Овечья Вечность

      Он просыпается от колкой боли в груди. Холод, кое как пробравшись под тяжёлое одеяло, сковывает пальцы на ногах. Чонсу не чувствует рук, будто их не существует с самого рождения, но, распахнув глаза и уставившись в пустоту, боковым зрением видит свои ладони. Он лежит на спине — в той же позе в какой и уснул.       «Джисок считает странным то, что я запоминаю в какой позе засыпаю», — мельком проносится в голове.       Состояние знакомое. Чонсу, выученный на опыте, пытается закрыть глаза, но все тело немеет, игнорируя тихие приказы головного мозга. Ким ждёт, когда увидит что-то не существующее в реальности: в прошлый раз к нему пришла тень, скользящая в пределах периферии зрения, но не выходящая вперёд. Как напуганное животное, наблюдающее за человеком в лесу.       Но перед глазами ничего сверхъестественного нет. Только доски верхнего уровня кровати.       Он слышит скрип — это Джисок ворочается во сне на втором этаже. У него всегда беспокойный сон, такой-же как и сам Джисок, как вечно штормящий океан, который невозможно успокоить одними лишь желаниями. И если Джисок — океан, то Чонсу — кит, привыкший к бушующей среде.       Он думает о том, что очередной скрип кровати вполне может быть ирреальным. Он думает о том, что Джисок может быть его одной большой галлюцинацией, тульпой, что преследует его с самого вступления в группу. Джисок вполне себе смахивает на выдуманного друга, нереальный, несуществующий, всегда находящийся рядом и помогающий справиться с одиночеством и страхами. Он будто вылез из огромной черной бреши в пространстве, откуда обычно вылезают все галлюцинации и сонные параличи: когда ясное небо, как ткань, разрывает нечто, недоступное человеческому сознанию, показывая чернеющую пустоту, усыпанную мириадами звезд.       Чонсу совершенно не считает свои размышления глупыми, ведь это его мысли. Их никто не услышит. Отбросить их не может, даже несмотря на прямое доказательство реальности Джисока — его видят другие люди.       Чонсу считает его своей личной галлюцинацией.       И он не задумывается о том, что постепенно набрасывает на него оковы, воспринимая не как отдельную личность, а как часть своей.       Джисок снова ворочается: возможно он переворачивается на бок, или на живот, или на спину, и только сейчас Чонсу понимает: что-то тяжёлое, холодное и липкое лежит у него на ногах под одеялом, крепко вцепившись в щиколотки. Холод поднимается от ступней до самого сердца, но Ким не может даже пикнуть и остаётся только в панике успокаивать самого себя, зациклив в голове мысль о сонном параличе.       Сонный паралич — частый гость в его жизни. Чонсу хорошо с ним знаком, но каждый раз ему очень сложно что-либо противопоставить. Паралич напоминает доисторическое, травоядное, вечно голодное животное, поселившееся в человеческой квартире: сожрать не сожрет, но уснуть никак не даст. Будет сидеть и смотреть, вызывая чувство беспокойства. И с ним приходится кое как уживаться. Приходится общаться чуть ли не дикими понятиями: звуками, не похожими на слова, жестами и мимикой.       И постоянно кормить.       Сонный паралич не понимает слов и человеческих мотивов. Он ведом лишь первозданным хаосом, что лежит в основе всего мироздания.       Слишком сильная усталость, нагрузка на нервную систему порождают вдобавок и кошмары, большую часть которых Чонсу не помнит. Он понимает, что ночью ему снился кошмар, лишь из-за чувства страха и опустошенности после пробуждения. Возможно, было бы легче, если бы он вёл дневник, чтобы записывать сны, но почему-то крошечная часть кошмаров, которую Чонсу помнит, не дает себя записать. Он может сидеть утром достаточно долго перед листом, и по итогу лист останется белым, а голова — тяжёлой от обилия размышлений.       Сегодня он ощущает себя легче чем вчера, а значит кошмар был не таким кошмарным или не возник в сознании вовсе.       Сейчас Чонсу может лишь сосредоточиться на дыхании — мама научила дыхательной практике для борьбы с сонным параличом, ведь она сама в юношестве часто с ним сталкивалась. Особенно во время учёбы, когда стресс разрастался, пожирая все другие аспекты жизни. У отца ситуация не лучше: хроническая бессонница. Он до сих пор сидит на снотворном, не пьёт кофе и выходит на вечернюю пробежку даже зимой. Все эти гадости видоизменились, смешались в одну субстанцию и проклятьем перешли к Чонсу. И иногда он задаётся вопросом: насколько должна быть сильна любовь матери к отцу и отца к матери чтобы их брак мог породить сына и дочь — наследников проблемного сна?       Проблемы со сном свойственны всей семье Ким и будут распространяться дальше как смертельно-опасный вирус.       — «Интересно, если мы с Джисоком станем настоящей семьей, у него тоже начнутся сонные параличи?» — проскальзывает в голове у Чонсу, и он сразу смущается. Конечно, с Джисоком все будет в порядке, ведь бессонницы — проблема генов, а они друг для друга генные никто и по законам биологии не смогут создать нечто, что будет в будущем мучиться от кошмаров как сейчас мучается Чонсу. Возможно и такое, что гены Джисока окажутся более сильными и подавят в новом существе проблемы со сном…       … почему Чонсу вообще думает о том, что сможет создать с Джиском новое существо?       Они же оба парни.       Он трясет головой, отбрасывая в сторону ненужные размышления, и думает, как кислород пробирается по трахее к лёгким, попадает через них в кровь и разгоняет организм. Наверху снова буянит Джисок, и Чонсу кажется, что кровать скрипит громче обычного.       Контроль дыхания помогает и разум очищается. Сонный паралич отступает: тяжесть на ногах пропадает, остается лишь покалывание и зуд, будто Чонсу ступил босым в заросли крапивы.       Ким устало смотрит в экран телефона: шесть сорок утра. Чонсу помнит, что Джисок просыпается либо в восемь, либо в одиннадцать, в зависимости от того, во сколько он ложится. Лёг он вчера рано, примерно в десять вечера. Чонсу же бодрствовал до трех часов ночи. Он считает в уме свое время сна: даже после того как закрыл книгу и лег, то не смог уснуть, поэтому разглядывал тонущие в полумраке доски второго яруса кровати, ощущая, как текут в голове мысли, наслаиваясь друг на друга. Сколько времени прошло — непонятно, но по ощущениям Чонсу спал всего два или три часа.       Он достаточно устаёт чтобы, если судить логически, сразу отрубаться как только голова коснется подушки, но организм Чонсу устраивает бойкот и не позволяет хозяину нормально засыпать. Часто он сидит с книжкой, часто зависает ночью в играх после безуспешной попытки уснуть, и даже, бывало, выходит на пробежку, не смотря на поздний час.       Всё это ни черта не помогает.       Чонсу встаёт с кровати и поднимает выкинутого на пол плюшевого синего покемона в виде мышки. Он рассматривает нелепо-милую игрушку и заботливо кладёт её обратно на кровать. Все же Чонсу не спал статично, возможно буянил похлеще Джисока, будто убегая от сонного паралича, но он все же оказывается в сонной ловушке. Сонный паралич накидывается на него всегда лишь в двух позах: когда Чонсу спит на спине или когда спит спиной к стене.       Всегда, когда его спина чем-то прикрыта.       — Может мне стараться спать на животе или уткнуться носом в стену… — размышляет вслух Чонсу, заходя в ванную комнату. В ней не ощущается недавнее присутствие Сынмина, как это обычно бывает, когда Чонсу просыпается позже. Зеркало не запотевшее, плитка на стене не блестит от остатков влаги, а резиновый коврик осторожно убран в щель между стеной и стиральной машинкой. Сынмин никогда не убирает коврик, хотя просьба об этом написана рукой Гониля и приклеена к двери.       Он стоит в непривычной тишине, что с каждой секундой ощущается странным гудением в голове. Обычно Чонсу просыпается позже всех и слышит как ребята делают свои важные утренние дела, иногда переговариваясь скользящим полушепотом. Но сегодняшнее утро ощущается совершенно иначе. Чонсу не чувствует себя в теле Ким Чонсу. Возможно, он сейчас даже не в теле человека; возможно даже не в теле известного науке живого существа.       Он поворачивается к зеркалу.       На него глядит отражение: все тот же утренний Ким Чонсу, который встречает его каждый день. Сонный, усталый, немного опухший. Самое обычное отражение, но что-то в нем Чонсу не нравится. Он внимательно вглядывается в свое лицо и дотрагивается подушечками пальцев до синеватых губ. Отражение делает тоже самое.       Ничего необычного в своем внешнем виде он не находит.       Чонсу часто моргает и отворачивается от зеркала. Включив душ, он раздевается и залезает под горячую воду, намереваясь полностью смыть липкое чувство одиночества.       Ему странно просыпаться в полной тишине и видеть общежитие сонным и пустым. Чонсу, сидя под душем, размышляет о том, что он никогда до сегодняшнего дня не просыпался раньше Сынмина, а уже тем более не занимал до него ванну. Сейчас он ощущает внутри себя пустоту постапокалипсиса, где он оказывается единственным живым человеком на убитой радиацией планете. Почти одним. Он и Джисок.       — Было бы неплохо написать роман, — вслух рассуждает Чонсу. — Про двух последних людей на Земле. И в развязке окажется, что лучший друг главного героя на самом деле его галлюцинация. Необычно, правда?       Ему отвечают всплески воды. Вздохнув, он капает шампунем на руки и вспенивает его на волосах, думая о том, сколько идей и миров он преподносит Джисоку во время вечерних разговоров. Чонсу очень часто рассказывает ему о своих умозаключениях, что вполне могут дорасти до полноценного произведения — было бы в сутках чуть больше двадцати четырех часов. И сам Джисок постоянно говорит: «Тебе нужно что-то написать!», но Чонсу даже не может вынести свои сны за пределы разума, а что уж говорить о чем-то большем?       Тем более, все идеи кажутся Чонсу такими первобытными…       — "Ну и что? И что, что такое уже написано?! Это же будет твоя история. С твоими мыслями и эмоциями. С твоими героями. Это напишешь ты, а не кто-то другой! И я прочитаю это самым первым! Ты же дашь мне почитать?"       Чонсу улыбается, когда в голове эхом звучит бодрый голос Джисока, все настаивающий и настаивающий взяться за исполнение идей и крошечных задумок. Он знает, что Джисок прочитает и скажет свое чёткое, правдивое мнение: негативное оно окажется или нет, напрямую зависит от стараний Чонсу.       Если он должен писать для Джисока, то вытащит на бумагу всего себя без остатка.       Чонсу, хорошенько вытеревшись махровым полотенцем, стирая с себя сладкий запах геля для душа с ароматом персика и, запрыгнув в новенькую накрахмаленную пижаму, выходит из ванной комнаты. Он слышит тихие разговоры на кухне и по высоте голосов определяет Сынмина и Хёнджуна, что всегда просыпаются раньше всех. Чонсу хочет есть, ведь нет ничего лучше сладкого кофе с омлетом ранним утром, но он не желает делиться с ребятами своими проблемами, связанными со сном. По сути, можно просто отмалчиваться, но в компании Хёнджуна язык попросту развязывается и отделяется от мозга, становясь отдельным существом. С Ханом Чонсу может говорить о том, о чём не может говорить с Джисоком. О самом Джисоке. И о личных проблемах.       Возможно, они сейчас делятся идеями на счёт того, кто проснулся раньше Сынмина, но вряд-ли будут подозревать Чонсу. Возможно, Сынмин ещё не проверял ванну, хотя шум воды должен быть слышен с кухни. Возможно, они просто не обращают никакого внимания на внезапного «жаворонка», резко вселившегося в одного из участников, а общаются на бытовые или личные темы.       Чонсу медленно, чтобы не скрипеть половицами, проходит через коридор и шмыгает в свою комнату.       Семь утра. До момента, когда прозвенит будильник остается ровно час, а дальше начнётся суета, ведь Джисок не до конца собрал свои вещи в поездку на Чеджу. Точнее, совсем не собрал, и ему придется шнырять по всему общежитию в поисках своих шмоток. Толстовки сохнут на балконе, несколько спортивок хранится в гардеробе у Сынмина, а за трусами нужно отправляться в гостиную к общей сушилке для белья. Чонсу мог бы занять этот несчастный час тем, что соберёт для Джисока вещи, но они еще не настолько близки, чтобы Чонсу знал, какие трусы точно принадлежат Кваку, а какие нет.       Да и тем более Джисок явно не будет рад, если сделать что-то за него.       Чонсу, отчаявшись, садится за рабочий стол. Новенькое кресло тихо скрипит, а вслед за ним Джисок снова буянит на втором этаже. Чонсу отчётливо слышит шорох и звук упавшей на пол пустой пачки из-под мармелада. Он оборачивается, чтобы увидеть лишь тонущую в полумраке кровать, тумбу и гору вещей на кресле Джисока в углу. Сквозь незашторенное окно в комнату падает блеклый свет от невидимой луны, что висит где-то далеко в небе. Отсюда её не видно, и даже если выглянуть в окно, то можно посмотреть лишь на кроны деревьев, но все равно свет, что луна отражает, попадает в комнату и делает пространство вокруг Чонсу не таким черным и пустым.       Он, внимательно осмотрев комнату, не заметив ничего странного, отворачивается и включает настольную лампу. Тени, поселившиеся на столе, разбегаются по углам.       Чонсу смотрит в пустую тетрадь.       Ему снились овцы. Овцы — все что он помнит из сегодняшнего недоношенного кошмара. У Чонсу не стоит цель вспомнить сон полностью, ведь это абсолютно бесполезно. Ему просто необходимо вытащить из своей головы куски застрявшего в разуме беспокойства. Чтобы стало легче.       Он так и пишет: овца. И рисует рядом маленькую овечку, которая получается синей и немного кривой. Она смотрит на него нарисованными глазками-бусинками, а Чонсу смотрит на неё, и что-то странное ощущает в своей душе.       Сзади вновь ворочается Джисок.       Он вспоминает, что стал овцой во сне. Записывает это. Вспоминает, что попал на центральную улицу маленького старого городишки с деревянными домами, заполненную овцами разных пород и расцветок. Среди них были и бараны и ягнята, пятнистые овцы, белые, коричневые, черные. Животные, все как один, повинуясь древнему инстинкту, опускали морды к каменной мостовой и жевали воздух так, будто действительно щипали траву. Чонсу единственный, кто этого не делал.       Он помнит, что пошёл дождь, но овцы так и остались стоять на мостовой и жевать воздух, и даже когда дождик превратился в ливень, не сдвинулись с места.       Чонсу слышит стук в дверь и откладывает тетрадь в сторону. Странное чувство оставляет сон: в нем нет погони, крови, насилия и резких движений, свойственных кошмарам, но все равно сердце сжимается сильнее обычного из-за колючего страха и тревоги. Он закрывает тетрадь и закидывает в свой ящик, боясь, что записи кто-то увидит.       — Хён? — дверь открывает Хёнджун. — Ты проснулся?       Чонсу выходит в коридор. Везде горит свет, а с кухни доносится аромат свежеприготовленной яичницы. Совсем недавно общежитие казалось безлюдным и пустым, но сейчас Чонсу будто зашел через дверь в другую вселенную, совершенно отличную от той, в которой он проснулся. Вокруг жизнь и суета: трещит лампочка, которую все никак не могут починить, слышна возня из соседней комнаты и шум микроволновки с кухни. Кто-то за стенкой шумно чихает.       — Что-то случилось? — Чонсу осторожно закрывает за собой дверь и смотрит на растрепанного Хёнджуна. Скорее всего, он проснулся минут десять назад.       — Я забеспокоился что ты лунатик и ходишь во сне, — Хан подпирает спиной стену. — Вот и решил уточнить, все ли в порядке.       — Всё хорошо, — Чонсу весело улыбается от забавного предположения. — Неужели настолько удивительно то, что я рано проснулся?       — Ещё как, — кивает головой Хёнджун, направляясь на кухню. Чонсу идёт следом, чувствуя в животе тяжесть от голода. — Неужели ты настолько сильно волнуешься перед поездкой на Чеджу?       Чонсу ежится лишь от одной мысли об отпуске. Он все распланировал, хотя планирует редко и с большой неохотой, поэтому и волнуется: боится, что его планы окажутся хлипкими или, что еще хуже, ужасно скучными.       — Немного, — врет Чонсу, накладывая себе порцию яичницы и садясь за стол. Хёнджун наливает себе кофе — судя по половинкам, оставшихся на сковородке, он уже поел. — Как ты понял что это я?       — Просто увидел, — пожимает плечами Хан. — Сынмин попросил поговорить с тобой.       — О чем?       — Об овцах.       У Чонсу начинает болеть голова.       — Так… — тихо отвечает он, уставившись в тарелку.       — Он попросил привезти сувенир с овечкой.       — С каких пор Сынмин начал увлекаться овцами? — Чонсу не замечает, как повышает голос. Разговор кажется нелепым сном: вот поэтому все вокруг кажется ненастоящим, это все гребанный сон. Чонсу не снились овцы — ему снится о том, что снились овцы. Он не удивится, если сейчас проснется, разбуженный воплями Джисока, который орет потому-что не может найти зарядку.       Но он не просыпается.       Яичница просто тает на языке.       — С тех пор как посмотрел какой-то видосик про овец. И все, его понесло, — Хёнджун быстро допивает кофе. — Хочешь тебе отправлю?       — Нет… Спасибо, — хватит с Чонсу овец. Он смотрит на кухонные часы. Стрелки лениво ползут к восьми утра, и Чонсу должен уйти в комнату до того, как прозвенит будильник. Почему-то у него внутри застревает ощущение, что сегодня Джисока придется будить, хотя обычно он вскакивает даже раньше мелодии.       — Кто приготовил яичницу? — ненароком спрашивает Чонсу, когда Хёнджун отходит к посудомойке чтобы загрузить грязные от завтрака тарелки.       — Сынмин.       — Передай ему что очень вкусно получилось.       — Но ты ведь можешь сам передать, хён…       Чонсу быстро моргает. Он еще не до конца осознает, что находится в действительной реальности, а не во сне. Все это время, пока он болтает с Хёнджуном, кажется, что в общежитии осталось трое, а остальные уже с самого утра разбрелись по своим делам. Но яичница горячая, а со стороны комнат слышится скрип открывающейся двери, тихие шаги и, через пару мгновений, шум воды в ванной.       Что, черт возьми, происходит с сознанием Чонсу…       — Уже нет, — улыбается он. — Сынмин залез в ванну, а это надолго.       — Ха-ха, точно. Во сколько у вас самолет?       — Ровно в полдень. Времени много, но Джисок еще не собрал вещи, — Чонсу протирает за собой стол. — Попробую разбудить его пораньше.       — Удачи! И не забудь про овечку.       Конечно, не забудет.       Чонсу возвращается в комнату. Сумрак в ней становится светлее, а тонкие стены едва дрожат от звуков жизни за пределами их с Джисоком маленького убежища. Сынмин в ванной включает музыку, за другой стеной просыпается Гониль и что-то роняет.       Звенит будильник, но Джисок никак не реагирует. Не вскакивает, как обычно бывает, ударившись башкой о натяжной потолок и не смешно скатывается вниз. Он лишь невнятно ворчит и шумно переворачивается на другой бок, скидывая орущий телефон на пол. Чонсу поднимает гаджет и выключает будильник, недоверчиво глядя на кровать.       — Доброе утро, Джисок-и, — он мягко тыкает в чужой бок, но парню хоть бы хны. — Просыпаемся.       Наверное, он слишком устал, чтобы просыпаться так рано. Чонсу помнит, что Джисок однажды проспал больше двенадцати часов после напряженного дня, когда на него свалились чуть ли не все проблемы жизни айдола и участника группы. Тогда никто не смел его будить, и сам Чонсу выгонял любого, кто хотел зайти в комнату.       Но сейчас не тогда. Сейчас им нужно собираться и улетать.       Восемь пятнадцать.       Чонсу, наполовину забравшись по ступенькам наверх, стягивает с Джисока одеяло, но когда оголяет его плечи, вспоминает, что Квак просто обожает спать в одних труселях. А Чонсу слишком образован и воспитан и не собирается оголять людей без их согласия даже если они спят непробудным сном. Он спускается и включает свет. Обычно свет — беспроигрышный вариант для того, чтобы кого-то разбудить.       Но даже он бессилен перед уснувшим Джисоком. Квак лишь сворачивается калачиком в углу кровати, пряча лицо в одеяле.       Восемь двадцать.       Чонсу садится за стол и смотрит на свои руки. Он слишком паникует. Джисоку не обязательно просыпаться ровно в восемь. Он может встать в восемь тридцать максимум, иначе им придется торопливо закидывать свои вещички в чемодан и просто бежать на самолет. И, Чонсу уверен, они обязательно что-то да забудут.       Он небрежно берет в руки телефон и пишет Хёнджуну, чтобы получить несчастное видео про овец. Хан отвечает сразу, скидывая ссылку на ютуб.       — Два часа! — Чонсу удивленно вскидывает брови. — Как можно рассказывать об овцах два часа?       Он откладывает телефон в сторону с открытой страницей видео «Мировая история овец. Овцы в культуре и мифах». Раз оно, с криво отфотошопленной обложкой с овцой на фоне космоса, заинтересовало Сынмина, значит действительно стоящее и интересное. И не важно, если там говорится об овцах. О животных, которые раньше вообще никак не привлекали внимание ни одного мембера. Даже любопытный Хёнджун и всезнайка Джисок никогда о них не говорили.       Черт побери, почему именно овца?       Он посмотрит позже. Сейчас есть дела куда поважнее.       Восемь пятьдесят.       Джисок всё ещё не просыпается, а время наступает на пятки. Чонсу возвращается в комнату и складывает толстовки Джисока на свою кровать, а затем выкатывает из далекого угла его чемодан. Осторожно разложив вещи на кровати чтобы Джисок быстренько выбрал что брать, он вытягивает из шкафа пару чужих футболок.       Девять.       Джисок переворачивается на бок и не просыпается от очередного тычка в бок от Чонсу. Ким начинает злиться, и злость смешивается с нарастающим чувством тревоги. Время давит на виски и каждая секунда кажется безвозвратно потерянной. Они определенно закажут такси, но это не значит что не попадут в пробку. Если Джисок не проснется сейчас, то стоит забить и никуда не спешить, а просто купить билеты на следующий рейс.       Но следующий рейс только в одиннадцать часов ночи.       Чонсу снова поднимается по ступенькам, намереваясь сорвать одеяло и облить соседа холодной водой. Да, жестоко. Да, неэтично. Но то, что Джисок до сих пор спит волнует Чонсу похлеще вопросов чести и достоинства.       Квак открывает глаза, и Чонсу чуть ли не падает с лестницы. Джисок, весь растрепанный и сонный быстро садится на кровати и потирает веки.       — Нет! А что дальше то?! — орет он, растерянно бегая взглядом по комнате, будто что-то выискивая.       — А дальше мы опаздываем, ты понимаешь! Опаздываем!       — Да все равно! Почему я не овца? Почему я не там? — он выглядит ужасно потерянным и злым.       — Овца…?       — Я стал овцой! И я спасал целый город. Должен был спасти. Но я не знаю получилось или нет.       — Ты... — Чонсу растерянно падает в кресло. — …стал овцой во сне?