Глава 27: Шторм
14 июля 2024 г., 12:48
— Сакура? Всё в порядке? Почему ты спишь на полу?
Куноичи-медик потянулась и прищурилась, приспосабливая глаза к свету, льющемуся из гостиной.
— Цуки заболел. Думаю, пищевое отравление, — сказала она, зевая. — Может, сальмонелла. У него жар, рвота, судороги, да мало ли что ещё. Будет тяжёлая ночь.
Какаши заметил, что она плакала. Её глаза были опухшими и красными, а радужка — чуть более голубовато-зеленой, чем обычно. Слёзы тоже были недавно. Её ресницы всё ещё были собраны в сдвоенные остроконечные короны и блестели от влаги. Казалось, она уже забыла о том, что её расстроило, или же изо всех сил старалась это скрыть.
Сакура не выглядела особенно расстроенной, просто немного беспокоилась о сыне. Он расслабился. На мгновение он подумал, что с мальчиком что-то не так. Пищевое отравление могло быть серьёзным, но Сакура, учитывая её уровень медицинского опыта, была более чем способна справиться с недугом Цуки. Его сын был в очень хороших руках. Но, несмотря на это, Какаши хотел внести свою лепту. Ему было интересно, как долго Цуки болеет. Возможно, весь день, подумал он. Сакура, вероятно, была измотана. Скорее всего, ей нужно было отдохнуть в мягкой постели, а не на эрзац-подстилке, которую она постелила на жёстком деревянном полу.
— Я могу помочь?
— Нет, — Сакура села, натянув на себя ветхое одеяло и пренебрежительно махнув рукой. — Я давала ему имбирный чай, чтобы успокоить желудок, но он пока не может его пить. Я пока не могу дать ему ивовую кору от лихорадки — его только сильнее затошнит. Поэтому мне нужно следить за ним и поддерживать температуру.
— Я могу это сделать для него. Почему бы тебе не отдохнуть?
Было видно, что Цуки лихорадит. Его серебристо-белые волосы потемнели от пота, прилипшего к лицу, а щёки раскраснелись. Какаши смотрел, как Сакура убирает мокрые локоны со лба ребёнка, и удивлялся нежности её прикосновений. Она была не похожа на те, которыми она прикасалась к нему, она была наполнена другой любовью, любовью двух людей, связанных кровными узами. Любовь матери к сыну казалась бесконечно сильной. Неразрывной.
— Ты знаешь, как сбить жар без лекарств? — её голос противоречил эмоциям этой ласки. Он был почти боевым и критическим. Она занялась тем, что сдирала с кровати мальчика влажные от пота простыни и озабоченно кудахтала при этом.
— Может, холодный компресс?
— Это может снизить температуру на градус или два. Для остального нужно применить чакру. Полагаю, ты не знаешь, как это сделать, — взгляд её был столь же суровым, как и слова. Но она была права. Его навыки работы с чакрой, хоть и были значительными, ограничивались боевыми манёврами и самой элементарной первой помощью. Он мог зашивать небольшие раны с помощью целебной чакры, но на этом его знания и заканчивались.
— Ты могла бы научить меня, — копирующий ниндзя вытащил контактную линзу из левого глаза и почувствовал, как его Шаринган отреагировал на внезапный свет. — Я быстро учусь.
— Мне нужно это сделать, — она отвернулась от него, сосредоточив внимание на сыне, и осторожно отодвинула его в сторону, чтобы постелить на его кровать новые простыни с узорами в виде счастливых большеглазых монстров. Она снова поцеловала всё ещё спящего сына, прикоснувшись губами к его лбу в невероятно нежной ласке. — В последнее время я была не очень хорошей матерью, — она сказала это так тихо, что Какаши почти не услышал.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего. Пожалуйста, ложись спать. Мы сможем поговорить утром.
— Что-то ещё не так?
Её ответ был оценивающим, ищущим взглядом, который, казалось, проникал в глубины его психики. Она нахмурилась, затем медленно покачала головой, и её волосы, растрёпанные во сне, затрепетали.
— Нет, — сказала она наконец. — Всё в порядке, — её голос казался ровным, почти лишённым эмоций, но, возможно, это объяснялось тем, что она проснулась. — Тогда спокойной ночи.
Что-то помимо Цуки беспокоило её, хотя её беспокойство за него само по себе было тревожным. Не его болезнь: Какаши был уверен, что Сакура держит её под контролем. Но как она могла считать свои материнские качества недостаточными, он не понимал. Осторожно закрыв дверь, он пересёк скудно обставленную гостиную и остановился, заметив стол, изящно сервированный элегантным столовым сервизом. Очевидно, она приложила немало усилий, чтобы приготовить ужин. Цуки тоже. Он изготовил для каждого сервиза свои карточки, написав их имена детскими иероглифами и украсив их края разноцветными сюрикенами. Возможно, Сакура была расстроена тем, что он вернулся домой так поздно — в холодильнике не было ни следа остатков еды, а в мусорном ведре, как ни странно, ни клочка. Он и сам был раздосадован тем, как сложился вечер. Он хотел поразить Сакуру достойным предложением, а вместо этого завалился домой в столь поздний час. Проклятая Изуми.
Он так и не поблагодарил Сакуру за книги, которые она ему подарила. Конечно, глаза Какаши загорелись, когда он увидел коллекцию, но было очевидно, что она приложила немало усилий, чтобы достать их. Простого «спасибо» было недостаточно. Он должен был сделать больше, чтобы выразить свою признательность. В конце концов, это был большой жест, сигнал, что она простила унизительный случай, который привёл к сожжению его первой коллекции.
Возможно, Сакура чувствовала себя недооценённой. Но он ничего не мог с этим поделать. Поздно вечером Изуми сообщила, что они уезжают на следующий день. Это означало, что у него будет всего один день с Сакурой, если, конечно, она не будет работать. Но, конечно же, она будет работать. И даже если бы она не работала, он сомневался, что Цуки достаточно хорошо себя чувствует, чтобы позволить Сакуре покинуть дом ради романтического ужина в деревенском ресторане.
Придётся искать другой способ загладить свою вину.
Какаши разделся и принял душ, после чего забрался в постель, сразу же заметив одиночество вокруг себя. Без неё комната казалась просторной, а кровать — холодной, несмотря на влажное вечернее тепло. В ближайший месяц он будет ужасно скучать по Сакуре. Чёрт, он уже скучал по ней.
Он хотел заняться с ней любовью. Он хотел ощутить сладостный комфорт объятий Сакуры и почувствовать то полное единение, которого они достигали ежедневно на протяжении полутора месяцев их близости. Он хотел любить её, ласкать и нежить каждую её частичку, показывать ей своими действиями то, что он пытался донести до неё тем утром. И он хотел этого ещё больше после пережитого ужасного вечера. Стоять и ничего не отвечать, пока Изуми пила саке и портила цветы, предназначенные Сакуре, было жалко. Он чувствовал, что бессилен что-либо предпринять, ведь миссия зависела от его приближения к Изуми. Но то, что его лапала и приставала эта женщина, было ещё тяжелее пережить. И всё же он был уверен, что поступил правильно, несмотря на возможные последствия.
Какаши перевернулся в постели и очистил свой разум от негативных мыслей, которые вызывала в нём Изуми, вместо этого переключившись на женщину, которую он любил больше всех на свете. Если он не может получить её сегодня, то завтра он это сделает. Он сделает ей романтическое предложение, на которое она намекала, и развеет внезапную грусть, которую он увидел в её глазах сегодня вечером. И, возможно, они не будут ждать возвращения в Коноху, чтобы пожениться. Возможно, они вернутся в свой родной город, рука об руку, как муж, жена и ребёнок. Он улыбнулся, медленно погружаясь в беспокойный, полный сновидений сон.
Он не мог дождаться возвращения домой.
***
— Иду! — Сакура поспешила к входной двери, одетая лишь в привычный ночной наряд — боксёры и футболку, принадлежащие Какаши, напомнила она себе. Нужно было купить нормальную ночную одежду, хотя бы халат. Она нетерпеливо распахнула дверь. Для посетителей было ещё слишком рано.
— Сенсей?
— Я знаю, что вас не будет в клинике ещё несколько часов, но не могли бы вы спуститься вниз сейчас? У меня пациент, которому нужно наложить швы, и он просит — нет, требует — «пластического хирурга», что бы это ни было.
— Цуки заболел. Я надеялась…
— Я бы не просила тебя, если бы это не было важно. У меня нет твоих хирургических навыков. А эта женщина…
Сакура заметила опасение в глазах старшей целительницы. Она всегда видела Катаяму-сенсей спокойной и жизнерадостной, даже когда речь шла о более сложных случаях. Но сейчас она выглядела встревоженной, как будто ей угрожали. Конечно, это было абсурдно. Она была любимой и неотъемлемой частью общества. Люди буквально были обязаны ей жизнью.
— Хорошо. Я просто скажу мужу.
Войдя в спальню, Какаши понял, что тот ещё спит. Она нахмурила брови, глядя на него. Солнечные блики отражались от плохо подстриженных волос, которые падали на его глаз-шаринган, полностью закрывая шрам, частично рассекающий левую сторону лица. Его рот был слегка приоткрыт и полностью расслаблен, губы казались такими же мягкими, как и на ощупь. Он напоминал невинного мальчика, Цуки нескольких лет от роду, солдата, ещё уязвимого по неопытности. Это резко контрастировало с его мужественной осанкой. Несмотря на то что он был без сознания, он доминировал на кровати, лёжа на ней орлом. Верхняя простыня была скомкана вокруг его талии, обнажая мускулистую грудь, испещрённую сувенирами бесчисленных сражений, некоторые из которых были более блеклыми, чем другие, а также те, что явно угрожали жизни. Его утренняя эрекция была вполне очевидна сквозь тонкую ткань простыни, а движения глаз, не прикрытых серебристой соломинкой, свидетельствовали о том, что он находится в фазе быстрого сна. Наверное, ему снится секс с его распутной начальницей, решила Сакура, испытывая странное чувство разочарования, которое вызвал в ней этот образ. От этого мужчины исходила чистая сексуальность, которая настигала её, когда она шла к нему, и возбуждала, несмотря на вновь обретённую антипатию к нему. Возможно, это были феромоны или какие-то другие вещества, которые она ощущала на чисто бессознательном, неконтролируемом уровне. В нём определённо было что-то магнетическое — неудивительно, что он привлекал женщин, как туша привлекает мух.
— Какаши? — он тут же вскочил на ноги, глаза широко раскрылись и расширились, несмотря на яркий свет, проникающий сквозь плёночные занавески. Сакура догадалась, что после стольких лет работы в поле пульсация адреналина была для него привычным утренним явлением, необходимым для выживания.
— Ты не мог бы немного присмотреть за Цуки? Я нужна сэнсею внизу. Какая-то срочность. Я вернусь до того, как тебе нужно будет идти на работу.
Хитрость печали заключалась в том, чтобы поддаться — позволить своему телу испытать эмоции, которые она испытывала. Избегание их не принесёт никакой пользы. Лучше почувствовать боль сейчас, чем позволить ей загноиться, как незаживающей ране, и превратиться в нечто гораздо более злокачественное. Это было похоже на морскую болезнь. Впервые она ощутила эту болезнь во время путешествия с седьмой командой в Снежную страну. На полпути их большое деревянное судно раскачало бурей. Бурное море нещадно трепало корабль, который, казалось, перепрыгивал с гребня на гребень набегающих волн. Сакура пыталась справиться с тошнотой и головокружением, которые вызывало это движение, не желая поддаваться бесконечной качке и раскачиванию корабля. Но отрицание того, что у неё есть проблема, делало все ещё хуже. Наконец, с зелёным лицом и гораздо более больная, чем могла бы быть, она сдалась. Она улеглась на свою кровать-гамак, позволяя кораблю раскачивать её вперёд и назад в скрипучей колыбельной. Она поддалась окружающим ощущениям, но в упорядоченном виде, постепенно позволяя звукам и движениям шхуны проникать в её сознание. Она поддалась и тошноте, хоть раз позволив себе в полной мере ощутить, как страдает её тело. В конце концов её тело отреагировало на это. Она оцепенела, привыкнув к крену корабля.
Беда прошлой ночи разрешилась бы точно так же. Её тело и душа не могли плакать вечно.
Сакуре потребовалось всего пара минут, чтобы определить личность женщины, сидящей на столе в первой смотровой комнате, самой большой и хорошо оборудованной в клинике. Первым признаком стали её волосы: они были такими же кудрявыми, как у Карая, и, конечно, Сакура видела их накануне вечером. Но даже если бы она не узнала волосы, черты лица Изуми почти полностью совпадали с чертами брата. У неё были такие же янтарно-золотистые глаза, такой же нос и такая же тёплая кожа. Однако она казалась на несколько лет старше, чем мужчина. Годы солнечных ванн явно сказались на её коже — её декольте, выставленное на всеобщее обозрение из-за облегающей блузки с низким вырезом, было пёстрым и слегка крепированным, что напоминало женщину намного старше. То, что на ней был бюстгальтер, неестественно близко прижимавший грудь к ключицам, не помогало, подчёркивая, что время было не особенно добрым к её коже. Сакура могла видеть гораздо больше, чем ожидала от женщины, занимающей руководящий пост в крупном бизнесе, даже если этот бизнес имел подозрительные дела. Проще говоря, Идзуми выглядела как шлюха, как проститутка за пять рё, которую можно встретить на углу улицы в кварталах красных фонарей больших городов страны Ветра. Макияж был чрезмерным, глаза очерчены так темно, что она напоминала тануки, а губы нарисованы карандашом на три тона темнее, чем помада, словно она обводила мишень для слабовидящих. А её каблуки! Трудно было представить, как она могла ходить по улицам на таких высоченных шпильках, учитывая, что дороги в деревне были либо мощёными, либо выложены гравием. По крайней мере, ей не нужно было беспокоиться о том, что её арестуют за приставание: её положение родственницы даймиу и фактической правительницы города позволяло это сделать.
Но именно украшения на ней заставили Сакуру презрительно ухмыльнуться — возможно, в то утро Изуми опустошила всё содержимое своей шкатулки с драгоценностями. На каждой руке у неё было по три кольца с камнем непомерно большого размера. Очевидно, эта женщина никогда не слышала о тонкости, или же полностью игнорировала её ценность.
Сакуре захотелось рассмеяться. Ирония судьбы была идеальной, и она поняла это, когда увидела Изуми. Какаши был удивительно последователен. Эта женщина ничем не отличалась от всех барменш, барли или проституток, с которыми копирующий ниндзя встречался в прошлом. Идзуми была отлита из той же формы, хотя и из чуть более дорогих материалов. Она была всем, что оставил Какаши, вернее, всем, что, как думала Сакура, он оставил. Но, очевидно, это было не так. У Сакуры были неоспоримые доказательства этого.
И вот теперь ей выпала великая честь лечить Изуми как пациентку.
Женщина не разочаровала. Сакура ожидала от неё пренебрежительного и высокомерного отношения, и Изуми его оправдала. Она не стала дожидаться, пока Сакура представится, как это обычно делается при обращении за услугами, а начала общение с жалобы и требования.
— Я жду уже целых двадцать минут. И за всё это время ты даже не удосужилась принять душ, не так ли?
Сакура самозабвенно провела руками по своему небрежному, импровизированному хвостику. Это замечание не заслуживало ответа, но оно одновременно раздражало и нервировало её.
— Необходимо, чтобы не было шрама. Если ты не сможешь этого сделать, я отрублю твою голову, — она щёлкнула пальцем, демонстрируя слишком длинные, искусно наманикюренные ногти, отчего Сакуре захотелось спрятать свои собственные — коротко остриженные.
Моя голова?
Неудивительно, что Катаяма-сенсей была обеспокоена.
— В чём именно проблема? — Сакура не видела в этой женщине ничего плохого, кроме ужасающего отсутствия хорошего вкуса и соответствующего недостатка вежливости. К сожалению, это не поддавалось исправлению, по крайней мере, медицинскими методами.
Изуми бросила взгляд на Сакуру и, откинув голову в сторону, одной рукой откинула назад свои роскошные волосы. Она слегка сдвинулась, отчего белая вощёная бумага под ней зашуршала.
Сакура бросила быстрый взгляд на рану. Её разбудили, чтобы разобраться с оторванной мочкой уха? Медик изо всех сил старалась скрыть недоумение, которое она испытывала, за маской холодного профессионализма.
— Я могу зашить её — похоже, вы лишились куска, так что о клее не может быть и речи.
— Клей? Вы действительно используете клей? — безупречно выщипанные брови Изуми приподнялись, а на накрашенных губах, которые могли бы быть идеальной формы, если бы не слабые морщинки, образовавшиеся от дыма, появилась усмешка.
— Вообще-то это был бы лучший вариант, если ты не хочешь получить шрам, — Изуми благословенно молчала, видимо, никак не отреагировав на это заявление медицинского эксперта. — Но, как я уже сказала, это не обсуждается. Сначала мне нужно будет очистить мочку, так как она покрыта струпьями. Ваша серьга зацепилась за что-то?
— Ну конечно! Ты же не думаешь, что кто-то подошёл ко мне и укусил, правда?
Изуми дразнила её. Так и должно быть. Сакура сглотнула поднимающийся в горле гнев и заговорила сдержанным, безэмоциональным голосом, к которому прибегала, когда имела дело с трудными пациентами.
— Это моя работа — не делать предположений, а спрашивать напрямую.
— Серьги — мой фирменный знак. Странно, что ты этого не знаешь.
Потому что мир не вращается вокруг тебя, очевидно.
— Длинные, болтающиеся или большие обручи — такие, которые делают заявление.
И что же это за заявление? Что тебя можно заполучить по цене бутылки пива?
— Как давно это произошло?
Изуми пренебрежительно махнула рукой.
— Где-то вчера вечером. Я точно не знаю, когда.
— Серьёзно? — такая крупная слеза должна была ранить. Время и место должны были закрепиться в памяти Изуми.
— Я люблю веселиться, — просто ответила она. — Я не всегда помню детали.
У Сакуры возникло ощущение, что Изуми говорит правду — похоже, она не из тех, кто мучается, придумывая неправду. Это, по крайней мере, было положительным аспектом её личности. Это не отменяло того факта, что Сакура относилась к женщине, которая вовлекла Какаши в акт неверности, но это было хоть что-то, хоть какой-то отвлекающий маневр, на котором она могла сосредоточиться. Надеюсь, это удержит её от необдуманных поступков. У Сакуры уже чесались ладони от желания ударить эту женщину.
— Твой муж Юки, не так ли? — заметила Изуми, когда Сакура промокнула мочку уха дезинфицирующим раствором и взяла хирургический набор из соседнего шкафа. — Ты ужасно молода для него. Сколько тебе было, когда ты выходила замуж, двенадцать?
Ничего не говори. Просто… молчи.
Медик на мгновение отвернулась, повернув маленький табурет, на котором сидела, так, чтобы спина была обращена к пациенту, а не к её покрасневшему от гнева лицу. Она сохранит свой профессионализм. Эта женщина не стоила того, чтобы поступиться своими ценностями или этикой. Сакура ждала, когда эта стерва полностью обнажит когти. Игнорировать её было наилучшим вариантом: любая реакция привела бы к тому, что женщина набросилась бы на неё с кошачьим остервенением. Лучше оставаться на месте и надеяться, что внимание Изуми рассеется. Не стоит ставить под угрозу выполнение задания, хотя было бы очень приятно преподать урок этой уличной кошке.
Стратегия не сработала.
— Полагаю, он тебе рассказал.
Сакура уронила ватный шарик, пропитанный йодом, которым обрабатывала мочку Изуми, и с ужасом увидела, как он отскочил вниз, оставив на чистой белой блузке женщины несмываемое красно-коричневое пятно. Ей следовало бы попросить Изуми переодеться в халат, но, честно говоря, это была настолько незначительная процедура, что Сакура не сочла её необходимой. Два-три шва едва ли можно назвать хирургическим вмешательством. Сакура с презрением посмотрела на объект, над которым издевался Какаши. Она не думала, что даже эта женщина окажется настолько ненавистной, что станет рассказывать о том, чему Сакура стала свидетелем. Она надеялась, что Изуми забыла об этом, ведь она, похоже, потеряла память по крайней мере о части прошедшей ночи.
— Вчера вечером я сказала ему, что три недели, но, скорее всего, это будет ближе к пяти. Ты ведь будешь скучать по нему, правда?
— Я ужасно скучаю по Юки, когда его нет.
Значит, Изуми не говорила о минете, который она сделала Какаши. А может, она и вовсе забыла. Как бы то ни было, Сакуре от этого легче не стало. Медик взяла иглу и шов щипцами и повернулась к пациенту с улыбкой, которая, как она надеялась, выглядела извиняющейся.
— К сожалению, у меня закончилось обезболивающее, — это была не совсем правда — в её ограниченном запасе, конечно же, оставалось достаточно препаратов местного действия, чтобы обезболить мочку уха, а то и ногу или две, но Сакура решила, что Изуми не нужно об этом знать. Она этого не заслуживала, и, скорее всего, всё ещё была немного пьяна после ночной попойки. Но даже если бы это было не так, Сакура поняла, что ей всё равно. — Не хотите ли чего-нибудь перекусить, пока я буду накладывать швы? Это не займёт больше пары швов.
— Я крепче, чем кажусь. Мне плевать на боль, лишь бы шрама не осталось.
И снова Изуми не солгала. Она сжала челюсти, пока Сакура аккуратно сшивала разорванные части мочки уха, но не вскрикнула и не издала ни звука. Однако Сакура могла почти обещать шрам — мочка будет надутой и чуть меньше другой из-за отсутствующего клина плоти. Забавно, но для любого другого пациента это было бы не так. Сакура обязательно тайно применила бы чакру для регенерации недостающей плоти — такое небольшое количество телесной ткани было вполне в её силах. Пациент, будучи гражданским, наверняка не заметит ощущения притока энергии и припишет идеальный результат без шрамов мази из трав, которую медик посоветует наносить дважды в день.
Как жаль для Изуми, что она не сможет воспользоваться медицинским ниндзюцу Сакуры. Это решение было вполне оправданным: использование чакры на цели поставило бы под угрозу миссию. Она могла быть одной из тех редких гражданских, которые могут обнаружить чакру. Куноичи и без вопросов знала, что Какаши с ней согласится.
— Всё готово. Извините за блузку. Отбеливатель вам в помощь.
— Моя блузка? — Идзуми посмотрела вниз и заметила медно-коричневую полосу, идущую по диагонали спереди. — Идиотка! Ты хоть представляешь, сколько она стоит? Нет, конечно, не представляешь, — она достала из огромной кожаной сумочки, украшенной инициалами какого-то известного дизайнера, о котором Сакура, скорее всего, никогда не слышала, косметичку и осмотрела своё лицо. — Это выглядит ужасно — как будто на моём ухе сидят мухи. Прикрой его чем-нибудь. Сейчас же.
У Сакуры возникло искушение обмотать голову Изуми марлей, как это делают пациенты, перенёсшие операцию на головном мозге, поскольку это соответствовало бы ипохондрии Изуми, но вместо этого она остановилась на небольшой повязке телесного цвета, которую используют при порезах бумагой.
— Меняйте её ежедневно и не позволяйте швам намокать в течение нескольких дней, — она холодно посмотрела на своего пациента. — И никаких серёжек. Конечно, вам нужно будет заново проколоть мочку, но не раньше чем через четыре месяца, — это было чересчур, но, опять же, Изуми не нужно было этого знать. К тому же, если все пойдёт по плану, через четыре месяца Идзуми уже не будет в живых.
Женщина спрыгнула с обтянутого кожей смотрового стола, слегка покачиваясь на нелепо высоких каблуках, и предоставила Сакуре возможность получше разглядеть её наряд. Изуми напоминала женщину, отчаянно цепляющуюся за свою молодость, которая решила перенять привычки и одежду женщин намного моложе её. Она была очень жалкой, тем более что, судя по всему, совершенно не осознавала, какой образ вызывает.
Сакура крепко обняла себя за плечи, когда самая отвратительная женщина, с которой она сталкивалась за последнее время, покинула её смотровую. Она должна была чувствовать удовлетворение от того, что отказала Изуми в обезболивающих и лучшем уходе за пациентом — месть должна быть сладкой. Сакура, конечно же, чувствовала это каждый раз, когда била Наруто по большей половине Конохи в отместку за бездушные и глупые высказывания, которые вылетали из его уст. И если кто и заслуживал возмездия, так это Изуми. Но действия Сакуры ничуть не смягчили пронизывающего её чувства разочарования. Может быть, потому, что её действия по отношению к Идзуми были скрытными. Каждый раз, когда Сакура мстила кому-то, она всегда говорила об этом открыто. А может, дело было в том, что она нападала не на того человека.
Медик в раздражении пнула шкаф, оставив небольшую вмятину на его металлической дверце. В этом был виноват Какаши, а не Изуми. Если бы они с Сакурой поженились, то прелюбодеем был бы признан он, а не Изуми. Эту женщину, суку, которой она была, можно было бы назвать просто «другой женщиной». Она, конечно, была пособницей, может быть, даже подстрекательницей, но не она нарушила обещание. Это Какаши, а не Изуми, совершил измену. Сакуре следовало бы поговорить с ним, выплеснуть на него всю душу, дать понять, что она чувствует по поводу этого предательства. Если он и заслуживал её гнева, то только сейчас. Но поздно вечером, насквозь промокнув подушку, она решила не делать этого. Сакура по-прежнему была уверена, что это правильное решение. Она должна быть профессионалом и ставить миссию на первое место. Иначе поступать было бессмысленно. Даже если бы ей удалось добиться извинений от Какаши, это было бы бессмысленно. Он всё равно уехал бы в Воду с этой ужасной женщиной на пять недель или даже больше. Если он изменил своей напарнице здесь, в деревне, спустя всего несколько часов после обещания хранить верность, то наверняка это повторится снова. Так какой смысл обсуждать это?
Сакура вошла в приёмную и вызвала первого за день пациента. Хотя было ещё довольно рано, комната была полна. Ей предстоял очень длинный день. Но это была хорошая новость: по крайней мере, сегодня ей не придётся беспокоиться о том, как провести время с Какаши.
***
— Чувствуешь себя лучше? — Какаши провёл прохладной рукой по лбу сына и усмехнулся в ответ на обнадёживающую улыбку Цуки. — Живот болит. Мамы всё ещё нет? — Работает. Я могу передать сообщение, если хочешь. Хочешь пить? — Нет. Думаю, меня снова стошнит. Какаши посмотрел на газетный след, который вёл от кровати Цуки к двери и по коридору в ванную. В то утро он несколько раз менял их местами, пока Цуки снова не улёгся спать. — Если думаешь, что не справишься, используй это, — копирующий ниндзя протянул корзину для мусора, которую он поставил у кровати. — Так всегда делали мои родители. — Это отвратительно, папа. — Да. Наверное, это так. Но ведь и газеты тоже. — Хм… — Да? — Я умираю? Какаши хихикнул. — Нет. Конечно, нет. Тебе уже лучше — разве не видно? Цуки пожал плечами, своим лаконичным поведением напомнив Какаши его самого в детстве. — С чего бы тебе так думать? Цуки на мгновение замолчал, видимо, пылинки, витающие над его кроватью, были более интересной темой, чем их текущий разговор. Наконец он заговорил, и на его лице отразились и замешательство, и нежелание. — Мама плакала прошлой ночью. Очень долго. Она старалась не шуметь, но я видел, что её трясёт. И время от времени она задыхалась. — Ах… — значит, её слезы были вызваны не усталостью и не одним из романтических романов, которые она предпочитала в редких случаях, когда у неё было время почитать для удовольствия. Нет, если бы она рыдала. — С чего бы ей быть такой грустной? Не думаю, что я сделала что-то плохое. Правда? — Нет. Нет, Цуки. Думаю, нам нужно поговорить с ней. — Да, — его сын улыбнулся, и внезапная вспышка озарила маленькую комнату, словно полуденное солнце, пробившееся сквозь рассеивающиеся дождевые тучи. — Я рад, что не умираю. Почитаешь мне? Какаши кивнул, радуясь, что сын уже давно перестал читать нелепые книжки с картинками, в которых фигурируют плюшевые антропоморфные медведи и прочие слащавые творения. — И что бы ты хотел, чтобы я почитал? — Ну, я хотел спросить, не мог бы ты почитать мне «Книгу пяти колец». Я… я действительно не понимаю её. И я уже пять раз её читал! — Конечно. Сейчас вернусь, — Какаши быстро вернулся и принёс Цуки стакан тёплой воды и тарелку с крекерами, а затем втащил в комнату потёртое кресло большого размера. Найдя книгу, он устроился в кресле и приветственно похлопал себя по коленям. — Не хочешь присесть со мной? Цуки с готовностью забрался в кресло и, прижавшись к старшему ниндзя, набросил на себя одеяло с обтрёпанными краями. — Можешь начать с первой главы? Не думаю, что предисловие так уж важно. Какаши усмехнулся. — Они почти никогда не важны. А вот вступление — да. В нём говорится о том, каким был мир, когда была написана эта книга. — Твой дед написал её? — Верно, до основания Конохи. Вся власть принадлежала даймё, а отдельные кланы ниндзя выполняли их приказы. Когда кланы Сенджу и Учиха объединились, баланс сил изменился. Мой дед был наёмником и неплохо владел мечом. Но по мере того как Коноха набирала силу, она искала семьи, которые могли бы присоединиться к деревне, даже те, кто не имел кровного родства. Так в деревне появилась семья моей матери. — Тебе повезло! Мама немного рассказывала мне о Харуно, но они всегда были торговцами. Она — первый шиноби в семье! А семья моего отца… — Цуки нахмурил брови. — Мама никогда не рассказывала мне о них, хотя бабушка и дедушка, конечно, замечательные, — они тоже не были ниндзя. Я бы хотел быть из сильной семьи шиноби, как твоя. Иногда… — Хм? — Цуки был очень разговорчива для такого болезненного ребёнка. Копирующий ниндзя переложил маленького мальчика к себе на колени, прижав его к себе. — Иногда мне хочется, чтобы ты был моим отцом, — его голос был настолько тихим, что его едва можно было расслышать. Тем не менее Какаши услышал и не знал, что ответить. Говорить правду Сакуре было бы нечестно, а Цуки — лгать, если только он в конце концов узнает правду, как обещала его мать. Какаши решил, что лучше проигнорировать замечание сына, хотя ему было больно это делать. Какаши начал читать вслух, делая паузы всякий раз, когда замечал на лице сына выражение замешательства. — Я не понимаю. Как связано то, что ты лидер, с тем, что ты плотник? Я не понимаю, какое отношение это имеет к шиноби, — брови Цуки сошлись, выражая его разочарование. — Когда-нибудь у тебя будет свой отряд, возможно, раньше, чем ты думаешь. Но даже если ты не будешь командиром, ты сможешь руководить, находясь на своём месте. — И что это значит? Какаши улыбнулся. — А как ты думаешь, что это значит? — Быть главным и отдавать приказы. Но командует только один человек, так как же ты можешь руководить, если ты им не являешься? — Раньше я тоже так думал — что только лидер ведёт за собой. Я думал, что быть лидером — это то же самое, что быть начальником и указывать людям, что делать. Я ожидал, что меня будут уважать только из-за титула. Но быть лидером — это не значит отдавать приказы. — Нет? — Прочти мне эту часть, — он указал на отрывок в тонком томе. — Бригадир плотников распределяет работу между своими людьми в соответствии с их способностями. Те, у кого способности поменьше, укладывают балки пола, а те, у кого побольше, вырезают клинья. Цуки ненадолго задумался, и на его лице появилось выражение глубокой сосредоточенности, не похожее на то, которое Какаши неоднократно видел на лице Наруто. Однако это выражение не продержалось так долго, как у джинчуурики. — Я понял. Если ты лидер, ты расставляешь своих людей, исходя из их сильных и слабых сторон. — А что, если ты не главный? Цуки, казалось, был в замешательстве. — Ты можешь руководить, зная свои сильные и слабые стороны. Так какие у тебя? — Мои? — глаза мальчика расширились. — Я быстрый, и у меня много энергии. — А ты быстро соображаешь. Как и твоя мать, ты прекрасно контролируешь чакру. А твои слабые стороны? — Я никогда об этом не задумывался. Наверное… неопытность? — Это, и ты невысокого роста. Физически это помеха. Но я заметил, что ты придумал, как с этим справиться. — И я дальтоник. — Это может привести к проблемам с поиском добычи — их камуфляж улучшается. И как же ты с этим справляешься? — Я ищу крошечные движения листьев вокруг них. Какие у тебя слабые места? — У меня их много. Мой глаз Шаринган истощает мою чакру, когда он открыт, и это дезориентирует меня, когда я использую его и другой глаз одновременно. В результате у меня плохое восприятие глубины. — У нас обоих проблемы с глазами! Мы с тобой как близнецы, знаешь ли. Как ты справляешься со своей проблемой? — Я использую сигнатуры чакры. Интенсивность чакр экспоненциально уменьшается с расстоянием, поэтому легко определить, насколько далеко находится человек. Сложность в том, чтобы отделить фоновый шум от других животных. — О. Уверен, мне это тоже пригодится. — Когда мы вернёмся в Коноху, я тебя научу. — Мы скоро вернёмся домой? — Да, наконец-то. У меня есть ещё одна поездка, а потом мы отправимся обратно. Следующие слова Цуки прозвучали мрачно. — Но это значит… — Что? — Мы не будем жить вместе, верно? Если только… — на его лице появилось серьёзное выражение. — Вы с мамой любите друг друга? Какаши не говорил об этом с Сакурой. Он понятия не имел, как она хочет объяснить сыну их отношения. — Эм… — это все, что он смог вымолвить в ответ. — Ну, правда? — по тону Цуки было понятно, что это не вопрос, а наблюдение. — Так что, возможно, мы будем жить все вместе? — Может быть. Это зависит от твоей мамы. Настроение Цуки заметно улучшилось. По его мнению, вопрос был решён. В редкой, соответствующей возрасту манере он резко сменил тему: — Почему первое кольцо — «Земля»? Оно самое важное? Почему эта книга вообще о кольцах? — Миямото использовал пять элементов в качестве метафоры. Характеристики каждого из них описывают аспекты кендо и других воинских искусств. Знаешь, чем отличаются эти пять элементов? — Ну, каждый из них слаб и силён, в зависимости от того, против какой стихии он выступает: Вода, Огонь, Ветер, Молния, Земля, и они уравновешивают друг друга в циклическом порядке. — Точное объяснение. — Интересно, к какой стихии отношусь я? — Земля, я бы предположил. Как твоя мама. — Я бы хотел быть молнией, как ты. — Мы проведём тест, когда вернёмся в Коноху. Ты можешь быть двух разных типов. И нам пора начать обучать тебя, как использовать твои способности, какими бы они ни были. — Может, покажешь? — Что показать? — Молниеносное дзюцу. Что-то большое! — А. Райкири, ты имеешь в виду. — Да, райкири! — Наверное, не стоит делать это в помещении. Может начаться пожар. — Пожалуйста? Я же не могу выйти на улицу, правда? — щенячье выражение лица Цуки покорило Какаши. Возможно, мальчишку обучала стая, раз он так ловко управляется с этим предметом. Копирующий ниндзя снял мальчика со своих коленей и указал на другой конец комнаты. — Тебе нужно отойти. Его сын с восторженным вниманием наблюдал, как Какаши отодвигает неаккуратную мебель и накладывает печати, необходимые для начала накопления чакры в руках. Комната с мрачными стенами засветилась голубым светом, вокруг него заискрилось электричество, и светящийся шар плазмы обрёл форму. Проклятье, этот парень был наблюдателен. — Не пытайся повторить это самостоятельно, — Какаши предупреждающе поднял бровь, когда из пульсирующей сферы, которую он держал в руке, раздался звук тысячи щебечущих птиц. — Точно, папа, — крикнул сын в ответ. — Конечно, нет! — выражение благоговения и почтения на лице сына вызвало в Какаши чувство гордости, которое медленно омывало его, как первые мгновения тёплого летнего дождя. Как он только мог поверить, что не хочет иметь детей? Дверь захлопнулась, и Какаши тут же завершил дзюцу, одним плавным движением уничтожив шар электричества. — Кажется, тебе уже лучше. Какаши с облегчением улыбнулся. Видимо, Сакура не услышала стаю птиц, временно поселившуюся в квартире. — Мама! Я скучал! — Цуки бросился к матери и обнял её колени, искренне и очень крепко. — Здесь так странно пахнет. — А разве не должно? Это же больничная палата. — Как озон. Так пахнет после хорошей грозы. Какаши беспечно пожал плечами. Он не сомневался, что Сакура не обрадуется, узнав, что он демонстрирует дзюцу класса А их сыну, тем более в помещении. — Ты выглядишь усталой. Почему бы тебе не прилечь ненадолго? Я позабочусь об ужине, — тёмные круги под глазами Сакуры настораживали. Должно быть, Катаяма-сенсей изнуряет её. Медик улыбнулась ему полусерьёзно. — Я не могу. Ты завтра уезжаешь, я слышала. Мне нужно закончить с ядом до вашего отъезда. Это займёт всего несколько часов. Я только перекушу и вернусь вниз. — Хорошо, — он на время забыл о массовом убийстве, которое намеревался совершить. Или, возможно, его подсознание намеренно заблокировало его мысли. Даже если это было во благо — во благо Конохи и всех стран, великих и малых, — Какаши не нравилась мысль о том, что ему придётся лишить жизни стольких людей. Даже жизни виновных имели ценность. — Ты покажешь мне, как им пользоваться, прежде чем я уйду? — Я могу рассказать тебе прямо сейчас, — Сакура плюхнулась в мягкое кресло и потёрла ноги. — Он бесцветный и безвкусный — его можно подмешать в графины с водой или в ёмкости с сакэ, где бы ни собралась группа. Я разложу его для тебя — используй одну или две таблетки на литр. Даже небольшое количество смертельно опасно. Хорошая новость — они подумают, что у них пищевое отравление клостридией, и обвинят во всём поставщика. — Это то, что у меня? — полюбопытствовал Цуки. — Нет, дорогой. У тебя что-то лёгкое — сальмонелла, вероятно. Клостридии гораздо хуже. — Значит, их рвёт до смерти? — Какаши представил себе конференц-зал отеля, полный согнувшихся в агонии руководителей, забрызгивающих своей бедой ковёр с цветочным узором. — Поначалу их будет рвать. Но конвульсии и паралич дыхания убьют их. — Звучит опасно. И болезненно. — Так и есть. Забавно думать, что такое красивое растение… — Какое растение? — Розариум. Его семена смертельно опасны и очень привлекательны — красные и чёрные, как божьи коровки. Я модифицировала токсин. Он не будет действовать, пока не смешается с кислотой желудка. Так что, если ты попадёшь на кожу, тщательно вымойся, и всё будет в порядке. Разумеется, до этого момента не прикасайся ко рту. А ещё лучше — надень перчатки. Я упакую их для тебя. — Да, мэм. Сакура опустила бровь в ответ на его лёгкую насмешку. — Ты бы предпочёл, чтобы я тебе не говорила? — она не дала ему шанса ответить. — У тебя будет пара часов, прежде чем у них начнутся симптомы, и они не умрут в течение нескольких дней — достаточно времени, чтобы успеть сбежать. Что ж, я лучше займусь этим. Цуки, ты будешь в порядке, пока меня не будет? — Конечно. Мне будет весело с папой. Мам, как думаешь, когда мы вернёмся в Коноху, он сможет переехать к нам? Какаши смотрел, как Сакура краснеет. Он бы показал своё веселье, если бы не вероятность того, что она подумает, что он подговорил Цуки. Сакура дважды моргнула, прежде чем заговорить. — Мы поговорим об этом, когда вернётся сенсей, хорошо? — Хорошо! Он может занять мою комнату, если это что-то изменит. — Я сказал «потом», Цуки. Псевдоневинная улыбка сына в ответ на это предупреждение напомнила Какаши ту, которую он сам выработал много лет назад. Поговорка «Как отец, так и сын» оказалась более верной, чем он предполагал. *** Очистка и упаковка токсина заняла больше времени, чем Сакура ожидала, из-за мер предосторожности. Она всегда была осторожна при работе с химикатами, но сейчас, когда она была беременна, никакие ухищрения были недопустимы. Тем не менее она была довольна результатом. В крошечную металлическую коробочку поместилось достаточно яда, чтобы убить тысячу человек, даже несмотря на то, что она добавила связующие вещества и наполнители, чтобы таблетки были достаточно удобного размера. Катаяма-сэнсэй, как обычно, была полезна и безвозмездно предоставила свою кладовую, когда Сакура объяснила ей своё желание составить новое средство от головной боли. Теперь медик убрала все следы своей работы, используя крепкий раствор отбеливателя, чтобы сделать любые следы состава безвредными. Не хотелось, чтобы старший целитель случайно ввёл лекарство или случайно проглотил его. Сакура поднялась наверх, в тихую квартиру. Она слышала, как Цуки подпрыгивал несколько часов назад, но сейчас он, скорее всего, спал, учитывая поздний час. Однако через дверь в спальню пробивался тусклый свет, заставивший Сакуру вздохнуть. Какаши ждал её, но, судя по тому, что он ждал её, у него были другие планы. — Тебе пора спать. Завтра важный день, — упреждающе заявила она, входя в комнату и направляясь к бюро, избегая встречаться взглядом с копирующим ниндзя. К счастью, он читал книгу. Она порылась в своей одежде, пока не нашла камзол и пару облегающих шорт, которые она часто надевала под юбки. — Я на минутку, — сказала она, оправдываясь. — Почему такая стеснительная? — спросил Какаши, в его голосе слышалось любопытство. — Мне нужно принять душ. Я потная и грязная, вот и всё. Я даже не мылась сегодня утром. — Не задерживайся, — он похлопал по месту рядом с собой, заставив Сакуру обратить внимание на его голую грудь. Под одеялами он наверняка был голым. Сакура приняла душ, пока вода не остыла, медленно вытерлась полотенцем, высушила волосы и оделась, после чего вернулась в комнату. — Присоединишься ко мне? Она осторожно присела на изножье кровати, опираясь одной рукой о её аляповатую виниловую изножью, а другой массируя лодыжки. — Я устала, Какаши. Измотана, правда. — Ты слишком сильно давишь на себя. Ты меня беспокоишь. — Миссия превыше всего, верно? — она слишком устала, чтобы сгладить грубые нотки сарказма в своём голосе. — Я не согласен. На первом месте команда. Если команда не здорова, миссия не будет успешной. — Верно. Ну, я здорова, просто мне нужно хорошенько выспаться. Так что если ты в настроении, может, подождать? — Кто сказал, что ты должна делать какую-то работу? Просто ляг и расслабься. — Я не… подожди минутку. Посмотри на свою татуировку. Какаши повернул шею, чтобы получше рассмотреть бицепс. — Она немного потускнела, да? Сакура в мгновение ока оказалась рядом с ним, схватив его за руку, чтобы осмотреть татуировку. — Сейчас вернусь, — она взяла с комода маркер и принялась за работу над его рукой, повторяя линии василькового цвета, который она нарисовала, чтобы скрыть его отличительный знак АНБУ. — Сколько времени прошло с тех пор, как я делала это в последний раз? — Наверное, месяц. Сакура нахмурилась, начав применять чакру. — Я лучше покажу тебе, как это делается, ведь тебя не будет как минимум пять недель. — Пять? Где ты это услышала? — От Изуми, — ответила она, вдавливая в руку Какаши прохладную зелёную энергию и регулируя её интенсивность, пока пигмент не начал проступать сквозь верхний слой кожи. — Изуми? — Она сегодня заходила в клинику. У неё было порвано ухо. Она не могла вспомнить, как она это сделала, — она с надеждой посмотрела на Какаши. Сейчас у него была прекрасная возможность признаться. — Ну, это неудивительно, учитывая, какие дурацкие серьги она носит. Наверное, она упала пьяная, — Сакура не могла не заметить, как на его лице отразилось отвращение. — Ты считаешь её безвкусной? — А как иначе? Она… отвратительна, вообще-то. — Понятно. Но это не мешает тебе принимать от неё сексуальные услуги, не так ли? — Ты чувствуешь движение чакры? — Конечно. — Можешь сказать, насколько глубоко она вошла? Очень важно, чтобы пигмент не попал в слой дермы, иначе татуировка будет постоянной. Полагаю, ты этого не хочешь. — Я не могу сказать точно. — Трудно определить глубину на собственном теле. Вот, — Сакура передала ему ручку, когда убедилась, что татуировка расположена приемлемо. — Нарисуй на мне след и попробуй сам. Я проведу тебя через весь процесс. — Где? — Там, где будет трудно увидеть. И не рисуй ничего извращённого, — последние слова она почти прорычала. Он принялся за работу над её спиной, хмыкая, пока рисовал то, что казалось несколькими загогулинами. — Это не обязательно должно быть произведением искусства. — Я закончил. — Ты ведь умеешь генерировать целительную чакру, верно? Сделай небольшое количество и следи за тем, какое сопротивление ты почувствуешь, когда она войдёт в мою плоть. Эпидермис состоит из разных типов клеток. Каждый новый слой клеток будет ощущаться по-разному. Спускайся на три слоя вниз, в базальный слой, — она не шевелилась, чувствуя, как импульс концентрированной энергии входит в её плоть. — Это второй слой — ты почувствовал там разрыв? Какаши хмыкнул в знак согласия. Отсутствие внятного ответа было неудивительно: чтобы так точно перемещать чакру, требовалась большая концентрация. — А вот и третье. Когда будешь готов, можешь попробовать переместить большее количество пигмента. Она расслабилась, пока он работал над её спиной, медленно вдавливая чернила в эпидермальный слой кожи. — Хорошая работа, — сказала она, когда он закончил, ловко отстраняясь от пальцев, переместившихся с её лопаток на грудь. — Пойду проверю Цуки. — С ним всё в порядке, Сакура. — Я знаю. Просто… — Я понимаю. — Не жди меня, хорошо? Сакура не заметила обиженного выражения, промелькнувшего на его лице, но решила, что это не имеет значения, если она хочет забыть его. Она быстро вышла из комнаты, желая избежать грозящей ей конфронтации. Разговор с ним ни к чему хорошему не приведёт. Ему была предоставлена возможность рассказать ей правду, а он ловко уклонился от этого. Видимо, он решил, что то, чего она не знает, не может причинить ей вреда. Но он ошибался по обоим пунктам: она знала, и ей было ужасно больно. *** Конечно, он собирался дождаться её. Сакура, должно быть, заблуждается, если думает, что он уедет на пять недель, не попрощавшись с ней как следует. Он думал о ней весь день, представляя себе, как она прижимается к его коже, как чувствует её вкус и тёплое, успокаивающее ощущение, когда его окружает её плоть. Но это было ещё не все. Он хотел доставить ей удовольствие, и не только физическое. Он хотел приготовить для неё ужин — настолько изысканный, насколько это было возможно, учитывая скудные запасы кухонных шкафов. И он хотел развлечь её, чтобы убрать грустную полуулыбку, которую она носила с вечера. Что бы ни было не так, он хотел это исправить. Он дал ей час, а затем отправился за ней. Какаши обнаружил её крепко спящей, свернувшись калачиком в мягком кресле, которое он притащил в комнату Цуки, укрыв её тонким одеялом. Её лицо снова было мокрым, но спокойным, так как сон освободил её от всего, что её мучило. Он осторожно взял её на руки, как только мог. Ему не нужно было её будить: достаточно было просто взять её на руки. Он уложил её в кровать, притянув к себе так, что она прижалась к нему, как ложка к ложке. Она не шелохнулась ни тогда, когда он нёс её, ни сейчас, когда он тихо произнёс её имя. Он гладил её волосы, наслаждаясь их шелковистой текстурой, и не мог удержаться от того, чтобы не провести губами по её шее. Она отреагировала, несмотря на глубокий сон, но на чисто бессознательном уровне. Какаши погладил тонкую бретельку её камзола и кружевную отделку, украшающую его края. Забавно, что на ней не было его одежды. С тех пор как они начали миссию, он ни разу не видел, чтобы она спала в чём-то хоть отдалённо женственном. Что-то определённо было не так. — Я причинил тебе боль, Сакура? Почему ты не хочешь поговорить? Что я сделал? Конечно же, она не ответила. Она спала слишком крепким сном, и глубокая дремота свидетельствовала о её истощении. Копирующий ниндзя криво усмехнулся, вспомнив о татуировке, которую он сделал на ней несколько часов назад. Наверняка она рассмеётся, когда увидит нарисованный им смайлик в стиле Какаши, с полумесяцем и полностью прорезанным глазом. Он расположил рисунок так далеко от её спины, что ей понадобилось бы зеркало, чтобы увидеть его. Учитывая её усталость, можно было предположить, что она забудет урок рисования, который преподали ей этим вечером. Он надеялся, она удивится, когда вспомнит, что это нарисовал он, или когда Цуки укажет ей на это. Надеялся, что будет думать о нём с нежностью и тоской, как он наверняка думает о ней. Она любила его — он был уверен в этом так же, как и в своей любви к ней. Так почему же у него было непоколебимое, тонущее чувство, что он теряет её? Может быть, это побочный продукт первой любви — неуверенность в себе, порождающая чувство, что все это не может продолжаться долго. Однако он так не думал. Его неуверенность была основана на реальности, а не на собственных опасениях. Было очевидно, что Сакура несчастлива. Какаши прижал руку к нижней части лопатки Сакуры, впуская в её кожу мельчайшие следы чакры. Он был осторожен, тщательно отмечая каждую гранулу пигмента, которую он поместил ранее. Подхватив каждую из них, он осторожно перенёс их на слой кожи чуть ниже. Теперь у неё было постоянное напоминание о его чувствах к ней. Какаши перевернулся на спину и попытался уснуть, но сладкая ласка бессознательного состояния никак не наступала. Причина была очевидна — ему нужно было поговорить с Сакурой. Но он чувствовал, что она встанет с постели и отправится на работу задолго до его пробуждения, возможно, ещё до восхода солнца. За последние два дня он почти не видел её. Он повернулся лицом к ней в комнате, тускло освещённой звёздной ночью. По крайней мере, дождь прекратился. Чёрное небо предыдущих дождливых ночей исчезло. Она мирно спала, и, скорее всего, без сновидений, хотя на её лице было немного потерянное выражение. Какаши недоумевал, что на неё так повлияло. Он привык к сердитой Сакуре, злобной Сакуре, а совсем недавно — к счастливой и жизнерадостной Сакуре. Он никогда не видел её опустошённой, тусклой. Именно такой она выглядела сейчас — словно то, чем она дорожила, превратилось в пепел. Он хотел поцеловать её, притянуть к себе и всё исправить, взять то, что причиняло ей страдания, и раздавить, убить, расчленить, если потребуется. Но было бы нечестно будить того, кто так явно нуждается в отдыхе. Он стал гладить её волосы, позволяя шелковистым лентам скользить сквозь его пальцы, как ткань из тончайшего атласа. Она была так прекрасна, когда спала. Да она всегда была прекрасна, когда стояла перед ним обнажённая, сокрушая камень в десять раз больше себя, или держала на руках их прекрасного ребёнка. Какаши провёл пальцем по её приоткрытым губам, наслаждаясь их мягкостью. Он бы все отдал за этот поцелуй, даже если бы она не ответила на него. — Какаши? — глаза, потемневшие от малахитовой темноты комнаты, мерцали, открываясь, чтобы соединиться с его искусственными голубыми глазами. — Что случилось? — Сакура сидела, озабоченно нахмурив брови. Её мысли явно были заняты Цуки. — Ничего. Я не хотел тебя будить. — Ммм… — она снова откинулась на спинку стула, натянув верхнюю простыню, чтобы укрыться ею, и облокотилась на подушку, которую прижимала к груди, как суррогатного любовника. — Сакура. — Что? — её глаза снова открылись, на этот раз для того, чтобы заглянуть в его глаза ещё глубже. — Уже поздно, не так ли? Завтра у тебя длинный день. Тебе нужно поспать, — она зевнула и начала отползать от него, но он остановил её движение твёрдой рукой. — Скажи мне, что не так. — Что случилось? Ничего не случилось. — Ты плакала. — Нет, не плакала. — Во сне. Уже два раза. — Я не могу контролировать свои сны. А ты можешь? Какаши решил, что сейчас не время говорить о люцидных снах, и уклонился от ответа. — Что тебе снилось? — спросил он вместо этого. — Только что? Мне вообще ничего не снилось. Какаши вздохнул. Разговор с Сакурой казался бесполезным занятием. Она не хотела говорить ему о том, что её беспокоит. Он чувствовал толстую стену из битого стекла, которую она возвела вокруг себя. — Дело не только в том, что ты спишь. Ты несчастлива и тогда, когда бодрствуешь, — он сделал паузу. — Так скажи мне. Это ведь что-то, что я сделал, не так ли? Что я сделал? — Ты ничего не сделал, — Сакура осторожно убрала руку Какаши со своего плеча и отвернулась от него, прихватив с собой термоодеяло и верхнюю простыню. — Это так важно, что мы должны поговорить об этом прямо сейчас? — Да, — решительно ответил он. Куноичи разочарованно хмыкнула, и Какаши почти слышал, как она закатила глаза. — Если хочешь знать, иногда это случается за неделю до месячных. Я становлюсь… грустной без причины. Это предменструальный синдром. Удовлетворён? Хочешь узнать о других моих телесных функциях? — Хм. — Спокойной ночи. Следующие пять минут оба молчали. Какаши внимательно прислушивался к дыханию Сакуры. Она регулировала его так, чтобы казалось, будто она уже заснула, но это было не слишком убедительно. Каждый вдох был слишком глубоким, а время — неправильным. Последние несколько часов он прислушивался к Сакуре, когда ворочался и дёргался: он знал, как звучит спящая Сакура. Её дыхание должно сопровождаться лёгким, не раздражающим храпом, хотя она, наверное, очень удивилась бы, узнав об этом. — Я тебе не верю, знаешь ли, — тихо сказал он, сделав пробный выстрел в темноту. — Что бы я ни сделал, мне жаль. — Если бы ты что-то сделал, ты бы знал, что именно, не так ли? Он заметил, что её голос был холодным и безэмоциональным. — Да… — медленно произнёс он. Что-то в её логике было искажено, хотя на первый взгляд всё было в порядке. — Тогда не беспокойся об этом. Очевидно, что все в порядке. — Докажи это. Она снова перевернулась и с любопытством посмотрела на него. — Как? — Поцелуй меня. — Ты заснёшь, если я это сделаю? — Да. Она наклонилась к нему и подарила ему целомудренный поцелуй, который она могла бы подарить Цуки, прежде чем отправить мальчика спать. — Спокойной ночи, — сказала она, закончив. — Не так быстро. Моя очередь, — он притянул Сакуру к себе, обхватил её руками и стал искать её губы своими. Боже, он хотел её, даже если она была измотана. Скорее всего, это была их последняя возможность заняться любовью до его отъезда. И будь он проклят, если не воспользуется ею по максимуму. Она сопротивлялась несколько секунд, прежде чем подчиниться настоятельной силе его поцелуя, бормоча что-то нечленораздельное, но он вряд ли её слушал. Он был неумолим, полностью передавая ей и свои потребности, и своё желание. Наконец она присоединилась к нему, её губы разошлись, когда он приник к ним в знак мольбы, а руки запутались в его непокорных волосах. — Нам нужно поспать, — сказала она, но её голос был полусерьёзным, а действия опровергали эти слова. Она тихонько застонала, когда он просунул руку под камзол и стал дразнить её грудь, пока соски не стали напряжёнными и сверхчувствительными. И она не стала возражать, когда он медленно снял с неё облегающие шорты. Она присоединилась к нему, стягивая с него шорты, пока он не остался голым, а затем сняла последнюю одежду с себя. Он оказался в ней в одно мгновение, и все притворство прелюдии было отброшено, когда она подняла бедра навстречу его бёдрам и зарылась в них. За прошедшие недели он прекрасно изучил все тонкости и нюансы её тела и теперь применял эти знания на практике, с лёгкостью выполняя репертуар толчков и ласк, которые доводили её до исступления. Она выкрикивала его имя, грубо хватая его за задницу, чтобы заставить его проникнуть в неё ещё глубже, а потом кончила, неистово и многократно, в стремительном порыве освобождения. Эту картину надо запомнить, подумал Какаши, жалея, что не догадался снять свои вечные контактные линзы, чтобы его Шаринган мог выполнять одну из своих более утилитарных задач. Он никогда не видел, чтобы она так бурно реагировала на происходящее и проявляла такие безудержные эмоции. Он ловко перевернул их так, чтобы она оказалась выше, и самодовольно улыбнулся, когда она продолжила двигаться против него. Пик был достигнут, но, похоже, она не была удовлетворена. Она толкалась и билась о него, а он объективно наблюдал за происходящим, словно вуайерист, подсматривающий за самыми интимными моментами случайной пары. Её упругие груди покачивались, когда она прижималась к нему, а волосы двигались ритмичными волнами, словно высокая трава, гнущаяся под порывами штормового ветра. Но он не мог не отреагировать, когда она напряглась и стала ещё более влажной, её тело снова подало сигнал о своём намерении достичь кульминации. На этот раз он не стал сдерживаться, а позволил себе в полной мере испытать те ощущения, которые вызывало в нём её тело. Он подстроился под неё, но, потерявшись в переполнявших его ощущениях, не заметил, как её крики страсти перешли в горестное рыдание. И только вернувшись в себя, он увидел, что слезы мокнут на её лице, как капли дождя на оконном стекле, и медленно сходятся в дорожку, окрашивая её щеки в следы печали. — Сакура… — Просто обними меня. Пожалуйста. И он обнял её, поглаживая по спине, пока она трепетала на его руках с прерывистым дыханием. — Выходи за меня замуж, — возможно, она не услышала его, так как ничего не ответила, и он попросил её снова. — Тебе необязательно отвечать сейчас. Я все сделаю как надо, когда вернусь, обещаю. Кольцо, цветы, романтический ужин, всё. Всё, что ты захочешь. Я смету тебя с ног. Только пообещай, что будешь ждать меня. Он не знал, зачем добавил это. Возможно, это снова была его неуверенность в себе. Но что он знал точно, так это то, что она должна быть у него. Ему нужно провести с ней остаток жизни, и он не позволит ничему — абсолютно ничему — встать на его пути.
