Овечья Вечность

      Он стоит в поле отцветших одуванчиков. Ветер сдувает пушистые шапки и уносит семена вдаль, оставляя голые головешки, что зябко дрожат от холодных воздушных порывов. Вокруг пахнет сыростью, а тяжёлое серое небо давит на голову; нос мерзнет при каждом вдохе, но холод будоражит разум, оживляя каждую нервную клетку, заставляя чувствовать мир иначе.       Джисок ощущает природу вокруг себя неправильно ярко: вой ветра и шелест растений под ногами бьют по ушам чёткой громкостью, трава вокруг слишком зелёная, а небо слишком серое. Ему странно, ведь растения вдали не сливаются в единое зелёное пятно, а наоборот — он видит каждый кустик одуванчика или других неизвестных ему растений отчётливо и точно, будто кто-то сделал фотографию на самый мощный фотоаппарат в истории.       Он делает шаг, стряхивая росу с травы и одуванчиковой листвы, и чувствует, как холод расползается по животу, но не сковывает всё тело как и положено холоду в привычном человеку понимании. Джисоку тепло, будто он укутан в дорогую шубу из соболя… …или овчины.       Ему кажется, что он человек, которого просто засунули в кожу овцы и заставили ходить на четвереньках, но нет: Джисок смотрит вниз, на свои ноги и видит копыта, оборачивается и видит свою пушистую белую спину и маленький хвост. Он действительно самая настоящая овца.       Каждый шаг сопровождается тихим звоном бубенчика на его шее. Джисок идёт в сторону Луны, что бледнеет среди расступившихся туч. Так странно — Луна видна в небе, но Солнце ещё не ушло за горизонт. Сейчас два Небесных Светила существуют в одной плоскости и пространстве. Конечно, Джисок знает, что они существуют в одном материальном мире всегда, но обычно скрываются под иллюзиями и законами физики — ночью видно Луну, днем видно Солнце. Ему не нужно объяснять самому себе почему так происходит, ведь он знает что Земля крутится, и что Солнце просто уходит за пределы человеческого поля зрения.       Джисок идёт в сторону Луны не по своей воле. Что-то толкает его в спину и одновременно тянет за шею, не давая возможности ступить ни шагу назад, но ему и не нужно возвращаться, чтобы узнать откуда он пришёл. Обернувшись, Джисок видит что у поля одуванчиков есть край: зелень обрывается белой туманной стеной. Шаткий веревочный мостик соединяет землю с белеющей пустотой. Пару досок у мостика сломаны, несколько сырые, другие чернеют от гнили, а сама конструкция не внушает абсолютно никакого доверия.       Кажется, что поле из одуванчиков никогда не закончится, но Джисок упрямо идёт дальше, игнорируя потяжелевшую от воды шерсть на животе и промокшие ноги. Воздух вокруг искрится чистотой и свежестью, и даже когда пейзаж меняется, когда уже не видно краёв острова (а Джисок уверен, что он находится на острове, возможно, на парящем), когда ряды одуванчиков редеют, когда появляются тропки, на которых проглядываются коричневые куски земли, воздух все ещё остаётся запредельно чистым. Джисок выходит на пустошь, поросшую мелкой острой травой, и останавливается у такого же дряхлого мостика, который он видел в начале своего пути. Невнятный голос в голове просит его перейти мост, но Джисок сомневается в правильности этого решения.       Возможно, этот мостик и может выдержать маленькую овечку, ведь в мире снов явно другие законы. Глупо судить существование одного мира, опираясь на законы из другого, но все равно Джисок немного сомневается.       Он знает что находится во сне, ведь помнит, как засыпал под тихий голос Чонсу, что читал ему на ночь о динозаврах. Джисок не помнит, о каком именно динозавре рассказывал Чонсу, но надеется что вспомнит как проснётся, а чтобы проснуться, ему нужно перейти дряхлый мостик в обязательном порядке.       Он осторожно ступает на первую досочку и ждёт, когда она рассыпется и пылью полетит вниз, но она даже не скрипит, а мост не шатается. Джисок, набравшись смелости, ставит все четыре копыта на мостик и, почувствовав опору, ступает дальше. Его белая шерсть путается в густом тумане.       Вокруг ничего не видно, кроме коричневых досочек. Восемьдесят два… Восемьдесят три… Джисок считает доски но, кажется, он успевает пару раз сбиться и приходится начинать заново. Раз… Два…       Интересно, он проснётся, если упадет вниз? Лучше не стоит проверять. Джисок однажды читал статью о людях, которые умирали во снах от сердечного приступа или аневризмы головного мозга. И один философ выдвинул теорию о том, что такие люди умирали в своих снах настолько часто, что это отразилось на реальности. Конечно, философ не может этого знать наверняка, ведь он не был в головах таких людей, но и отрицать его теорию так же глупо, как в неё верить.       Всё же умирать неприятно, даже во сне.       Наконец, он ступает на покрытую серым гравием землю, и оказывается в окружении сумрака и высоких гладких скал из однотонной неизвестной горной породы. Подняв морду вверх, он замечает, что Солнце полностью отступило, отдав место на небе сестрице-Луне. Повернув за угол, Джисок замирает, открыв пасть от восхищения. Он видит огромный механизм, напоминающий часы — точнее, от часов имеются только застывшие в воздушном пространстве стрелки и обрамляющие их треугольники на три, шесть, девять и двенадцать, остальное будто спрятано под искусным камуфляжем, в точности дополняющим узор из россыпи неярких звезд. Циферблат часов, который мысленно представляет себе Джисок, на весу держит огромное ожерелье из синих идеально круглых бусин, что крепятся к двум скалам в виде ворон с раскрытыми клювами.       Чем ближе Джисок подходит, тем больше и мощнее кажутся часы. Он просто в восторге от величия и значимости неизвестного механизма — ему ужасно интересно как он построен, кем, и для чего.       Возможно, его построил сам Джисок, что логично, ведь это его сон. Но Джисоку совсем не хочется в это верить, ведь он бы знал как часы работают.       А он не знает ничего. В его маленьком овечьем разуме существует лишь искрящееся восхищение, будто перед ним не часы, а что-то (кто-то) воистину великое и чуть ли не самое важное в существовании этой вселенной.       Он вдруг задумывается о Боге: что, если Бог действительно существует, но его истинная форма далека от человеческой? Что если он и есть эти самые часы, безмолвно распятые над головой Джисока, как будто чего-то от него ожидая? Вполне возможно, что Бог и есть Время, ибо Время настолько сильно и обширно, что ничто живое и не живое на планете не может ему перечить.       Но часы стоят. Конечно, это не значит что время остановилось или вовсе исчезло: скорее всего, часам нужна помощь и именно поэтому они и позвали Джисока сюда.       — Что я должен сделать? — слабеньким голоском спрашивает он у пустоты, не надеясь получить ответа.       Странное чувство прибивает его к земле, заставляя лечь — пузом, на котором шерсть недостаточно густая и длинная, он чувствует колкость каждого камушка. Невидимые холодные ладони обнимают Джисока за шею, заставляя смотреть вверх, на Луну.       Луна опускается, влезает в пустое пространство, и теперь часы становятся целыми. Стрелки мелко дрожат, готовые вот-вот двинуться с места, но что-то мешает им идти вперёд.       — Ты!       Джисок вздрагивает и вскакивает на все четыре копыта. Прижав большие мягкие уши к голове, он испуганно оглядывается по сторонам и натыкается взглядом на старика. Старик одет в дурацкий, будто одолженный из гардероба Хёнджуна, плащ и большие чёрные сапоги.       — Ты должен толкать стрелки часов, — говорит он, ритмично постукивая палкой оземь. И внимательно смотрит на Джисока, ожидая ответа.       — Я? — вскрикивает Джисок. — Почему я?       — Ты… овца, — раздражающе медленно говорит старик и замолкает. Джисок не хочет ждать. Он хочет ответов здесь и сейчас, поэтому нервно переминается с ноги на ногу, уже готовится перебить дедулю, но успевает выдать только тихое «И?», как старик снова продолжает говорить.       — Только овцы могут заставить механизм работать.       — Бред, — фыркает Джисок. — Как будто у вас нет больше овец.       Взгляд старика мгновенно меняется с любопытного на печальный, будто Джисок сказал ему что-то оскорбительное или чересчур обидное. Он проходит чуть вперёд и садится напротив Джисока на большой мшистый камень. Обняв свою трость, он смотрит куда-то сквозь своего нового знакомого овцы и говорит:       — Из-за войны все овцы погибли. Они — первые, на кого целится враг. По понятным причинам, конечно, ведь овцы могут крутить часы, а пока часы идут, наш Город в безопасности. Ты очень нужен нашему Городу, барашек. Без тебя мы не выживем.       Джисок чувствует себя виноватым, хотя не имеет никакого отношения к этому месту. К этому миру. К этой войне. Но почему-то он чувствует обязательство перед неизвестным ему народом, что, скорее всего, прячется в скалах, ведь иных укрытий тут попросту нет. Джисоку странно осознавать, что в его сне сущностей более двух — он не знает, сколько именно, но ведь «город» - это про миллион.       — Хорошо, — у него попросту нет выбора. — Мне же просто их надо крутить, да?       Старик лучезарно улыбается и кивает, поднимаясь с камня и отряхивая с плаща прилипшие кусочки мха. Коротким жестом, он приглашает Джисока следовать за ним. Тишина давит на голову не до безумия сильно, ведь её разбавляет размеренный тихий звон колокольчика и шорох копыт о тропинку. В отличие от поля одуванчиков, воздух тут свинцовый и тяжёлый, а нос быстро забивается пылью — Джисок чихает. Затем ещё раз. Он ожидает, что старик скажет «будь здоров», но слышит лишь скрежет гравия под резиновыми сапогами.       — Извините.       — Это естественно, — отвечает старик. — Из-за атак в каждое полнолуние всё покрывается серым пеплом. Поэтому и скалы похожи на металлические.       Чем дальше они заходят в ущелье, тем больше Джисок замечает: скалы действительно блестят в свете Луны, как тёмный металл. Джисок видит в этих скалах дыры и трещины, совсем маленькие. В них не поместится овца, а человек уж и подавно, но кто знает, может прямо сейчас к нему навстречу выйдут самые настоящие люди, возможно даже знакомые Джисока. Может из крошечных пещер выглянут лилипуты и сразу же спрячутся обратно чтобы рассказать всем своим соседям о волшебной овце, которая всех спасёт.       — Чем они атакуют? — спрашивает Джисок у старика, на секунду замерев у одной из скал, что привлекает его разум замысловатым узором, явно сделанным вручную, а не природой.       — Часами.       Джисок недоверчиво окидывает старика взглядом, дёрнув ухом.       — Да, такими же, как и наши. Только те часы крутит чёрная овца, поэтому они и атакуют.       Джисоку понятно лишь наполовину, ведь его гиперактивный разум требует большей информации. Как это работает? Они стреляют или что? Как они защищают? Что вообще в этом мире происходит? Как началась война? Сколько она идёт?       Он хочет выпустить шквал вопросов старику в уши, но старик резко останавливается, и Джисок врезается ему в ноги. Дедуля поворачивается и тыкает в барашка палкой.       — Ты! Крути.       — Как?       — Лети туда и крути.       Джисок скалится в лёгкой усмешке. Он овца, а не птица, а овцы не умеют летать. Это сон, во сне можно всё, но Джисок не чувствует ни крыльев за спиной, ни бархатной лёгкости и невесомости. На всякий случай он оглядывает свою спину, но не видит ни намёка на крылья. Он подпрыгивает с мыслями о том, что он держится в воздухе, но не взлетает.       — Я не умею, — честно признается Джисок, потупив взгляд.       — В смысле? — старик удивлённо округляет глаза, и те становятся размером с два чайных блюдца. — Все овцы умеют летать.       — Ну, в нашем мире нет.       Джисок начинает закипать от тупости и нелогичности разговора, а так же масло в огонь подливает чувство непонимания законов мира снов. Он хочет знать их также, как и законы своего мира, но сейчас он лишь маленькая глупая овечка, которая не умеет летать, хотя должна.       Он внимательно смотрит на старика, но старик молчит, явно обдумывая созревший вопрос, а Джисок слышит, как воздух трещит от электричества. Безумие — он слышит, как дедуля думает.       Он вздыхает и снова смотрит на часы. Идеальный круг Луны сползает по ночному небосводу вниз, вылезая за превосходную невидимую окружность из треугольников. К Джисоку приходит понимание, что когда Луна полностью перестанет быть циферблатом для часов, начнётся атака.       — Ты...! Давай я сделаю тебя атомом и посажу в основание стрелок? — вдруг говорит старик. Его предложение звучит одинаково безумно и гениально. Если законы мира позволяют уменьшать живых существ до размера атома, при этом сохраняя все биологические процессы и разум, то пусть так оно и будет.       — Получается, я должен бегать, как хомяк в колесе? — Джисок ложится, подобрав под себя ноги, как кошка.       — Выходит что так.       — Но надолго меня не хватит, — продолжает рассуждать Джисок. — А когда закончится атака?       — Когда силы вражеской овцы иссякнут.       — Ага! — скептически кивает Джисок. — И мы даже не знаем, что там за овца?       — Не знаем.       Диалог всё больше и больше напоминает малобюджетный фильм в жанре «комедия» с плохим сценарием, который наберёт отрицательные оценки после релиза в кинотеатрах. Ситуация странная и не поддаётся никакой логике, Джисок уже задумывается вернуться обратно и спрыгнуть с мостика чтобы проснуться, но его останавливает неизвестный исход такого поступка. А вдруг он не проснётся. А вдруг...       — Значит ещё раз, — Джисок встаёт и начинает мерить шагами ущелье. — Я должен…       Он останавливается у подножья скалы и поворачивает обратно.       — Уменьшиться, — он доходит до старика, смотря под ноги. — Залезть в эту штуку…       Джисок разворачивается и идёт обратно к скале, разглядывая блёклые маленькие камушки у себя под ногами и свои же следы, оставленные в железном пепле.       —... И начать крутить её до тех пор, пока вражеская овца с неизвестной выносливостью и силой не выдохнется и не перестанет атаковать? — он оборачивается и смотрит на старика как на слабоумного идиота.       — Ты! — старик указывает пальцем на Джисока. — Наше единственное спасение. Помоги нам!       Тыкать пальцем неприлично, но Джисок закрывает глаза на манеры. У него попросту нет в словаре слова «нет» и действия «уйти обратно на остров одуванчиков и ждать, пока тело проснётся самостоятельно, или его кто-то разбудит». Он не знает в какой период своего сна попал сюда, поэтому и не знает сколько ему ждать, но, если судить по Луне, которая не сдвинулась ни на метр пока они со стариком тут болтали, ждать придётся очень долго.       А он — Квак Джисок. Квак Джисок не может сидеть на одном месте восемь часов. Даже находясь во сне.       Интересно, Чонсу уже спит? Он помнит, что заснул раньше него, — он всегда засыпает раньше, и просыпается тоже раньше, потому что Чонсу самый настоящий большой ленивый кот, который любит поспать и не любит суету. Джисок всегда его будит, всегда. Он вообще не помнит момента, когда случалось наоборот и, кажется, мир схлопнется и взорвётся если Чонсу вдруг начнёт стаскивать одеяло с Джисока в попытках разбудить.       — Ты! — скрипучий голос старика выталкивает Джисока из размышлениях на счёт их с Чонсу жизни. — Поможешь?       — Помогу! — Джисок с уверенностью смотрит вверх на старика.       Старик улыбается и постукивает своей кривой палкой по камню три раза, поднимая пыль, а затем дотрагивается грязной частью до лба Джисока, оставляя на белой шерсти серое неопрятное пятно. Джисок чувствует целое ничего несколько секунд, но затем его тело быстро сжимают со всех сторон. Раздаётся хлопок, и вот Джисок уже летает в пространстве среди других атомов: среди них барашек самый крупный, но он ничуть не мешает атомам кислорода и других газов делать свои атомные дела. Он пытается осмотреть себя — видит копыта и понимает, что так и остался овцой.       Мир вокруг переворачивается, и вот атомов кислорода становится меньше, а Джисок попадает в окружении кристаллической решётки какого-то металла. В отличие от атомов газов, атомы металла ближе друг к другу, и Джисок даже может на них наступить.       Он опускается на решётку и начинает вприпрыжку бежать вперёд, ловко уворачиваясь от летящих ему навстречу атомов газов. Ему ужасно нравится, ведь это самая настоящая игра, выполненная в стилистике физики и химии, и Джисок просто в восторге от того, что он вот так просто может побегать по кристаллической решетке, уворачиваясь от атомов, протонов, электронов и других частиц.       Он не видит, как стрелки начинают двигаться, но отчётливо чувствует их энергию, и она заставляет Джисока работать усерднее, ведь он понимает, что его старания совсем не напрасны.       Он думает о том, в какой восторг придёт Чонсу, когда Джисок расскажет ему о сне. Чонсу всегда радуется, когда Джисок начинает читать ему лекции о квантовой физике, хотя он мало что в этом понимает. И Джисок рад, когда Чонсу зачитывает ему параграфы из книжек про динозавров или статьи про покемонов.       Рад не потому, что ему ужасно интересны покемоны, а потому что голос Чонсу мягкий и удобный, как новая дорогая подушка.       Да и сам Чонсу тот человек, рядом с которым Джисок может находиться вечность.       Он слышит вой и прижимает уши к голове, но продолжает бежать. Джисок видит, что электроны вертятся вокруг атомов быстрее, а это значит, что скоро бахнет. Когда это случится, если Джисок останется жив, а кристаллическая решетка под ногами целой, значит, что он выиграл битву и постарался на славу.       Но он об этом не узнает.       Он не узнает, спас ли он невидимых жителей невидимого Города или нет, потому что Джисок чувствует холод, а затем его выбрасывает в действительную реальность.       — Нет! — вопит Джисок-человек, вертясь в своей кровати на верхнем уровне. — Нет! А что дальше то?!       Он чувствует на себе чужой любопытный взгляд и кое как садится креветкой, чтобы не задеть макушкой потолок. На него внимательно смотрит Чонсу и часто моргает.       Мир схлопнулся. Чонсу проснулся раньше.