао. Остаточный запах онигири с едва различимой начинкой лосося — Зеницу.       Они здесь.       Значит и Иноске и Геньей недалеко… Если бы не дождь, я бы наверняка почувствовал и их.       — Значит, они уже добрались сюда… — я пытался найти их визуально, — По словам других столпов, эти ребята выделяются на фоне остальных.       — Правда, — потирает ладони Химеджима, — Они сильны духом и телом. Уверен, если бы не приближающаяся война с Кибуцуджи, то они бы в скором времени стали бы столпами. Однако, — посерьезнел Гёмей, — в бою с высшими лунами этого может не хватить… Танджиро, ты же это понимаешь?       Понимаю что? Что с высокой долей вероятности не все они доживут до победы?       …       Я не хочу в это верить… Стоит мне об этом подумать, как в ту же секунду меня словно разрывает изнутри.       Вот только… Я на своём личном опыте убедился, насколько высшие луны опасны и безжалостны. Я как никто другой понимаю, что в бою с ними мои товарищи могут пасть.       — Понимаю, — с тяжестью на душе говорю я, — И от этого только больнее.       Столп медленно кивнул. Из-за дождя было невозможно понять, плачет ли он. Но что-то подсказывало мне, что его лицо мокрое не только из-за дождя.       — Это касается и других охотников… Каждому из них может не хватить сил для выживания. Каждый может умереть по чудовищной случайности, — его голоса эхом отзывались в моём сознании, — Задача столпов на этой тренировке — тренировать их до горькой рвоты. Заставить их вынести все трудности тренировок сквозь боль и слёзы, чтобы в настоящем бою они могли выложиться на полную.       Столпы действительно ответственно относятся к этой задаче. Никто не даёт поблажек своим ученикам, каждый заставляет их выкладываться на полную…       — И именно ты должен возвести это правило в абсолют, — он поворачивается ко мне, — Твоя тренировка самая тяжёлая, как для них, так и для тебя самого.       Для пробуждения метки действительно нужно довести охотников до особого состояния, но почему Химеджима настолько заостряет на этом внимание?       — Можно немного конкретней? — с лёгкой хрипотой спросил я.       — Чтобы твоя тренировка дала плоды, ты… — его голос стал ещё ниже, — должен лишиться сердца.       Моё дыхание сбилось, а сознание затуманилось.       В каком смысле лишиться сердца?       Гёмей будто услышав мои мысли поспешил ответить:       — Критическая температура и зашкаливающий пульс… Это условия пробуждения метки, — напомнил он, — Ты должен понимать, что для Киное это практически предсмертное состояние. Они будут просить тебя, умолять о передышке. Вот только ты должен лишиться сострадания и продолжать испытывать их. Даже если они будут отхаркивать лёгкие… Только так ты сможешь дать им шанс выжить в грядущей бойне…       Это… жестоко. Однако, несмотря на это, такой поступок будет самым милосердным.       — Это…       — Сложно, — закончил за мной Химеджима, — Я понимаю. По этому тебе будет тяжелее всего.       Мы замолчали, каждый погрузился в свои мысли. Волосы уже давно слиплись воедино, пару прядей соскользнули из-под хвоста и маячили перед глазами. Я не трогал их, лишь иногда взгляд скользил к ним.       Где-то у костра я наконец заметил знакомую заколку бабочку, а рядом с ней и желтую макушку. Они сели у костра и вытянули руки перед собой. Проводив взгляд чуть дальше я увидел и остальных, те пытались сдвинуть валун.       Навевает воспоминания…       — Твой поступок в деревне, — нарушил тишину Гёмей, — окончательно доказал мне чистоту твоей души. Когда твоя сестра решила пожертвовать своей жизнью ради спасения невинных людей, ты не препятствовал ей, а наоборот — подал руку помощи, — его слова вновь погружали меня в тот мучительный рассвет, — Принял смерть сестры и помог ей исполнить последнюю волю.       Я понимаю, к чему он ведёт. Но от того легче не становиться.       — Дети в критической ситуации всегда показывают свой истинный лик — они эгоистичны и слабы. И по другому быть не может, ведь это норма. Но вы двое…       — Господин Химеджима, — прервал его я, — Я всего лишь не хотел, чтобы её смерть была напрасной. Моих сил не хватило на то, чтобы броситься ей на помощь.       Я не хотел, чтобы он строил иллюзии про мой «героизм».       — Если бы у меня была возможность, я бы без колебания спас свою сестру. Простите…       Он не отвечает, обдумывает мои слова. Я был готов к его разочарованию или чему-то ещё. Но…       — И ты не солгал, хотя мог. Но я не отказываюсь от своих слов, вы с Незуко удивительные дети…       — Незуко сделала для корпуса куда больше чем я, — я тосковал по ней, но видеться с ней было опасно, — Она поборола свой голод и учувствовала в убийстве сразу трёх высших лун. Мне иногда кажется, что она заслуживает звания столпа больше меня.       Забавно получается. Я не смог убить ни одну высшую луну, в то время как она обезглавила двоих, и шестую убила совместно с Зеницу и Иноске.       — Если бы она могла мыслить трезво и вести за собой людей, уверен, господин бы назначил её столпом. Однако, в нашей ситуации это неразумно, — он слегка улыбнулся.       — Я в последнее время много размышлял, и вот к чему пришёл… — сменил тему я, — Хоть Тамаё и писала мне, что организм Незуко изменился ещё до деревни, и что она адаптируется к солнцу, но у меня есть одна теория про её выживание.       Химеджима поднял одну бровь, дав понять, что он слушает.       — В тот миг, когда перед ней встал выбор, пожертвовать собой или спасти свою жизнь она сделала то, на что не способен ни один демон — поставила жизнь человека превыше своей.       В момент подул сильный ветер, который чуть не сдвинул меня с места. По запаху я понял, что каменный столп крайне заинтересовался сказанным, он внимательно слушал меня.       — Хочешь сказать…       — Да, — кивнул я, — Её человеческое «я» взяло вверх над демоническим. Я думаю, именно это выделяет её на фоне отродий Кибуцуджи, ведь они никогда не поставят свою жизнь выше людей.       — Хмм, — выдохнул Гёмей, — Думаешь, именно это послужило причиной, её иммунитету к солнцу?       Я поднял перед собой руку, рукав хаори был ощутимо тяжелым от дождя. Капли воды стекали сквозь пальцы, как и жизни охотников в грядущем бою.       — Скорее всего нет, но эта мысль никак не выходит из головы, — я опустил руку вместе со взглядом, — Даже если не это причина её жизни, то я хочу в это верить.       — Понятно, — вновь улыбнулся Химеджима, — Что ж, тогда я тоже буду в это верить.       Я встал на ноги, кажется, я уже начал замерзать. Всё же даже под тёплым дождём лучше не задерживаться.       — Я пойду. Меня уже ждут в поместье. С завтрашнего дня начнутся мои тренировки, — я прикрыл глаза.       — У тебя всё получиться, — поддержал меня столп, — Помни, что я тебе сегодня сказал.       — Конечно, спасибо за всё, господин Химеджима, — я поклонился ему и зашагал прочь.       Должен лишиться сердца... Смогу ли я? ---------------------------------------------------------       В дождь тренировка превращалась в пытку. Пытаться сдвинуть камень по мокрой земле виделось невозможным.              Сейчас я сидел вместе с остальными ребятами у костра, пытаясь согреться от непогоды, укутавшись в своё хаори. Канао сидела тихо, протянув руки к огню, а Иноске с Геньей возились у камня, как будто упрямство могло помочь.              Над костром хлопнули крылья. Воробей принёс письмо. От кого?.. Взгляды метнулись ко мне, будто я уже должен был знать, что там написано.              — От… дедушки?              Птица кивнула, после чего взмыла в воздух, скрывшись за каплями дождя.              Наклонившись над письмом всем телом, чтобы оно не промокло, я распечатал его.              «Дорогой Зеницу…»              Дедушка никогда не писал мне писем…              «…Кайгаку стал демоном…»              Нет.              Я перечитываю строку. Медленно. По словам.              «Кайгаку». Имя выглядит неправильно. Как будто его вписали в письмо по ошибке. Кайгаку всегда был заносчивым, жадным до силы, но это другое.              Наверняка тёзка. В Корпусе полно людей. Или… письмо не мне. Или дед ошибся. Он ведь мог ошибиться. Он старый. Уставший.              Я цепляюсь за любую мысль, лишь бы не признавать.              Бумага дрожит в пальцах, но я делаю вид, что это из-за дождя.              «…как его учитель, я обязан искупить грех ученика…»              Я перечитал строку ещё раз. Потом снова. Буквы поплыли. Пальцы ослабли — письмо едва не выскользнуло. Я знал это правило. Оно всплыло в сознание само, как что-то грязное и неизбежное.              Почерк был другим. Я смотрю дольше, чем должен.              «Джигоро Куваджима был найден мёртвым. Он совершил сэппуку. Рядом не было никого.              Старший Какуши — Ито Манабу.»              «Рядом не было никого».              Значит, он был один до конца.              Значит, он делал это один.              Меня там не было.              Меня никогда нет рядом, когда я нужен.              Костёр трещал. Канао что-то говорила — я видел по губам. Звук не доходил.              — …еницу? — голос Канао пробился не сразу, будто через воду.              Тонкие пальцы осторожно тронули меня за плечо. Вздрагиваю, как от удара. Хочу убрать руку, слишком близко.              — Я… сейчас… — выдавливаю слова с трудом.              Почти бегу. Лужи бьют по хаори грязными всплесками. Мне плевать. Воздуха не хватает. Слишком много глаз.              Я сворачиваю с тропы и иду вглубь, не разбирая дороги. Ветки хлещут по лицу, мокрые, тяжёлые. Хорошо. Пусть бьют.              Под ногами скользко, я пару раз оступаюсь, но даже не замедляюсь. Лес глуше. Темнее. Здесь никто не смотрит.              Дерево оказывается рядом. Я даже не думаю — просто бью. Кулак врезается в кору с глухим, тупым звуком. Больно. Сразу. Я бью ещё раз — сильнее. Кора сдирается полосами, костяшки горят, но этого мало. Совсем мало.              Я бью снова и снова, пока боль не перестаёт отличаться от того, что внутри. На секунду становится легче. На секунду.              Где-то на краю сознания мелькает мысль остановиться. Я не цепляюсь за неё. Пусть исчезнет, как всё остальное.              Я моргаю. Понимаю, что вышел с леса.              Площадка.              Мокрая земля. Тот самый камень. Я не помню, как вышел сюда, не помню, когда свернул. Я просто стою напротив него, тяжело дыша, руки ноют, костяшки саднят, кровь смешалась с дождевой водой.              Камень ни в чём не виноват.              Виноват я.              Я упираюсь в него ладонями. Толкаю — без мысли, без цели, просто потому что внутри всё ещё слишком тесно. Он не поддаётся. Я рычу сквозь зубы и давлю сильнее, ноги скользят, спина горит от напряжения.              — Давай… — вырывается хрипло и унизительно.              Я толкаю ещё раз.              Камень дрогнул.              Совсем чуть-чуть. На несколько миллиметров. Этого недостаточно, чтобы радоваться. Достаточно, чтобы я замер. Я смотрю на сдвинутую землю, не понимая, что именно произошло и почему грудь сжимает ещё сильнее, чем раньше.              Я снова упираюсь в камень.              Теперь уже осознанно.              Тело помнит напряжение, даже когда голова ещё пуста. Я давлю, чувствуя, как мышцы сводит, как саднят ладони. Камень больше не кажется неподвижным. Это злит. И одновременно пугает.              Он ведь сдвинулся не сам.              Мысль всплывает внезапно и цепляется.              Если камень сдвинулся — значит, я смог.              Если я смог — значит, дело было не в дожде.              И не в земле.              И не в камне.              Значит, я раньше просто не давил до конца.              Имя возникает само. Не сразу. Сначала — ощущением, как заноза под кожей. Я пытаюсь отмахнуться, но оно уже на языке.              Кайгаку.              Я сжимаю зубы. Нет. Это всё ещё может быть ложью. Ошибкой. Письмом не тому адресату. Я уже проходил это в голове. Уже решил, что не верю.              Но это письмо дедушки.              Дедушка никогда не врал мне.              Я упираюсь лбом в холодный камень и выдыхаю. Если Кайгаку стал демоном… значит, он сделал выбор. Не оступился. Не ошибся. Выбрал. Знал правила. Знал цену. Знал, что будет с учителем.              Знал — и всё равно предал.              Камень под ладонями кажется тяжелее. Или это руки дрожат сильнее.              Если бы Кайгаку не существовал — дед не писал бы это письмо.              Если бы он не сделал свой выбор — дед не был бы один.              Если бы он не стал демоном — рядом был бы кто-то. Кто угодно.              Но он сделал выбор.              Я снова толкаю камень. Он поддаётся рывком, оставляя борозду в земле. Грудь сжимает так, что становится трудно дышать, но теперь это другое. Не паника. Не пустота.              Злость.              Грязная, медленная, тяжёлая.              Я не кричу. Пока нет. Я просто думаю о нём и от этого хочется давить сильнее, до боли, до хруста в плечах, до того момента, когда станет всё равно, что именно поддаётся: камень или что-то внутри меня.              Дождь всё ещё идёт.              Камень всё ещё здесь.              А дедушки — уже нет.              И это больше не ошибка.              Сзади раздаётся бег. Не подходите.              — Зеницу! — слышу голос Канао, — Что тут…              Моя голова опущена, руки сжали волосы с такой силой, что почти рву их.              — Господи… — она осторожно трогает костяшки, — Тебе нужно обработать руки или…              — Уйдите… — вырывается у меня с хрипом.              Кто-то подходит ближе. Шаги тяжёлые, уверенные. Генья.              Его рука опускается на моё плечо.              — Хочешь или нет — мы останемся, — говорит он, будто это что-то меняет, — Скажи.              Не хочу. Я хочу побыть один. Уйдите.              Пожалуйста…              — Зеницу, — её рука неуверенно касается моей, — Генья прав. Ты не должен проходить через что-либо один.              — ВОТ ИМЕННО МОНИ…              Голос Иноске обрывается, Генья зажимает ему рот. В другой ситуации я бы посмеялся…              Они ждут от меня ответа. Я молчу. Долго. Дождь стучит по камню в такт моего сердца.              — Это… — начинаю и сразу глотаю слова, — Письмо от дедушки.              Этого должно хватить. Слышу, как они напрягаются. Но молчат.              — Он умер.              Я тяжело выдыхаю, добавив уже шёпотом:              — Из-за одного человека…              Нет… Он уже не человек.              Рука Канао слегка сжимается. Она не задаёт лишних вопросов. Я благодарен ей за это.              — Если мы можем…              — Нет, — излишне резко перебиваю я её, — Мне просто… нужно пройти через это.              Я поднимаю голову. Почти ничего не вижу. Дождь хлещет в лицо, размывая всё перед глазами. Или это слёзы?..              — Один.              Канао медленно выдыхает и делает шаг назад. Генья повторяет движение, молча толкнув Иноске в спину.              — Мы рядом, — тихо говорит она через плечо, — Не забывай об этом.              Я не отвечаю.              Они уходят.       Шаги растворяются в дожде, и лес снова становится пустым. Настолько, что это давит сильнее любого крика.              Я снова упираюсь ладонями в камень. Он никуда не делся.              И больше не кажется неподвижным.       Злость поднимается не вспышкой — тяжёлой, вязкой массой. Она не кричит. Она давит изнутри, как этот камень — снаружи. Я не выпускаю её. Я использую.       Камень сдвигается рывком. Земля под ним рвётся, оставляя глубокую борозду.              Но теперь я знаю: самое тяжёлое — не сдвинуть его. Самое тяжелое — решить, что я сделаю дальше.       Решить, как это сделал Кайгаку...       Этот факт не требуют крика.       Он требуют действия.       И если путь вперёд проходит через боль — значит, боль будет.