Цена свободы

Самая простая девчонка Никому нет дела до её проблем Её не позовут на тусовку Она уже привыкла за столько лет

      В ноябре почти в девять вечера была такая темнотища — хоть глаз выколи. Уличные фонари работали с переменным успехом. Как только ты отходишь от главных улиц, всегда идеально вылизанных (для кого?), тут же сталкиваешься с подобными вот проблемами.       Так, в том году Николь по пути домой, не заметив в темноте ямку на дороге, свалилась на землю и запачкала пальто. Оно тогда было практически новое — до того дня она носила его чуть больше месяца. Обидно было до слёз. И ладно бы она просто ударилась или испачкала одежду: куда хуже было знать, что дома ее не пожалеют, а добавят сверху за то, что вещь испортила. А потом еще и за то, что пришлось тратить время на чистку.       Теперь же, вспоминая о том дурацком дне, она старалась быть особенно внимательной. Получалось, откровенно говоря, хреново — мыслями Ника осталась в уютной квартире на четвертом этаже старенькой панельки.       Как так получалось, она сама понять не могла, но факт оставался фактом — дома у Кисы она чувствовала себя спокойно. Ну, насколько вообще могла, пребывая в перманентном напряжении двадцать четыре часа в сутки. Сам Ваня не вытворял ничего, что могло бы ее отпугнуть или смутить, а его мать так вообще казалась ей кем-то вроде ангела, если уж совсем честно.       Ника знала эту женщину всего несколько дней, разговаривала с ней от силы час за две встречи, но та уже смогла расположить Романову к себе. Она, казалось, искренне интересовалась, спрашивая, как у Ники дела в школе или чем она занимается помимо учёбы. Отвечать ей было легко, а привирать, чтобы выставить себя в свете получше, совсем не хотелось. Даже жалко было оттуда уходить — дома Нику ждали только четыре стены собственной комнаты и вежливые, но не слишком искренние вопросы, да придирки «из лучших побуждений».       Громкая музыка в наушниках отрезала от внешнего мира. Вынырнуть из мыслей, заполонивших голову, становилось все сложнее. Даже на тексте песен не сосредоточиться: перемешанные треки попадались исключительно на английском, отчего из всего смысла Николь выхватывала только некоторые моменты.       Так она и подошла к дому. Рассеянно покопалась в рюкзаке в поисках ключей, медленно, растягивая момент прихода домой, поднялась по лестнице. Остановилась даже у двери, прислонившись к стене, чтобы дослушать припев очередной песни.       Романова медленно провернула ключ в замке, осторожно потянула за ручку. Постаралась зайти как можно тише, переступив пару скрипучих досок ламината у порога. Она понимала, что родители все равно поймут, что дочь пришла домой, но в этот раз почему-то хотелось оттянуть момент встречи как можно больше. Как будто разговор порушит это странное настроение, не отпускавшее ее все то время, что она была на улице.       И у нее, кажется, даже получилось. Никто не звал ее по имени из глубины квартиры, никто не выходил в прихожую. Облегчённо вздохнув, Николь быстро стянула с себя куртку, после чего присела, чтобы расстегнуть ботинки. Почему-то в голове крутились слова, сказанные Кисой перед самым её уходом: «И ты это, давай там не паникуй. Расскажем мы эту херню на раз-два, нам все стоя аплодировать будут». Он, естественно, не мог не заметить, как она переживает перед завтрашней сдачей их проекта.       Не то что бы она и скрывала особо, на самом-то деле. То, как она дергала ногой, как заламывала пальцы и трепала кончики волос, дергая за них и запутывая непослушные пряди еще сильнее, сложно было интерпретировать как-то иначе. Она ужасно нервничала. Боялась не успеть выучить заготовленный текст, боялась, что потеряется при ответе на какой-нибудь вопрос учителя. Боялась, в конце концов, что Киса не выучит свою часть, что забьет, понадеявшись на удачу.       Вновь задумавшись обо всём этом, она даже не услышала шагов за спиной. — Вернулась, наконец. Видела, сколько времени? — недовольный, слегка повышенный голос матери заставил вздрогнуть. — Расскажешь, может, где шлялась все это время?       О том, чтобы еще раз прокрутить в голове простенькую ложь о своем местонахождении на протяжении половины этого воскресенья по дороге домой, она, конечно же, забыла. Теперь же слова и подавно в связные предложения собираться не хотели. Нику бросило в жар. — Ну так? — не переставала напирать мать. — Воскресенье, завтра на учебу, дел невпроворот, а она гуляет где-то весь день! — Я домашку и делала! Мы завтра проекты сдаём, — вырвалось у нее практически обиженно. Даже спустя столько лет практически идеальной учёбы мать не хотела верить в то, что Николь способна и с подругой встретиться, и делами заняться в один день. — Да ну? И где же ты делала этот проект, позволь спросить? — А… Ну… — она растерялась на секунду, забыв все возможные варианты, кроме правды. — Я… У Ины была. Как всегда. Мы же часто с ней делаем вместе домашку. — У Ины? — убеждённой мать не выглядела от слова совсем. Что-то было не так. — И когда ты к Ине пошла? — Да не помню! Часа в четыре, может… — как ни странно, точное время прихода она помнила до сих пор — в тот момент, когда Романова вешала на крючок куртку, на часах в прихожей квартиры Кисловых виднелось «15:52». — Не повышай на меня голос, Николь. — голос матери стал еще строже, еще холоднее. По позвоночнику пробежала дрожь. Вот именно так она звучит, когда дочь особенно накосячит. Всего пару раз такое было, но каждая такая ссора отложилась в памяти четко, вплоть до интонаций, до навсегда врезавшихся в память ранящих фраз, до сих пор бьющих под дых в самые неожиданные моменты. — Ну, прости, — она подавила желание закатить глаза, постаравшись сменить тон на более миролюбивый. Годы шли, а Ника не менялась: страх перед матерью и нежелание ссориться ярко контрастировали с чем-то вроде чувства справедливости. Хотелось доказывать свою точку зрения, кричать и давить, пока не выйдет победительницей. Как жаль, что она так никогда не умела, а все попытки неизменно заканчивались одним и тем же. — Хамка, — слово вылетело резко, ударяя наотмашь. Вроде бы, ничего такого — а обидно становилось ужасно. Николь годами училась жонглировать словами, подбирала выражения, старалась сдерживаться, а получала в ответ лишь обвинения. — Никакого уважения к матери. Послала бы ещё меня!       Хотелось возразить. Ответить хоть что-то, попытаться оспорить. Мама как всегда накручивала, раздувала, казалось бы, мелочи. Она не терпела неуважения к себе, ненавидела, когда дочь пыталась показывать характер. И Ника научилась молчать. — Ну и чего мы молчим? — не дожидаясь ответа, мать продолжила. — Ну ничего, все равно заговоришь. Как минимум для того, чтобы рассказать мне, как у тебя вообще повернулся язык мне соврать.       Жар, окутавший Николь, за секунду сменился обжигающим холодом. Казалось, она совсем заледенела, не в силах ни двинуться, ни выдавить из себя ни звука.       Где она ошиблась? — Что, страшно стало? Правильно. Запомнишь, может, что мать у тебя не такая дура, какой ты меня считаешь, — мать едва ли повысила тон, однако самой интонации, того вида, с которым она говорила, становилось плохо чуть ли не физически. — Ину твою, у которой ты с четырех часов сидела, я в шесть видела гуляющей с парнем. И тебя я рядом что-то не наблюдала. Или скажешь, что я слепая и не заметила тебя? — Мам, я… — Романова уткнулась взглядом в пол, рассматривая собственные ноги. Слов не находилось, да и бесполезны они были уже. — Что «я»? Что? И как тебе не стыдно только?! Стоять и, не краснея, в глаза мне врать! — нарастающая паника подкинула одну-единственную мысль: попытаться сбежать. Оказаться в спасительных стенах собственной комнаты, забраться на кровать. Николь даже пару шагов вперед сделала, надеясь проскользнуть мимо матери. — А ну-ка стоять! Я тебя еще никуда не отпускала, — шаг в сторону — и вот проход перекрыт фигурой родительницы, а на плечо опустилась ее рука. — Где ты была? Говори сейчас же. — Я домашку делала, — ответом на угрюмый тон послужил громкий, явно наигранный смешок. — Ну конечно. Завралась ты, Николь. Говори, иначе так и простоим всю ночь здесь. — Да я правду говорю! Я делала домашку с одноклассником.       Она пожалела о сказанном в ту же секунду. С силой закусила губу, мысленно отругала себя, медленно подняла глаза на мать. Та, казалось, потеряла дар речи. Ее взгляд изменился. Несколько секунд она рассматривала дочь так, будто перед ней незнакомый человек.       А затем все стало еще хуже. — Каким еще одноклассником?! И даже матери сообщить не удосужилась! — она впилась в дочь еще более внимательным взглядом. Подозрительно рассмотрела ее лицо, пытаясь неведомо что на нем прочитать, спустила взгляд ниже, обращая теперь внимание на то, во что Николь одета. — И что же вы там делали, позволь узнать?       Несложно было догадаться, о чем именно подумала мать. Водолазка, скрывающая шею практически полностью, и довольно короткая юбка, надетая в последний момент в порыве желания выглядеть симпатичной, только подпитывали подозрения.       Ника ведь никогда не общалась с парнями. У нее с детства с ними не складывалось — она всегда была слишком тихой для тех развлечений, которые придумывают себе мальчики. Затем, ближе к двенадцати, уже мама начала больно уж болезненно относиться к этой теме, вбивая дочери в голову мысль о том, что даже обращать на них внимание нельзя: отвлекать только от учебы будут, они ведь все те еще хулиганы. И Николь, как послушная мамина дочка, впитывала каждое слово, стараясь следовать всем наставлениям, чтобы заслужить похвалу. — Бесстыдница. По гостям она ходит! — продолжала тем временем мать, все повышая тон. Руки задрожали, а от звука чужого крика, направленного в ее, Никину, сторону, к глазам подступили слезы. — Люди что скажут? Что я вырастила непонятно кого! — Я просто… ну правда надо было домашку сделать… как бы я одна ее? — несвязное бормотание, казалось, только больше распалило женщину. — Домашку, ага. Что за одноклассник? Быстро говори. И только попробуй еще раз мне соврать, узнаю ведь, хуже только будет, — после минуты тишины, показавшейся вздрагивающей от накатывающих слез Нике вечностью, мать разозлилась еще сильнее. — Молчишь? Значит, давай сюда телефон. Сама все найду и посмотрю.       Попытавшаяся было открыть рот Николь так и не смогла выдавить из себя ни звука. В горле встал ком, а в ушах зазвенело. Только не снова.       В прошлый раз мать избавилась от всего, что ее не устроило. Переписки, фотографии, музыка… за каждое нелестное выражение, за любую, даже малейшую жалобу на родителей, Ника получила по полной программе. Мать отчитывала ее несколько часов, довела до слез («Чем тебе слезы помогут? Раньше думать надо было, когда мать с грязью смешивала!»), после чего целую неделю и вовсе игнорировала. Не откликалась ни на раздражение, ни на мольбы, даже головы не поворачивала в сторону дочери.       Еще раз повторять такой опыт она не горела желанием совершенно, до сих пор чувствуя на себе последствия той недели. — Я с Ваней делала. С Кисловым Ваней. Ты его не помнишь, наверное… — Замечательно. Наслышана я о твоем Кислове. Мать за него на собраниях краснеет каждый раз, если вообще появляется. Хорошую компанию ты себе выбрала! — вновь непреодолимо сильно захотелось сбежать. Вот уж диалог по поводу Кисы вести она совершено не хотела, тем более с кем-то из родителей.       Активно жестикулирующая в возмущении мать в этот раз не смогла остановить ее, и Ника быстро зашагала к собственной комнате, пытаясь дать себе передышку хоть на те жалкие несколько секунд, что отчитывающий за какую-то нелепость голос будет за спиной. — Совсем мозги что ли растеряла?! Хочешь такой же раздолбайкой стать? — крики не прекращались, слова сливались друг к другом. Обстановка давила, резкая боль прострелила виски, а осознание того, что она могла бы этого избежать, растоптало окончательно. — Чтоб не смела больше с этим Кисловым пересекаться даже, поняла меня? Люди то что скажут! — Мам, хватит, пожалуйста, — выровнять голос и хотя бы попытаться притвориться, что не ревет, у нее, конечно же, не получилось. — Поплачь мне тут еще. Сама виновата, нечего жертву строить. Я для тебя столько сделала, неблагодарная!       Эти слова стали последней каплей. Что-то в Нике замкнулось, и остановить накатившую истерику она уже не смогла. Слёзы текли непрекращающимся потоком и через пять минут после того, как дверь ее комнаты с силой захлопнулась, и через два часа.       Красивая одежда, которую сейчас Николь ненавидела всем сердцем, была сброшена на пол — прямо после того, как она поймала свое отражение в зеркале и несколько минут рассматривала себя, зареванную и нелепую, непонятно для чего вырядившуюся. В растянутой кофте с потрескавшимся принтом, которой, наверное, лет пять, было спокойнее и привычнее. К тому же, её было не так жалко.       Кровь ведь плохо отстирывается от одежды.       Очередное лезвие было завернуто в до того раскиданные по столу бумажки и выкинуто, однако на этом Николь не остановилась. Дурная привычка, преследующая ее несколько лет — с того самого дня, когда она впервые изрезала себя — не позволила закончить самоповреждение на этом. Пустым взглядом она рассматривала запястья, испещрённые старыми побелевшими полосками шрамов, покрывшимися корочкой недавними порезами и только что оставленными следами, еще не прекратившими кровоточить. Пульсирующая боль слегка отрезвляла, но казалась недостаточной. Тело продолжало неконтролируемо вздрагивать, слезы не останавливались, как бы Ника не пыталась успокоиться — а значит, можно продолжать.       Она сжала запястье, разбередив свежие раны, и поморщилась. Боль прострелила руку, что, вопреки здравому смыслу, понемногу успокаивало. Николь сегодня облажалась, разочаровав мать. Затем облажалась снова, впав в истерику и не сдержав эмоций. Теперь же через чувство боли и знание, что сама ее себе причинила, она постепенно возвращала себе контроль.       И она его обязательно вернет себе, но только после того, как найдёт в себе силы встать. Обработает раны, зальет их Хлоргексидином. Вновь почувствует, как запястья неприятно щиплет, а затем еще сутки будет морщиться от того, как ткань митенок, скрывающих следы ее слабости, натирает кожу.       Она знает, что эта боль — цена за то, чтобы вновь взять себя в руки, обрести уверенность и взять контроль над ситуацией. Чтобы компенсировать то, насколько она жалкая, и снова вернуться к упорной работе, ведь это всё, на что она годится.       Однако, в эту ночь Ника не справилась даже с такой простой вещью, как концентрация на учебе. Она знала, что ей нужно прекращать истерику и возвращаться к заучиванию текста предстоящей утром защиты. И она правда пыталась — дрожащими руками вытащила утром напечатанные листы, даже пробежалась глазами по первому абзацу, надеясь, что это сможет вытащить ее к привычному спокойствию и сосредоточенности.       Не вышло. Она даже до середины первой страницы не дошла, а перед глазами все снова размылось от снова накативших слез. В голове крутились несвязанные друг с другом слова, которые она успела выцепить из текста, но их заглушали уничижительные мысли, звучащие в голове голосом матери. Чем больше она пыталась сконцентрироваться, тем хуже у нее это получалось. Раз за разом она прокручивала все, что услышала, разбирала каждую фразу, находила скрытые подтексты.       А ведь весь день у нее было такое хорошее настроение. По приходе же домой ее будто окунули головой в ледяную воду, отрезвляя и возвращая в привычную рутину, которая нехило так разбавилась в последние пару недель.       Николь откинула бумажки в сторону — все равно ничего прочитать не может — и вновь вспомнила, как мать отзывалась о Кисловых. Ее тон был пренебрежительным, она едва ли не морщилась, всем видом показывая свое отношение.       И не то что бы она была совсем не права. Скорее наоборот, она не сказала чего-то такого, что было бы неправдой. Оно ведь так и есть. Киса был примером всего того, чего в Нике быть не должно. Он был острым на язык, грубым и агрессивным. Он не стеснялся говорить то, что у него на уме. Был склонен к зависимостям, беспрестанно дымил сигаретами и — судя по слухам — далеко не только ими. Он хреново учился и совершенно не парился по этому поводу, его частенько отчитывали за все подряд, а за парочку устроенных драк его чуть не поставили на учет.       Однако Николь своими глазами видела, как, несмотря на все это, он спокойно разговаривал с мамой. Как она его обнимала, как тянулась к волосам, убирая пряди с лица и причитая, что сыну давно бы пора сходить в парикмахерскую. Как он сам закатывал на это глаза, но ни разу не позволил себе сорваться на грубый тон, как отвечал маме практически с нежностью — и, скорее всего, сдерживался из-за присутствия гостя в доме и вел себя отстраненнее, чем мог бы. Нике оставалось только догадываться, какой он, когда рядом нет никого постороннего.       Он был проблемным и сложным, но его все равно любили.       И это разбивало Нике сердце.       Ей приходилось выворачиваться наизнанку, лишь бы получить хоть толику внимания, заработать пару слов одобрения. И даже так все ее старания в конце концов приводили к одному и тому же результату — одна ошибка значила больше, чем десяток достижений.       Это простое осознание, казалось бы, незаметная деталь, сейчас казалась совершенно четкой и настолько очевидной, что даже непонятно было, как она раньше этого не понимала. Или, может, не хотела понимать? Такой яркий контраст не мог не броситься в глаза теперь, когда Романова увидела, что бывает по-другому.       Чувства обиды и какой-то тянущей боли, никак не относящейся к физической, накрыли с новой силой. Она злилась, чувствуя, как зависть прочно сжимает ее в своих тисках, и осознавая, что ни черта не может с этим сделать. Она никогда не исправит свою ситуацию, никогда ничего не докажет и никогда не дождется чего-то хоть сколько-нибудь похожего. Она может только стиснуть зубы и продолжать терпеть, изворачиваясь и пытаясь получить немного тепла.       Развивать одну за другой неутешительные мысли, ранящие посильнее, чем лезвия, оказалось ужасно легко. Они сами тянулись одна за другой, не давая абстрагироваться, а следовательно — наконец успокоиться.       Погрузиться в тревожный сон, растрепанная и зареванная, она смогла лишь глубокой ночью. После нескольких часов нескончаемых слез и добивающих все сильнее мыслей было совершенно плевать и на разбросанные вещи, и на неприглядный вид, и, тем более, на учебу. Волнение по этому поводу пришло лишь на следующее утро, и то далеко не сразу.       Первые уроки прошли как в тумане. Николь на автомате записывала конспекты, не думая даже, что пишет, и совершенно игнорировала взволнованный взгляд Ины. Не со зла — просто сейчас Ника была не в состоянии рассказать о вчерашнем, не сорвавшись на слезы.       Более того, разговаривать в принципе не слишком хотелось. Было тяжело сконцентрироваться даже на том, чтобы слушать, не то что самой пытаться составить слова в предложения. Потому и Ина лишь услышала несвязное объяснение, взволновавшее её, наверное, ещё сильнее — на большее Нику просто не хватало.       А ведь сегодня еще и проекты сдавать надо. Ночная истерика высосала все силы, не оставляя ей ни шанса подготовиться получше, а потому она и зачитывалась на каждой перемене составленным текстом защиты, стараясь выцепить хотя бы основные моменты.       Запоминалось, откровенно говоря, хреново. Выражения были знакомы, — сама составляла всё-таки — но из головы вылетали в тот же момент, как Николь отводила глаза от распечаток. Никогда она не чувствовала себя такой обессиленной, как сейчас. Как бы ни хотела, Романова не могла добиться от себя достижения поставленной планки, и это при том, что даже учить она уже не собиралась, хотя бы просто прочитать.       К тому же, взгляды окружающих нервировали ужасно. Время от времени она замечала, как на нее кто-то смотрит, отчего боялась даже подумать, как выглядит. Наверное, просто отвратительно. Утром рассматривать свой внешний вид было особенно некогда, но даже так она знала, что лицо у нее опухшее, а волосы растрёпаны еще сильнее, чем обычно. Наряжаться не было ни сил ни, тем более, желания. Красивая нарядная одежда сегодня и еще, скорее всего, несколько следующих дней не будет вызывать у нее ничего, кроме отвращения и воспоминаний о том, как мать обругала ее за попытку выглядеть симпатичной.       К счастью, никто не додумался прокомментировать Никин внешний вид или что-то спросить о ее состоянии. По крайней мере, так было до того, как в кабинет литературы заявился Киса, совершенно расслабленный и довольный собой.       Он вальяжно прошелся по классу, здороваясь за руку со всеми подряд, после чего развалился на свободном рядом с Никой месте. Достал из кинутого на пол рюкзака слегка помятые листы, вытащил откуда-то флешку. Стащил с головы капюшон чёрного худи, после чего взлохматил волосы, и только после этого обернулся на Романову. — Приветствую, коллега, — Киса даже руку протянул для шутливого рукопожатия, однако ладонь так и осталась нетронутая. — Ебать. Че с тобой? — Всё нормально, — лживые слова с легкостью слетели с губ, растянувшихся в легкой улыбке. Этого всегда хватало, чтобы посторонние если не поверили, то хотя бы поняли, что лучше не лезть. — Чего ты так смотришь? — конечно же, Ваня был гребанным исключением из правил. — Никто в здравом уме не поверит, что ты в порядке. На тебя так домашка действует, что ли? — очевидно, ответа на свой вопрос он и не ждал, а потому, склонив вбок голову, продолжил, слишком уж внимательно рассматривая ее. — А ты ж ведь ее каждый день делаешь, у-у… И как не поседела еще?       Ника без особой радости усмехнулась. Киса как всегда сыпал остротами, разряжая обстановку. Наверное, если бы он этого не делал, она бы все еще шарахалась его, как огня. Глупые шутки в своей нелепости доходили до грани несмешного, однако ему всегда удавалось на этой грани остановиться, вызывая смех. Жаль, что сегодня даже это не поможет.       Возможно, Нике только почудилось, но он будто и сам это чувствовал. Цепкий взгляд его бездонно-темных глаз выхватывал, казалось, малейшие изменения на ее лице. Подобно Ине, вдоль и поперек ее знавшей, Киса находил, за что зацепиться, как считать ее эмоции. От одной мысли о том, что для него она — открытая книга, становилось тревожно.       Хотя, наверное, она сама себе это придумала. Не стал бы он так глубоко копать, нет для того причин. Николь просто до сих пор на взводе: истерика и недостаток сна вкупе с мандражом перед уроком выкручивали все ее чувства на максимум, заставляя додумывать и накручивать. — Все еще ссышь, что не сдадим? — истолковал он ее молчание по-своему. — Расслабься, девочка-припевочка. Мы вот с этим, — Киса взял в руку листы с текстом и потряс ими в воздухе. — без б вообще пятерки выхватим. Глядишь, у меня и не трояк выйдет в полугодии. — Ну это ты загнул, конечно… — Романова пару секунд колебалась, набирая воздуха, чтобы упомянуть о том, что так ничего и не выучила, уже практически подобрала правильные слова. Он ведь имел право знать. Должен был быть готов к тому, что, возможно, она не вытянет. Однако вместо неловкого признания выходит лишь усталый вздох. Сказать, что не дотянула, что не смогла собраться и стала не слишком полезна — выше ее сил.       Выше ее сил оказалось и собраться с силами, когда их с Ваней фамилии прозвучали на весь класс, вызывая к доске. Незадолго до этого ужасно расстроенную Ину в компании с Хэнком отправили на свои места без оценки: доделать работу, довести какие-то моменты (которые Ника к своему стыду совсем прослушала, погруженная в собственную работу) и только после этого снова представить задание.       Смотреть на одноклассников было до безумия сложно. Нервничая, Ника все чаще смотрела на текст в руках. Казалось, она ни слова не сказала правильно. От страха в горле пересохло, в ушах тихо зазвенело, а переход с ее слов на часть, за которую был ответственен Киса, внезапно стал облегчением. То, что до того вызывало страх и неуверенность, сейчас, напротив, успокоило. Передышка была необходима — из-за максимально перегруженного состояния даже слова, произносимые над ухом, стали совсем неразборчивыми. Оставалось только верить, что посреди рассказываемой информации он по привычке не вставит что-то вроде «бля» в качестве запятой.       И ладно бы только защита. Вслух проговорить заранее заготовленный и вычищенный текст было лишь половиной беды — затем последовали вопросы. Соображать нужно было быстро, и в обычном состоянии никаких затруднений это бы не вызвало. Вот только без нормального знания текста и нарастающей из-за этого тревоги Ника жутко тормозила, сгорая мысленно от стыда.       Киса пришел на помощь совершенно неожиданно. Каждый раз, когда Николь замолкала дольше, чем на пару секунд, он подхватывал начатую ей мысль, удивительно легко развивая ее и выкручиваясь из положения. Более того, даже несмотря на то, что его ответы слегка разнились с тем, что хотела сказать она сама, высказанные им мысли действительно удовлетворяли учительницу. Та кивала, удивленно, но довольно, переводя взгляд с Кислова на Романову и обратно.       Вернулись они на свои места с твердыми пятерками. Впервые за несколько лет, что Мария Ивановна вела у их класса, Николь услышала, как она искренне хвалила Ваню. К тому же, она ни словом не обмолвилась о Никиных промахах, оставляя только догадываться — действительно ли не заметила рассеянности всегда собранной ученицы, или просто закрыла на это глаза? — Я же говорил. На раз-два сдали, — Киса, совершенно уже расслабленный, не глядя запихнул бумажки в рюкзак, откидываясь на спинку стула. — Нихуевый я напарник, а? — Складывается ощущение, что ты действительно учил, — слабо подначила она, потихоньку успокаивая бешено бьющееся сердце. — Ну ты же попросила, — съязвил он в ответ и перевел на нее взгляд. — Все уже, отстрелялись. Начни там как-нибудь заново дышать, ладно? Ты у доски такая бледнющая была, я думал, сейчас ловить тебя придется, — глаза его хитро заблестели, а губы растянулись в улыбке. — Слушай, а ты точно не специально там бледнела? Или тебе, может, понравилось как красивые мальчики тебя на руках носят, когда ты без сознания валишься? — Очень смешно, — Ника нахмурилась, надеясь, что лицо пылает не в буквальном смысле. Знать, что вывести ее из равновесия и смутить настолько легко, ему вот совсем не обязательно.       Остаток урока прошел в тишине между ними. Николь улеглась на парту, лениво посматривая время от времени на сменяющих друг друга у доски одноклассников. Иногда выхватывала отдельные предложения из чужих рассказов, но в большинстве своем неуверенные голоса с запинками в речи не могли удержать ее внимания надолго. Чаще она реагировала на тихие смешки под боком. Тогда Романова осторожно косила взгляд на улыбающегося Кису, с кем-то активно переписывающегося, и отворачиваясь как можно быстрее, лишь бы он не поймал ее на разглядывании.       Со звонком насиженное место пришлось покинуть. Только Ника вышла в проход между партами — и под локоть ее схватила цепкая рука с длинными белыми ногтями. Ина, мрачная и очевидно расстроенная, устало посмотрела на подругу и потянула за собой. Николь ничего спрашивать не стала, лишь ускорила шаг. А в ближайшем же туалете Ина разразилась тирадой о том, как ее все заебало: — Мы знаешь сколько над этим докладом бились?! Я ночь не спала, доделывала его, и Хэнку на мозги капала. Мы все выходные сидели, Ник! Я была уверена, что мы на пятерку наработали, а она нас доделывать отправила! — подруга всплеснула руками, наворачивая круги по комнате. — «Я знаю, вы можете лучше, доделайте и принесите мне на следующее занятие, блять, и тогда поставлю оценки»! Да какого хуя? Она ебаной Бабич пятерку за красивые глазки поставила, а нас нахер послала! — А что, Анжела молча стояла, что ли? — Ну, два слова сказала. Даже прочитать не потрудилась. Мел ее и так ни разу не напряг, сам все сделал, а эта… — Воронова замолкла на секунду, подбирая слова. — Ну, я тебе рассказывала вчера в голосовых. А ты так и не просмотрела даже, — легкий укор в голосе подруги мешался с волнением. Видимо, вот и истинная причина запертой изнутри двери в туалет. — Прости. Вчера совсем не до этого было, — пальцы одной руки инстинктивно скользнули к запястью другой, потирая. Ника поморщилась. — Ты даже не представляешь, что вчера… мама такое устроила… — Ина подошла ближе и остановила ее руки. Взяла Никины ладони в свои и крепко сжала, поднимая на нее встревоженный взгляд. — Ник, ты опять? — подруга не звучала удивленной — лишь усталой и грустной. В груди заныло от накатившего чувства вины. — Ты ведь обещала… помнишь? — Я знаю. Я правда держалась, просто все разом навалилось… но раны неглубокие, ты не переживай, я старалась не переборщить, — и лишь тихий вздох стал ей ответом. Наверное, и правда сомнительный повод для радости.       Хотя ведь это было чистой правдой. В последние полгода ситуация с ее тягой к самоповреждению стала лучше: не последнюю роль в этом сыграла Ина, пытающаяся помочь Романовой с того самого момента, как узнала о ее наклонностях. Такой срыв, повлекший за собой большое количество довольно сильных ран, стал действительно исключительным. Такого не было уже очень давно. Потому и стыдно было до ужаса — не только перед собой, но еще и перед подругой, которая искренне переживала. — Ник, ты вообще не должна… ладно, что уж тут говорить. Надеюсь, там действительно все не так плохо, — Ина осторожно погладила прикрытые тканью запястья, как часто это делала в моменты задушевных разговоров. — Рассказывай, что у вас там случилось.       И Николь рассказала. Все, что запомнила, стараясь слово в слово передать все, что услышала от матери. Посреди рассказа расплакалась даже, — она постоянно ревела, рассказывая о чем-то, что глубоко затрагивало ее — отчего речь стала спутанной и не слишком внятной. К счастью, ей и не нужно было все говорить. Ина поняла и так. Крепко обняла ее, позволив поплакать в плечо, и что-то все тихо говорила. Ника не понимала, что именно, но этого и не требовалось: просто звук голоса успокаивал. Она знала, что подруга пытается ее утешить, и этого было достаточно. — Получается, во всем виноват Киса, а? — попыталась она хоть немного разрядить обстановку, вытирая Нике слезы рукавом худи. Та тихо фыркнула, качая головой. — Нет. Во всем я виновата. Неважно, кто был бы на его месте… это я должна была лучше врать. Понимаешь? — Понимаю. Что мать твоя скандал из-за херни закатила понимаю. А почему ты должна ей врать, чтобы потом не резаться в слезах — не понимаю.       Привычное ворчание подняло настроение. Этим заканчивался каждый раз, когда Николь делилась проблемами. Ина, всегда рациональная, пыталась искать выходы и решения, а когда их не было, ворчала и злилась, что ничего не может сделать.       Приятно было иметь человека, который всегда оставался на ее стороне.       И не так приятно было видеть, как этот человек общается с другими. Ника не ревновала, нет. Глупо было бы ревновать Ину к компании парней, с которыми та общается так же долго, как и с ней самой. Ей скорее было… некомфортно, наверное. Ина общалась с Мелом, Хэнком и Кисой свободно и открыто. Они шутили, смеялись, подкалывали друг друга.       А Николь сидела рядом молча, чувствуя себя до боли лишней. На самом деле, так оно и было. Те короткие моменты общения с каждым из них по отдельности ситуацию совсем не спасали. Она была просто подружкой их подруги, с которой и поговорить не о чем, но которую и прогнать жалко.       Парни поймали их, когда они шли между столами в столовой на следующей перемене в поисках свободного места. Замахали руками, громко подзывая к себе. Ина махнула им рукой в ответ и направилась в сторону их стола, где те уже пересаживались, освобождая место. Ника же попыталась промямлить что-то о том, что лучше пойдет, но в ответ получила недовольный взгляд и оказалась утянута туда же.       Ина уселась на, судя по всему, привычное уже место рядом с Мелом. Последние минут пять они о чем-то шутливо спорили, пихаясь, а Романова все не могла оторвать от них взгляда. Их связь всегда ее удивляла. Они так органично смотрелись вместе, понимая буквально в полувзгляда, что порознь их воспринимать было невозможно. Казалось, они с самого рождения вместе были, хоть и были на самом деле знакомы всего несколько лет. Каждый раз наблюдая за ними, Николь всегда невольно задумывалась о том, что и сама хотела бы иметь кого-то настолько же близкого.       Сама же Николь сидела с самого края, стараясь занять как можно меньше места. Сидела тихо, доедая купленную ей Иной булочку, и слушала болтовню. Не лезла в их разговоры совсем, лишь пару раз отвечала на вопросы, заданные ей между делом. Сидеть вот так, пользуясь чужой добротой, было неловко. Она бы и ушла, как обычно и делала, но сейчас оставаться в одиночестве тоже совершенно не хотелось.       Хотя, наверное, стоило. Быть свидетелем того, как они договаривались о какой-то гулянке — довольно странный опыт. Помимо очевидного дискомфорта от самой ситуации, где ей пришлось молчаливо слушать о чужих планах, она еще и поняла, что завтрашний вечер она проведет дома в одиночестве и компании какого-нибудь сериала. Строчить сообщения, пока подруга была занята кем-то, Николь совсем не любила: сразу казалось, что мешает. — Ник? — тяжесть чужой руки на плече и легкое потрясывание заставили обратить ее внимание на сидящего рядом Хэнка, повернувшегося к ней. — Ты нас слышишь? — Да, конечно. Задумалась просто. У меня бывает, — она постаралась улыбнуться. — А что такое? — Мы спрашиваем, пойдешь ли с нами завтра. — С вами? — предложение прозвучало настолько сюрреалистично, что она даже растерялась. — Куда? — Да просто посидишь с нами. Развеешься, отдохнешь… не все же дома сидеть, — Ина посмотрела на нее с очевидным намеком: ей выпала возможность ненадолго сбежать из дома. — Ну, не знаю даже, — возможность, которая казалась слишком страшной, чтобы за нее ухватиться. Что она будет делать с ними? Чем они вообще собираются заниматься? А если она не впишется? Что, если им придется менять планы из-за нее?       Кажется, все эти мысли довольно четко отразились на ее лице, потому что Ина нахмурилась и набрала побольше воздуха, собираясь что-то ответить. Что именно — Николь так и не узнала, потому что голос подал Киса. — Идешь с нами, все. Чего думать-то? — он сидел справа от нее, за Хэнком, оттого выражения его лица Ника увидеть не смогла. Чисто по голосу считать эмоцию, с которой он это говорил, тоже не удалось. Зато четко было видно, как Мел задумчиво посмотрел на друга, после чего медленно перевел взгляд на Нику. Он слегка улыбнулся ей, как будто что-то понял, и согласился с Кисловым: — Да. Давно уже пора тебя куда-то вытащить. А то Ина все бережет тебя и не приводит, — Романова в ответ тихо хмыкнула. Ну да, так оно и есть. Почти.       Несколько раз, еще классе в восьмом, Ина пыталась утянуть Нику за собой в компанию. Звала гулять вместе с парнями, уверяла, что они не против. Но Николь каждый раз отказывалась: страх при мысли о компании, где она будет новым человеком, пересиливал желание завести друзей. К тому же, если они раньше не общались, с чего бы им хотеть этого сейчас? — Да ладно вам. Я только мешать буду, — она неловко посмеялась, отмахиваясь, как будто это не было проблемой и чувство оторванности от всех не доводило ее по ночам до слез бесчисленное количество раз. — Ну началось. Вы, девчонки, такие сложные, — а вот теперь в голосе Кисы точно слышалось то раздражение, с которым он обычно закатывал глаза. — Если пригласили — значит, нам нормально, — заверил ее Хэнк, хлопнув ладонью по плечу. — Отказы не принимаются, — заключила Ина. Несмотря на виноватый взгляд, с которым она посмотрела на Нику, она все равно выглядела скорее довольной. Оно и неудивительно: в одиночку у нее никогда не получалось уговорить Романову. — Ладно, ладно. Как скажете.       Впервые за день на душе действительно стало полегче. Может, ссора с мамой и не такая большая теперь проблема. По крайней мере, появилась возможность не думать об этом еще какое-то время.

***

      Холодный ветер пробирал до костей. Тем не менее, это не стало достаточной причиной для того, чтобы застегнуть пальто. Настроение было паршивым донельзя, и даже перекур с новой парилкой не успокаивал и уже тем более не радовал Ину.       Гребанная домашка высосала из Вороновой все силы. Столько стараться ради того, чтобы получить в ответ предложение доработать и так вылизанный проект! Ну что за пиздец? — А что за пиздец? — Ина крупно вздрогнула, услышав голос за спиной, и закашлялась дымом. — Меленин, блять, сколько раз говорила не подкрадываться! — она повернулась к вставшему рядом Егору нахмуренная, но долго злиться не смогла: усталость пересилила. — Я и не подкрадывался. Кое-кто просто слишком увлекся разговорами с самой собой, — легкая улыбка, с которой он посмотрел на нее, отвлекаясь от зажжения сигареты, совсем обезоружила ее, сметая всю злость. В последнее время это стало слишком частым явлением. — А ты бы не злился на моем месте? Ивановна совсем сегодня попутала. — Она просто тебя любит. Может, она хочет эту презентацию куда-нибудь выставить потом? — Или у нее ПМС и ей захотелось именно мне подгадить сегодня, — не унималась Ина, потянувшись за сигаретой. Курилка же была успешно забыта и закинута в карман. — Или ты просто расстроена и ищешь, за что бы зацепиться, — Мел подождал, пока она затянется, после чего привычным движением забрал зажатую между ее пальцами сигарету. Ина проследила взглядом за тем, как он поднес сигарету к губам. Задумываясь о чем-то, Меленин частенько их обкусывал до крови, отчего губы были обветренные и потрескавшиеся. Тем не менее, Ине хотелось бы… ну вот, опять она не о том думает. — Ну хочешь, я тебе помогу? У меня, вроде бы, неплохо получилось свою домашку сделать. — Не надо. Не хочу превращаться в Анжелу. — В плане? — Она тебе на шею села и поехала, а ты и рад все за нее сделать. — Она не села мне на шею… я сам предложил все самостоятельно сделать.       Ина вздохнула, снова затягиваясь с его рук. За годы дружбы с ним она очень хорошо уяснила одно — он упрям до невозможности. Довольно спокойное, особенно на фоне друзей, поведение и склонность к меланхолии не мешали Егору быть ужасно упертым. Лучше всего это было видно, когда в разговоре дело касалось его обожаемой Анжелы. Казалось, Мел был готов простить ей что угодно. На капризность, ужасную обидчивость и откровенную манипулятивность он закрывал глаза. И это злило Воронову больше всего.       Он видел, какая Бабич была на самом деле. Не раз натыкался на острые углы ее характера, ранился обидными словами. Еще чаще — бился о возведенные в очередной раз стены, когда она начинала его игнорировать. Страдал, но все равно любил.       Ина ненавидела эту его черту. Во многом потому, что и сама была такой же. — Забей, Мел. Сама сделаю. Всегда делала, — и даже если попросить помощи очень хотелось, Воронова не стала. Она не собирается уподобляться Анжеле. Она в состоянии сделать все сама, никого не напрягая. Всегда могла, и сейчас тоже справится.       Ина придвинулась ближе и опустила голову ему на плечо, утыкаясь носом в ткань его пальто. В нос ударил запах его парфюма — яркий и свежий, ассоциирующийся у Ины с морем. Вскоре ее плечи обвила его рука и прижала к теплому боку чуть сильнее. Над головой послышалось что-то невнятное о том, что она опять вышла на улицу без шарфа, не слишком разборчивое из-за зажатой в его зубах сигареты. Она не стала отвечать. Вздохнула лишь снова, грустно так, театрально, чтобы тут же почувствовать, как Егор погладил ее по плечу, стараясь утешить. — Я знаю, что ты сама справишься. Но ты все равно мне скажи, если я помочь могу. Мне несложно. — Я знаю, Мел. Спасибо.       Получать сочувствие от него было приятно. Мел всегда переживал за нее искренне, ни разу не давая повода усомниться в нем. Напротив, за несколько лет дружбы он изучил ее довольно хорошо для того, чтобы знать, что не столько слова и обещания, сколько тактильный контакт — это как раз то, что ей сейчас и нужно, чтобы успокоиться и взять себя в руки.       И, если честно, Ине очень хотелось, чтобы этот момент уютной молчаливой поддержки продлился как можно дольше.