Книга пяти колец

      Двадцать один день без единого сексуального сна: это был новый рекорд для копирующего ниндзя. Он мог бы списать это на усталость. За последние три недели он спал в двенадцати разных постелях после долгих дней, проведённых в путешествиях на конной повозке между малыми государствами континента. Этот вид транспорта всегда был тряской и утомлял до костей. Но в эти ночи Какаши не спал без снов. Его сон изобиловал яркими образами, только не сексуального характера.       Вместо этого его сны были наполнены тревогой. А ещё они были наполнены Сакурой. В них его возлюбленная отворачивалась, смотрела на него со странной смесью грусти и презрения или просто игнорировала его. Хуже того, в некоторых снах Какаши возвращался в Траву и обнаруживал, что Сакура и Цуки исчезли, а в квартире, которую они делили, не было никаких признаков того, что они когда-либо жили там как семья.       Какаши покинул деревню, так и не выяснив, что беспокоило Сакуру, не узнав, что огорчило её настолько, что она сорвалась в интимный, радостный момент. Она просто не захотела открыться ему, несмотря на все его усилия, и, как он и предсказывал, на следующее утро рано ушла на работу. Правда, она оставила записку с пожеланиями удачи на задании и напоминанием, что положила в его рюкзак токсин, который ему понадобится. Но это было не то, чего он хотел от неё, и он был уверен, что она это знает. Какаши провёл утро с Цуки, хотя несколько раз спускался вниз, чтобы позвать Сакуру в приёмную клиники. Она была слишком занята, чтобы встретиться с ним. Скорее всего, так оно и было, учитывая количество пациентов, сидящих без дела в приёмной. Тем не менее было очевидно, что она бежит от него. Отсюда и сны, догадался он, и его постоянное беспокойство.       Внешне Какаши никак этого не показывал. Он выглядел таким же стоическим и лаконичным, как всегда, глаза полузакрыты, как обычно, и он не стеснялся демонстрировать свою ленивую, расслабленную манеру поведения, которую он отточил за многие годы. Завершить образ могла бы книга, но порнографические романы были неприемлемы для чтения во время миссии. Он читал «Ича, ича», когда оставался один в своей комнате, но, к сожалению, это было не так эффективно, как в прошлые времена. Образ Сакуры появлялся в каждой иллюстрации, которую он придумывал, читая прозу Джирайи. Это происходило уже некоторое время, но больше не возбуждало. Его охватила тоска, но совсем другого рода: это было меланхоличное чувство, какое испытывают, когда становится ясно, что самый желанный объект потерян.       Он постарался отмахнуться от этого чувства. Не было смысла размышлять о том, что нельзя исправить немедленно. Какаши сказал себе, что займётся этим, как только закончится миссия. Он сделает всё необходимое, чтобы Сакура открылась, а потом починит всё, что было сломано. Но для этого нужно было подождать, пока они снова не будут вместе.       После завершения длительной торговой экскурсии Изуми и Какаши вскоре должны были отправиться в Воду на встречу с ключевыми руководителями и клиентами компании. Корабль, принадлежащий семье Изуми, ждал их в глубоководной гавани страны Молний, неподалёку от склада, также принадлежащего организации. Какаши, снова ставший собакой для диктатора Изуми, провёл большую часть первого дня пребывания в стране Молнии в этом полуразрушенном здании, осматривая партию товаров, прибывшую ранее на той неделе. Он с нетерпением ждал окончания миссии по многим причинам, одна из которых заключалась в том, чтобы избавиться от этой особой марки рабства. Проводя инвентаризацию ящика за ящиком с оружием, копирующий ниндзя удивлялся, как секретарши могут терпеть, когда их так пристально разглядывают изо дня в день и просят выполнять самые рутинные задания. Он определённо мог посочувствовать.       Возможно, это было кармическое возмездие за его многочисленные сексистские поступки и высказывания на протяжении подросткового и взрослого периодов. Наконец-то он понял, какие взгляды, почти ненавистные, он терпел от коллег-женщин в прошлом. Хотя он никогда не играл роль босса-хищника, он был достаточно плох. Он отчётливо помнил, как говорил подростку Сакуре быть осторожнее с таблетками, чтобы не растолстеть. А когда он соблазнил её в ночь на восемнадцатилетие, разве это не было хищничеством, учитывая их прежние отношения? Сейчас он уже прошёл через все это, он уже не тот человек, который рассматривает другого только как сексуальный объект, но, как говорится, карма — сука. И если судьба не простила его за эгоистичное поведение почти шесть лет назад, то Сакура, по крайней мере, простила. Он полностью изменился благодаря её готовности забыть прошлые обиды.       Три недели — долгий срок для того, чтобы остаться без любимого человека, а для Какаши эта выездная миссия тянулась бесконечно долго. Он был рад, что хотя бы на время поездки между ним и Изуми будет буфер. Несмотря на антипатию Какаши к брату Изуми, он был рад присутствию бабника. К сожалению, Карай уехал через две недели после начала путешествия. По мере того как они посещали малые страны, стало ясно, что в присутствии брата Изуми ведёт себя не так, как обычно. Карай безжалостно дразнил сестру. С прямым лицом он задавал почти бесконечную череду вопросов о её повреждённом ухе и внезапном пристрастии к широким повязкам на голове. В кои-то веки соперничество брата и сестры было прекрасным зрелищем. У Изуми не было времени на то, чтобы издеваться над своим осаждённым подчинённым или предъявлять к нему неумеренные требования. К счастью, она держалась подальше от Какаши, когда рядом был Карай. Самое худшее, что она сделала за две недели, — это поиграла в ладушки под столом. У копирующего ниндзя не было объяснений такому сдержанному поведению, но он был благодарен ей за это. Как только Карай ушёл, копирующий ниндзя вернулся к поиску любой причины, чтобы избежать посещения комнаты Изуми.       Лучшей тактикой, как выяснил Какаши, было полное отсутствие оправданий. Вместо этого он исчезал каждый вечер. Если Изуми не могла его найти, она не могла приказать ему, пригрозить увольнением или использовать любую другую хитрость, чтобы заставить его посетить её комнату. Большую часть вечера Какаши проводил на улицах городов, которые они посещали, стараясь избегать представителей власти, которые могли бы усомниться в деятельности чужака со шрамом на лице. Когда они добрались до Молнии, стало легче. Этот город был больше всех остальных, которые они посетили, что неудивительно, ведь это был главный портовый город одной из великих наций шиноби.       Какаши нашёл ночной киссатен, приютившийся на тихой улочке в отдалении от фешенебельной части города, где они с Изуми остановились. В этом месте он мог спокойно работать, не опасаясь внезапного вызова самозваной императрицы. Копирующий ниндзя успел многое подготовить до их отъезда в Воду. Он планировал разгромить склад, который они посетили в первый день пребывания в городе. Необходимо было изъять не только ключевых членов организации, но и основную часть их продукции. Для этого ему нужен был готовый запас взрывчатых меток. Он планировал оборудовать склад, прежде чем отправиться на корабле в Воду, и взорвать их после возвращения с места массового убийства. Простое гендзюцу позволило Какаши скрыть свои усилия от посторонних посетителей тихой кофейни-книжного магазина, и после нескольких ночей небрежных занятий каллиграфией он подготовил большую пачку бумажных прямоугольников, на каждом из которых была написана сутра взрыва и вложены соответствующие дзюцу. Это была не сложная задача, просто утомительная. Подойдёт любая бумага: именно слова, вложенные в бумагу, и дзютсу взрыва, связанное с этими словами, сжимали достаточное количество чакры в маленький, неустойчивый пакет. Простое дзюцу высвобождения разрушило бы печать, слабо удерживающую эту чакру на месте. Стремительный выброс чакры произвёл бы желаемый взрывной эффект.       Какаши стоял у входа на склад, скрытый в тени, отбрасываемой высокими штабелями деревянных ящиков и поддонов. Даже без своего Шарингана у него было достаточно возможностей во время предыдущего визита, чтобы запомнить расположение этого места. Небольшой серии меток было бы достаточно, чтобы обрушить старинное сооружение.       Копирующий ниндзя обошёл здание по периметру и через равные промежутки времени воткнул метки в мрачный красный кирпич строения. Затем он вошёл в здание. Как и в большинстве гражданских объектов, замки было легко взломать. Следов взлома или каких-либо других признаков его пребывания здесь не будет. Он понял, что сотрудники организации слишком самоуверенны. Сторожа работали по часовому графику, и у Какаши было достаточно времени, чтобы войти и выйти незамеченным. Он быстро передвигался, вскакивая на перекрещивающиеся фермы, поддерживающие плоский потолок, чтобы уложить необходимые метки по спирали, соединяя их так, чтобы каждая из них выстреливала в следующую медленным, контролируемым взрывом.       Здесь было всё, как в арсенале: не только рукопашное оружие, но и новейшие взрывчатые вещества на основе чёрного пороха. Не было ничего удивительного в том, что здание обрушилось: местные власти, осмотрев место происшествия, пришли бы к выводу, что электрическая буря вызвала нарастающую серию детонаций. Какаши, конечно, был бы источником молний, но в этой стране грома и белого огня в небе внезапная электрическая буря воспринималась бы как нечто обыденное.       На этом часть плана копирующего ниндзя была завершена. А ещё лучше, что это позволило ему отвлечься от забот и провести несколько часов без самобичевания.       Какаши вернулся в кофейню, где набросал план, и порылся в рюкзаке. Он не знал, когда состоится главное собрание коллег и клиентов Изуми, и было бы неплохо ознакомиться с токсином, который предоставила Сакура. Её инструкции были просты, но, возможно, она не рассказала ему о чём-то большем. Он достал со дна рюкзака блестящую металлическую жестянку и осторожно открыл её. Зная Сакуру, она бы позаботилась о том, чтобы яд был хорошо закрыт, но лучше не рисковать. Он оказался прав — крошечные таблетки были хорошо завёрнуты в несколько слоёв вощёной бумаги, а также в тонкие латексные перчатки. И, как он и ожидал, к ним прилагалась пояснительная записка. Какаши достал маленькую записку и аккуратно развернул её, разгладив, а затем сунул под круг света, отбрасываемый лампой, освещающей потрёпанную, обитую винилом будку, в которой он сидел:

«Муж…»

      Странно, что она так начала. Возможно, Сакура беспокоилась, что записку перехватят. В этом был смысл. То, что последовало дальше, наверняка было написано достаточно туманно, чтобы любой читающий счёл это простым письмом между женой и мужем. Он читал дальше.

«Муж,

Надеюсь, твоя поездка проходит хорошо. Цуки наверняка скучает по тебе и, скорее всего, считает дни (если не минуты и секунды) до твоего возвращения. Я приготовила тебе лекарство от простуды — надеюсь, ты не против такого проявления женской заботы. Запивай его большим количеством воды. Литр или два в день — обязательное условие при болезни.

      Одна таблетка на литр воды или саке. Какаши хорошо помнил указания Сакуры, но напоминание было кстати.

В ответ на твою просьбу: Я снова и снова думала об этом и о том, что это будет значить. Я понимаю, что не знаю, как сделать то, о чём ты просил. Совместная жизнь моих родителей сильно отличалась от нашей. Они были женаты друг на друге, а не на своей работе. Но мне ясно, что для нам всегда будет что-то мешать. Наши обязанности должны быть на первом месте. Есть причина, по которой шишо не выбрала такой путь: это просто невозможно. Всегда что-то будет мешать: работа, клиенты и просьбы, в которой нельзя отказать. Поэтому мой ответ тебе: «Нет». Я не могу. Я не знаю, как. Это просто будет слишком больно. Мне и так больно, и я не могу этого вынести. Некоторое время назад я дала тебе обещание, и я намерена его сдержать. Твой сын любит тебя и нуждается в тебе. Будет правильно, если ты останешься частью его жизни — ему повезло, что его отец — ты. Позволь ещё одно обещание: когда-нибудь ты раскроешь Цуки правду. Мне жаль, что я слишком труслива, чтобы сказать тебе все с глазу на глаз. Ты заслуживаешь лучшего.

Я люблю тебя.

Сакура.»

      Какого черта она ему наговорила? Какаши перечитал записку ещё раз и ещё, а потом скомкал её в разочаровании.       Проще говоря, она его бросила.       Проблема была в том, что он так и не понял, почему.       Видимо, она всё ещё любила его. Это не могли быть пустые слова — не после всего, что было до этого. Но она написала «Я люблю тебя», а не просто «Люблю» и всё такое. «Люблю» подразумевало нечто совсем другое — «Я люблю тебя, но…», — вот что пришло Какаши на ум.       Я люблю тебя, но это не работает.       Я люблю тебя, но не могу рисковать.       Я люблю тебя, но этого недостаточно.       Лучше было бы сказать, что она его ненавидит.       Что-то помешало: она так и передала. Возможно, это было время вдали от дома и семьи. Выездные миссии были отличительной чертой их профессии. Но длительные командировки были столь же распространены среди гражданских, как и среди шиноби. Её собственный отец, преуспевающий торговец, наверняка большую часть времени проводил в разъездах, встречаясь с поставщиками и клиентами.

«Наша шишо не выбирала этот путь».

      Какаши не понимал, о каком пути говорит Сакура. Это не мог быть брак. Пятая осталась холостячкой, а вот четвёртый женился бы, если бы время и обстоятельства позволяли. Сакура также не могла иметь в виду невозможность отношений между ниндзя и ниндзя. Узумаки Кушина была таким же шиноби, как и Йондайме. Их отношения складывались просто замечательно. Большинство шиноби не вступали в брак с другими шиноби, но на то была очевидная причина: куноичи просто не хватало. Академия привлекала гораздо больше студентов мужского пола, чем женского.       А что касается того, что что-то мешает, то Сакура, конечно же, знала, что женатым ниндзя поручают миссии иного уровня, чем их неженатым коллегам. Это было на благо деревни. От распадающихся браков меньше шансов родить крепких детей. Если бы Цунаде знала об Асуме и Куренай, она бы никогда не отправила Асуму на миссию, которая оборвала его жизнь. В деревне следили за тем, чтобы семьи ниндзя держались вместе — от этого зависело выживание общины. Как женатый человек, Какаши имел право отказаться от всех миссий, кроме самых специфических. Как и Сакура, хотя, скорее всего, она останется в деревне благодаря своим непревзойдённым медицинским навыкам. Вернувшись в госпиталь, она, скорее всего, останется там. Цунаде не стала бы рисковать, отправляя медика её уровня в поле, если бы в этом не было крайней необходимости. Эта миссия, конечно, была другой. Какаши было ясно, что Хокаге имела скрытые мотивы, отправляя их всей семьёй. Она надеялась, что вынужденное пребывание вместе заставит их остаться вместе, предпочтительно в качестве семьи, и план Цунаде почти удался.       Сакура, должно быть, беспокоится, что потеряет его в бою. Так и должно быть. Мать Сакуры никогда бы не стала так беспокоиться об отце: жизнь бизнесмена была довольно обыденной, в конце концов, и были приняты меры предосторожности, чтобы гражданские лица не попали под перекрёстный огонь. Но Какаши старел, и было общеизвестно, что он уже давно превзошёл многих из молодого поколения. Самые сложные миссии уже давно не поручались ему, и это было бы так, даже если бы он проводил меньше времени с бутылкой. Это было естественно, ведь воля огня переходила от одного поколения к другому. Сакуре не было смысла беспокоиться по этому поводу. Как и большинство отцов-ниндзя, он большую часть времени был дома. Она знала, что отец Ино, Чоуджи и Шикамару всегда был рядом со своими детьми. Какаши будет рядом и с Цуки, и с Сакурой. Оставалась вероятность, что Какаши призовут защищать деревню, если на неё снова нападут. В таких случаях в бой призывались все способные шиноби.       Нет, дело было не в этом. Дело было не в этом. Сакура была ранена — в записке говорилось, что ей уже больно. И было ясно, что Какаши был причиной её ранения. Он заметил перемену в её поведении, даже заметил её. Между ними что-то произошло, а он этого совершенно не заметил. И это не было чем-то незначительным, вроде пропущенного дня рождения или годовщины. В таком случае вспыльчивая куноичи впала бы в ярость, но гнев быстро рассеивался, стоило ему выплеснуться. Здесь же всё было иначе: не мелкая царапина, а рваный, глубокий порез, слишком глубокий для готового бальзама импульсивного гнева. Это письмо, её отповедь, была ответом на ту загадочную обиду, упреждающей попыткой как можно быстрее закрыть рану, чтобы она не открылась вновь и не заразилась. Это всё равно что ампутировать ногу при первых признаках гангрены: шаг, конечно, крайний, но, возможно, оправданный.       Но что он сделал? Какаши ломал голову, разглаживая скомканную записку, затем сложил её и положил в карман. Ему нужно было выпить. Ему нужно было выпить. Тогда он смог бы видеть яснее, а ещё лучше — забыть о своих нынешних страданиях.

***

      — Здесь снова чем-то воняет. Есть идеи, почему?       Сакура сморщила нос, войдя в спальню сына, затем двинулась по небольшому помещению, обнюхивая две лампы, несколько удлинителей и, наконец, единственную перегруженную розетку.       — Что ты делаешь, мамочка?       Сакура улыбнулась, увидев на лице сына выражение невинной растерянности. Это было редкое выражение для маленького мальчика — он выглядел таким милым со сцепленными за спиной руками и розовыми от волнения щеками.       — Я боюсь, что может начаться электрический пожар. Я снова чувствую запах озона, — она поднялась на ноги, отсоединив несколько шнуров от паукообразной массы проводов и штепселей, нагромождённых друг на друга. — Всё-таки это старое здание. Наверное, мне стоит поговорить об этом с сэнсэем. Почему бы тебе не пойти поиграть, пока я это сделаю? Ты сегодня совсем не выходил на улицу.       — Нет. Сусу ведёт себя странно. Он всё время воет.       — Правда? — Сакура подошла к окну, где сидел молодой кот, и тут же заметила, что он никак на неё не реагирует. Внимание Сусу было полностью приковано к миру за окном, измазанным отпечатками пальцев. — Наверное, он хочет выйти на улицу.       — Но если я выведу его на улицу, он ведь снова убежит?       — Возможно. Он уже в том возрасте, когда хочет драться с другими котами и найти себе подружку.       — Ох, — лицо Цуки, казалось, сморщилось, когда он обдумывал её слова. — Я думал, что нравлюсь ему.       — Милый, — Сакура взяла сына на руки и с глухим стуком опустилась в огромное мягкое кресло. — Ты ему нравишься. Он любит тебя. Просто…       — Что?       — У него есть инстинкты. У всех животных. Инстинкт говорит ему, что сейчас ему нужно быть на улице, и у него нет выбора, кроме как прислушаться к нему.       — Но если я отпущу его на улицу, он может не вернуться, — Цуки нахмурился, глядя на кота, сидящего у окна. Сусу, похоже, находился в режиме охотника, сосредоточенно наблюдая за происходящим снаружи и совершенно не обращая внимания на маленького мальчика и его заботы.       — Это правда. Или он может вернуться в ужасном состоянии, если поблизости есть кошки покрупнее. Он ведь ещё совсем маленький.       — А зачем ему драться? У него есть территория, которую нужно защищать?       — Эм… не совсем. Я так не думаю, во всяком случае. Они дерутся, чтобы выяснить, кто доминирует.       — Что это значит? Чтобы выяснить, кто сильнее?       — Именно.       — Как шиноби.       — Опять верно.       — Но если у них нет территории, богатства или чего-нибудь ещё, какой в этом смысл? — пренебрежительный тон Цуки выдавал его разочарование.       — Ну, победитель получает возможность… жениться на кошке и завести котят.       — Коты женятся?       — Вроде того.       — Но что, если есть несколько кошек? Тогда все коты могли бы жениться, верно? Им не нужно будет драться.       — Ну… думаю, это может сработать.       — Тогда Сусу сможет приходить домой, не подвергаясь побоям, — сын Сакуры лучезарно улыбнулся. По его мнению, проблема была решена.       — Это возможно, но Цуки, он такой маленький. Не стоит рисковать.       — О. Наверное, ты права.       — Сусу не понимает, почему он чувствует себя так, как чувствует, и не понимает, почему ему хочется выбежать на улицу и подраться. Никто из кошек не понимает. Инстинкт так не работает. Это больше похоже на тягу. Ты ведь иногда хочешь шоколада?       — Да! — Цуки закатил глаза в притворном страдании. — Например, прямо сейчас!       — И даже если ты думаешь об этом, ты не можешь заставить эту тягу исчезнуть. Инстинкт — это как тяга к чему-то.       — Значит, Сусу хочет выйти на улицу, но не знает, почему.       — Верно. И трудно заставить эту мысль исчезнуть.       — Хм… — казалось, в голове маленького мальчика вращаются хорошо смазанные шестерёнки. — Люди — это животные, не так ли?       — Да.       — Так есть ли у людей неконтролируемые инстинкты? Например, завести девушку и сделать детей?       Сакура внимательно посмотрела на сына, прежде чем ответить.       — Да. Иногда.       — А ты жаждешь этого? Снова выйти замуж и завести ещё детей?       — Глупый. У меня есть ты, не так ли? — Сакура поднялась со стула, щекоча Цуки. Он защитился, оттолкнув её, обнажив почерневшие от сажи пальцы.       — Ты играл в камине?       Цуки повесил голову, но ничего не ответил.       Сакура вздохнула в отчаянии.       — Иди поиграй сзади, пока я поговорю с сэнсэем, но смотри, чтобы Сусу не вышел, хорошо? Я вернусь через час или около того.

***

      Корабль был последним местом, где Какаши должен был оказаться после ночной пьянки. «Рай но мизу» — любимый напиток местных жителей, соответствовал своему названию. Он был похож на молнию: жжение, которое он вызывал, проходя по пищеводу, было таким же электрическим, как взрыв в небесах. В нём было не менее сорока процентов алкоголя, так как для полного опьянения ему не требовалось много. Но он полагал, что за последние несколько месяцев его терпимость несколько снизилась.       На палубе было плохо — непростительно яркое солнце почти ослепляло его, но ещё хуже было внизу, где от брёвен корабля несло креозотом. Какаши не мог удержаться от рвотных позывов, когда чувствовал этот резкий, всепроникающий запах, а поскольку его желудок все ещё был полон алкоголя, он был уверен, что потерять свой завтрак на хорошо вычищенных деревянных полах — не самая лучшая идея. По крайней мере, здесь, наверху, он мог при необходимости облокотиться на борта.       Изуми пребывала в странном настроении и, разговаривая сама с собой, вышагивала по верхней палубе. Похоже, она что-то замышляла, но это было неудивительно. Чем ближе они подходили к Воде, тем более взволнованной она казалась и тем более выразительной становилась её жестикуляция. Изуми приостановилась, чтобы поговорить с Какаши, но не стала втягивать его в разговор, а сосредоточилась на Караи.       — Какой же он глупый. Думаешь, он поймёт, что я не просто так отправила его обратно в Траву?       — И что это…? — Какаши мог бы предложить, если бы существовал хоть какой-то шанс, что она признает его присутствие ответом. Не то чтобы он обиделся: он предпочитал, чтобы женщина не обращала на него внимания.       — Мой отец будет очень зол, когда мы сойдём на берег, а Карая не будет с нами. Он должен быть главным, знаешь ли, — золотоволосая гарпия гортанно захихикала.       — А я думал, ты главная, — не удержался Какаши.       — Да, это так. Но мой отец не признал этого официально. Но теперь признает! — она откинула волосы, развевающиеся на ветру. — Не похоже, что Карай хочет получить эту должность. Или заслуживает её. Он даже не работал над презентацией, которую мы должны были сделать. Будет правильно, если я проведу её сама, раз уж я буду работать над ней в одиночку.       — Ах.       — О, и где ты был вчера вечером? Я послала своего водителя в твою комнату, но тебя там не было. Я даже сама спускалась вниз в поисках тебя, — она опустила брови в гримасе разочарования. — Я не давала тебе разрешения сбегать, знаешь ли. Ты должен был работать.       — Двадцать четыре на семь? Это кажется слишком суровым, — как и солнце. Голова Какаши раскалывалась от похмелья, и этому не способствовала яркость безоблачного неба и золотистый блеск волн.       — Когда ты мне нужен. А ты был мне нужен прошлой ночью. Не думай, что я позволю тебе уйти сегодня, — она по-хозяйски положила руку ему на плечо. Он не стал отмахиваться от неё. С Изуми нужно было тщательно выбирать бойцов. — Смотри, мы почти пришли.       Изуми указала на восток, но Какаши увидел морскую птицу гораздо раньше, чем землю. Казалось, они вылетали им навстречу: не только обычные серебристые и хохочущие чайки, но и бакланы, и коричневые пеликаны. Должно быть, Вода построила порт совсем рядом с устьем реки, вспомнил он. Обычно они не сочетались — городу пришлось бы проводить огромные дноуглубительные работы, чтобы выдолбить глубину, необходимую для корабля такого размера. Удивительно, что так много птиц уцелело при его строительстве.       Вода была не такой, как он помнил. Он заметил изменения сразу же, как только корабль вошёл в гавань. Теперь у него был горизонт. Акры и акры болотистой местности были превращены в пригодные для строительства земли, а мерцающие поля спартины и кошачьего хвоста почти исчезли. Какаши вывернул шею в поисках редких птиц: ибиса, цапли и колпицы. Возможно, это был признак того, что ни одной из них не было поблизости — красивые, потрясающе розовые птицы, скорее всего, покинули это место.       Но это неважно, сказал себе Какаши. Даже увидев их, он бы огорчился: слишком уж они напоминали ему Сакуру.       Он повернулся к Изуми и принуждённо улыбнулся.       — Это твой отец, которого я вижу в конце трапа?       После разговора с Цуки Сакуре нужно было побыть одной. Мальчик вызвал в голове куноичи несколько вопросов, и ей нужно было побыть одной, чтобы всё хорошенько обдумать. Сакура решила, что может рассчитывать на несколько минут тишины и покоя в святилище плакучей ивы — всего в нескольких минутах от семьи и пациентов, где она сможет глубоко вздохнуть и привести мысли в порядок. Прибрежная ива была её любимым местом в деревне, местом приятных воспоминаний, которые она пообещала себе не забывать. Здесь она снова влюбилась, позволив своим похороненным чувствам к Какаши разгореться и расцвести. Она видела, как её сын учится искусству владения мечом, и видела, как её возлюбленный по-настоящему стал отцом для её сына.       Если бы.       Если бы только он мог держать кое-что в штанах.              Если бы он только знал, как быть верным.       Если бы только она была ему настолько дорога, чтобы он захотел этого.       Но, возможно, это был инстинкт, как невольно предположил её сын. Может быть, мужчины не способны быть моногамными. Или прагматичными. Возможно, Какаши решил поставить миссию на первое место. Неужели это было настолько неправильно? Часть её сознания понимала, что ответ должен быть «нет», но более громкая, более первобытная её часть настойчиво кричала «да», фактически заглушая более разумную часть её психики. Может быть, это неправильно — хотеть, чтобы он принадлежал только ей, может быть, это неразумно — даже эгоистично, — но она чувствовала себя именно так. Разве не хуже было бы продолжать жить с невысказанным чувством и наблюдать, как их отношения медленно разрушаются, пока эта рана на её эго гноится и затягивается?       Сакура была уверена, что никогда не любила никого так сильно, как Хатаке Какаши. Он не был тем, кем был много лет назад. Он был чем-то большим — не просто ниндзя класса S, взявший под своё крыло команду номер семь, не просто отстранённый, внешне незаинтересованный любитель порно, который любой ценой ставил свою команду на первое место. И он был гораздо больше, чем рассеянный алкоголик, которым он когда-то был. Он был замечательным отцом, заботливым любовником и многое другое. Она чувствовала себя рядом с ним комфортно и безопасно и, как ни парадоксально, возбуждалась от каждой его ласки.       Если бы только всё сложилось.       Она поняла, что отчаянно хочет простить его, оставить этот уродливый фрагмент их истории в прошлом. Начать всё заново.       — Сакура?       Куноичи подняла голову и увидела, что сквозь зелёную завесу ивовых листьев на неё смотрит бесплотная золотоволосая голова.       — Карай, — она встала, когда он вошёл в её убежище, и почувствовала, как маленькие волоски на затылке встали дыбом.       — Я пришла сюда, чтобы побыть одной. Ты не против…       — Это и моё любимое место. Хорошее место, чтобы посидеть и подумать, — он опустился на землю и вытянул свои длинные ноги, словно собирался остаться здесь надолго.       Сакура вздохнула. Этот человек не понимал тонкостей.       — Мы ещё увидимся, — куноичи двинулась к периферии зелёного круга, стараясь держаться к нему лицом, и была удивлена, услышав усмешку Карая и увидев его ухмылку. На его лице не было лица хищника, а смех был тёплым и искренне весёлым.       — Не уходи. Вообще-то я видел, как ты сюда заходила, — он взмахнул перевязанной рукой, когда её глаза расширились. — Не волнуйся. Я ничего не ищу. Я хочу извиниться перед тобой.       Всё ещё настороженная, Сакура медленно подошла к нему, оценивая ситуацию. Она была уверена, что с помощью тайдзюцу и правого хука, насыщенного чакрой, ей удастся от него убежать.       — Твой муж имел полное право сломать мне руку. Кстати, она хорошо заживает.       — Катаяма-сенсей исправила ситуацию, я полагаю.       — Да. И не задавала вопросов. Она хорошо меня знает.       Скорее всего, сенсей не хотела слышать ответы, так как они наверняка были плохо продуманной ложью.       — Твои извинения? — терпение Сакуры истощилось.       — Это была наша с Изуми игра. Когда мы сталкиваемся с новой парой, то всегда заключаем пари, кто первым соблазнит свою жертву. Я… ну, это было неправильно. Я бы сказал, что делал это от скуки, но это было бы нечестно. Раньше это всегда было весело.       — Но не в этот раз? Почему? Потому что пришлось ломать кости? — Сакура горько усмехнулась: и детскому раскаянию Карая, которое он признал только из-за боли, и воспоминаниям о собственнической ярости Какаши при виде их двоих вместе. Она уже слышала, что говорил ей Карай. Видимо, он этого не знал.       — Нет. Дело не в этом. Это был первый раз, когда меня прервали, и первый раз, когда я увидел немедленную реакцию на то, что я делал. Меня осенило, что при всей своей весёлости я причиняю боль.       — Понятно, — что же было дальше? Возможно, он собирался снова схватить её — может, это была демонстрация честности, чтобы заставить её ослабить бдительность. При этой мысли мышцы Сакуры непроизвольно напряглись.       — Практически всё, что я делаю с Изуми, причиняет боль. Поэтому я ухожу.       — Уходишь? — это было нехорошо. Как и внезапная перемена настроения. Повороты на сто восемьдесят градусов часто исправлялись сами собой, и последнее, в чём нуждалась Коноха, — это ещё один наследник убитой семьи, жаждущий мести. Обдумывая возможные варианты, Сакура быстро составила план. Ей нужно было позаботиться о Карае до того, как он покинет деревню, иначе он рано или поздно догадается о причинах гибели своей семьи и коллег. Он ведь не был глупым — совсем наоборот. Сакура давно усвоила, что глупость и лень не равнозначны.       Она могла бы завалить его голыми руками, но это было бы некрасиво. Сломать ему шею было бы самым быстрым и чистым вариантом, но он был слишком высок, чтобы это было осуществимо, а тот факт, что он изучал кендо, позволял предположить, что он владеет и другими боевыми искусствами. К сожалению, она не взяла с собой никаких инструментов. Сакура как можно бесстрастнее осмотрела окрестности в поисках камня или любого другого предмета, который можно было бы использовать в качестве снаряда. Если всё остальное не поможет, она могла бы ударить его несколько раз, подумала она. Но это будет шумно и относительно медленно.       — Так куда ты идёшь? — она могла бы потянуть время.       — Ухожу по своим делам. Мой отец должен мне немного денег. Я повидаюсь с ним, заберу деньги и отправлюсь в путь, — он горько усмехнулся. — На самом деле у меня нет выбора. Если я не получу отцовского «благословения», он меня выследит. Мы держимся вместе, видишь ли. Ничто не сравнится с семьёй, не так ли?       Сакура расслабилась при этих словах. Если Карай направлялся в Воду, то проблем не было. Изуми и его отец, скорее всего, уже ждали его — не было никакой необходимости убивать его прямо сейчас. Какаши позаботится об этом.       — Мой муж упоминал о большой встрече.       — Да. Я поговорю с ним тогда. Он будет отвлечён, и, учитывая, что вокруг полно клиентов, он не сможет отказать, — на красивом лице Карая заиграла самодовольная улыбка. — Это действительно защита от провала.       — И что ты будешь делать после этого? Самостоятельно?       Карай почесал голову.       — Ну, я хорош в продажах. Думаю, я хотел бы попробовать что-то более… легальное. Может быть, устроиться где-нибудь, где не придётся так много путешествовать, в большом городе, где есть всё, что мне нужно.       Подразумевая алкоголь и женщин, несомненно.       — Ты выглядишь грустной, Сакура. Только не говори, что это из-за того, что я уезжаю, — выражение притворного удивления исказило лицо Караи, и куноичи вспомнила об Изуми. Она сжала кулаки.       — Нет. Дело не в этом.       — Ах. Ты скучаешь по своему мужу.       Сакура вздохнула.       — На самом деле я думала о твоей сестре. Может, ты и проиграл, но она выиграла.       — Что? — Карай выглядел искренне озадаченным её заявлением.       — Она выиграла пари, которое вы заключили. Она соблазнила моего мужа. Прости, что я не могу говорить об этом так же легкомысленно, как ты.       — Нет. Не может быть.       — Я видела их.       — Видела, как они занимались сексом?       — Я видела, как она… делала ему… — лицо Сакуры покраснело.       — Минет? Да, это считается, — Карай авторитетно покачал головой. — Но этого не может быть.       — Я видела, — Сакура постучала себя по виску, говоря медленно, словно с нерасторопным ребёнком.       — Ты не понимаешь Изуми.       — Думаю, понимаю. Она хищница, как и ты.       — Это правда. Но она ещё и конкурент — мирового класса. И всегда им была. Она соревнуется во всём, и, что ещё хуже, делает всё возможное, чтобы унизить проигравшего, когда побеждает. По сравнению с ней профессиональные спортсмены выглядят как дети, когда она хвастается своими навыками. Если бы она выиграла наше пари, она бы сообщила мне об этом. Но она этого не сделала. Поэтому… — Карай скрестил руки на груди и пожал плечами, как будто его логика была безупречна.       — Значит, раз она не хвасталась, то этого не было?       — Ты, наверное, видела что-то другое. Говорю тебе, она бы мне рассказала. Она будила меня посреди ночи, чтобы сообщить мне.       — Ты уверен?       — Какая у меня причина лгать тебе? Это явно не уловка, чтобы затащить тебя в мешок — я уезжаю через несколько минут. И я думаю, ты понимаешь, что я не сделаю ничего, чтобы помочь Изуми, даже если она моя сестра.       — Тогда до свидания.       Сакура протиснулась сквозь ивовые ветви и медленно пошла по травянистому холму, который вёл к главной дороге. Уклон был не очень большой, но, как обычно, она сильно устала. Этого следовало ожидать на данном этапе беременности. Её тело все ещё создавало сложную систему жизнеобеспечения и потребляло большое количество кислорода и пищи. На ходу куноичи осторожно погладила живот. Пройдёт совсем немного времени, и она сможет почувствовать движения плода. Даже не используя сложные дзюцу, которым её научила Цунаде, Сакура могла чувствовать, как с каждым днём усиливается чакра новой жизни.       Подойдя к дороге, Сакура присела на невысокую каменную стену, отделяющую одно поле от другого. Она чувствовала себя достаточно отдохнувшей, чтобы продолжить путь, но понимала, что не стоит тянуть. На мгновение она закрыла глаза, наклонив лицо к солнцу. День был прекрасным и тёплым, воздух был менее влажным, чем обычно, и слегка прохладным. Сакура посмотрела на дорогу и улыбнулась, заметив ярко-красную карету, перегородившую узкий, изрытый колеями путь. Карай определённо умел путешествовать с шиком. По камону, выбитому на дверце кареты, было понятно, что это личный автомобиль даймё. Она помахала рукой, увидев приближающегося к ней Карая. Значит, это правда, что он уезжает.       Сакура поднялась и пошла в противоположном направлении. Дорога была пуста, и единственными звуками, сопровождавшими её, были стук собственных ног по гравию и непрекращающееся пение цикад. Между рекой и стенами деревни было мало домов, в основном фермерские угодья и пастбища, выжженные поздним летним зноем. Она поняла, что будет скучать по этому месту и его тихой красоте.       Сакура улыбнулась, когда наткнулась на придорожное святилище, которое раньше не замечала. Это было не более чем крыша и грубо отёсанный каменный алтарь. Полуулыбающееся каменное дзидзо взглянуло на неё, когда она подошла, и Сакура заметила, что маленькое сооружение увешано длинными полосками выцветшей бумаги и простыми колокольчиками. Висели и крошечные одеяния. Подвешенные изъеденные молью детские ботиночки подсказали Сакуре, что это мемориальное святилище потерянных младенцев — мидзуко. В этом был смысл: дзидзо был воплощением Будды, отвечавшим за благополучие не только путников, но и умерших. Внезапно подувший ветерок вызвал богатую песню курантов, подвешенных на стропилах сооружения. Они быстро запутались в своих струнах, и Сакура стала вытягивать каждый колокольчик из других, желая дать им возможность продолжить своё пение. Некоторые из них она освободила без труда, но с другими возникло больше проблем.       Внимательная к деталям медичка потянула, чтобы развязать последний клубок, а затем отступила назад, чтобы полюбоваться своей работой. Но когда она посмотрела на свободно болтающиеся предметы, то вздохнула. Карай был прав. Какаши не изменял ей. Сакура приняла невинное общение за нечто гораздо худшее.

***

      — Ты пил, — Изуми отошла в сторону, когда Какаши вошёл в её апартаменты. — Рай но мидзу, судя по запаху. Ты принёс его с собой? Это дерьмо — здесь его никто не продаёт, — она подошла к бару, налила ему стакан и протянула ему, — бурбон гораздо лучше.       Какаши одним глотком опрокинул в себя содержимое, наслаждаясь теплом и сложным, землистым вкусом дорогого напитка, который без труда проникал в горло. Он ничем не отличался от его любимого имо-дзёси, но был гораздо мягче. Он протянул бокал и закрыл глаза, когда Изуми налила ему ещё одну порцию. Это было именно то, что ему было нужно. Теперь, когда его отношения с Сакурой закончились, не имело значения, переспит ли он со своей целью. На самом деле, это только поможет.       — Кампай! Это ещё не всё, — Изуми захихикала, глядя на то, как Какаши пытается утолить свою безудержную жажду. Она на мгновение вышла из комнаты и вернулась с переплётом в кожаном переплёте в руках.       Временно утолив жажду, копирующий ниндзя обратил внимание на шёлковый пеньюар, в который была одета Изуми. Его цвет ржавчины и чёрная кружевная отделка идеально подходили ей, подчёркивая тёплые золотистые оттенки кожи. Подходящие к нему мулы с перьевой отделкой были немного великоваты, но если закрыть глаза, то можно было притвориться. Он мог не обращать внимания на литр аромата, который она носила, и на запах её кожи, и представить, что она — кто-то другой. Кто-то другой. Барменша в его любимом заведении, клерк в «Пинк», любая случайная проститутка. Кто угодно, только не она. Или Сакура.       — Я подумала, что ты мог бы стать зрителем, пока я буду готовить свою презентацию на завтра. Она должна быть идеальной. А потом, — Изуми заманчиво улыбнулась, — мне очень нужен массаж спины. Ты ведь поможешь мне, правда?       Какаши покорно кивнул и откинулся в гладком кресле из чёрной кожи, пока Изуми начинала свой рассказ.       Неужели это всё, что приготовила для него жизнь?