Овечья Вечность

      Проснуться на стоге сена в окружении боков других овец не самое лучшее начало событий, но Чонсу именно с этим и столкнулся. Он щурит глаза, пытаясь разглядеть в сумраке очертания окон и дверей, но понимает, что находится в глухом помещении без намёка на выход. Все пространство вокруг забито телами овец, которые мирно посапывают в духоте, явно привыкшие к веками не проветриваемому помещению. Чонсу же задыхается в смраде отлеженного сена, овечьей шерсти и отходами жизнедеятельности под себя. Он встаёт на все четыре ноги и осторожно, пытаясь не наступить на своих «собратьев» двигается к стене, надеясь что там овец будет меньше. Но нет: животные липнут к неотесанным досками как к животу матери и мирно спят, игнорируя неудобство, духоту и запах.       — Сколько же времени вы тут провели? — спрашивает Чонсу скорее сам себя чем овец. Он вскидывает голову вверх в надежде найти маленькое окошко под крышей, но находит только чернеющую пустоту. Его глаза уже привыкли к темноте благодаря мелким лучам света, что пробиваются через щели между досками, поэтому он может видеть как тысячи овец лежат друг на друге в мёртвой тишине.       У Чонсу бегут мурашки по коже.       Он сглатывает подступивший к горлу ком.       Стену прямо перед ним пронзает белый луч света, заставляя Чонсу подпрыгнуть и отскочить назад, завалившись на толстую спящую овцу. Она медленно и сонно поднимает голову и блеет, но Ким не обращает на её возмущения никакого внимания, щурясь от яркого прожекторного света, от которого хочется убежать в дальний угол. Глаза начинают болеть — Чонсу прячет голову в чужой шерсти, но все равно под веками пляшут цветастые пятна, а абсолютной темноты он не может добиться как бы глубоко не прятал морду в овечьей шерсти.       — Подъем, — знакомый голос заставляет Чонсу задрожать. Это он, человек в дождевике, а это его амбар, полный овец, и сейчас он будет выбирать какая овца на сей раз пойдёт крутить часы: Чонсу весь сжимается, пытаясь превратиться в незаметное пятно, но наверняка отличается своей чернотой на фоне других овец. Он даже старается не дышать, но воздух предательски вылетает из рта с испуганным свистом.       Человек открыл двери, но свежий воздух так и не поступил.       — Доброе утро, дорогие мои, — по голосу слышно, что человек улыбается. — Сперва я расскажу вам о нашем недруге, а затем мы снова попытаемся помочь какому-то недотепе уснуть, все ясно?       Овцы сонно блеют и как один кивают головой. И лишь Чонсу прижимается к чужому брюху, боясь случайно встретиться взглядом с человеком.       А потом он вспоминает негласное овечье правило: будь как один.       Он отлипает от чужого бока и встаёт на ноги. Все овцы вокруг стоят и смотрят на человека ожидая когда он начнёт свою лекцию, и Чонсу теперь тоже смотрит.       Периферией замечая, что стены покрыты облупившейся ярко-красной краской, а ворота темные от крови.       Он закрывает глаза. Что-же происходит в этом мире?       — И так, вот наш враг, белая овечка, — человек раскрывает плакат где изображена небольшая белая овца с золотым бубенчиком на шее, сфотографированная явно исподтишка: морда в профиль, глаза смотрят вдаль, а на переднем плане куски травы. В этом силуэте и ауре Чонсу узнает Джисока, и прижимает уши к голове.       — Он нам не враг! — вскрикивает Чонсу, но, заметив как изменился взгляд человека, с легкомысленного на внимательный взор серийного убийцы, отступает назад и врезается в очередную овцу. Она блеет, скривив морду, и пытается отойти назад, но сзади, как и везде, попросту не хватает места чтобы порядочно развернуться и не задеть кого-то ещё. Чонсу замечает, что никак не может унять дрожь в ногах и крошечном кудрявом тельце, а ведь человек ещё ничего не сделал и ничего не сказал.       Но Чонсу все равно ужасно страшно: страшно от чужого силуэта на белом фоне, страшно от духоты, страшно от непредвиденного будущего и этого чужого, злого взгляда.       — Овечки не умеют говорить, — человек складывает руки на груди. — Наверное мне показалось.       Он все ещё внимательно смотрит на Чонсу, взглядом говоря прекратить эту бессмысленную борьбу за порядок, мир и честность. Ким тут бессилен. Пусть у него и есть мозги человека, но нет рук и пальцев, ног и роста чтобы исполнить задуманное: врезать этому созданию, что мнит себя королем. Он всего лишь маленькая овечка, не способная на что-то большее чем топтаться на месте в ожидании своей судьбы.       А судьба у него неизвестная.       Стены начинают падать и пропадать в земле, укрытой ковром из мягкой зелёной травы. Крыша улетает вверх, как будто её потянули за веревочку, и белое пространство вокруг акварельными пятнами превращается в голубое небо. Наконец-то дует прохладой, в нос бьёт свежий запах деревенской сырости, и Чонсу, наконец, может вдохнуть полной грудью. Он думает, что овцы начнут расходиться кто куда, но они стоят и ждут, смотря на своего человека в ожидании приказов. Чонсу один осматривается по сторонам, желая уже побыстрее выбраться из этой толпы, но он не может: более крупные и взрослые овцы давят на него со всех сторон.       Ожидание здесь хуже смерти.       — И так, кто-то снова начал считать овец, — человек хлопает в ладоши и улыбается. — Так что строимся, дорогие мои.       Начинается движение: овцы, кажется, разбредаются в разные стороны, но на самом деле они строятся в очередь, образуя огромное кольцо. Чонсу послушно встаёт за коричневой толстой овцой, все ещё прижимая уши к голове и оглядываясь по сторонам. Пейзаж не меняется, все ещё остаётся красивое градиентное небо и яркая зеленая трава, которую так и хочется съесть. Она приятно щекочет ноги и живот, оставляя на шерсти крошечные капельки росы. В воздухе витает нерушимая свежесть и приятный запах леса, что кружит голову своей натуральностью и разным спектром ароматов: от сладости цветов до дерзкой горечи смолы. Солнце ослепительно улыбается на фоне голубизны неба, но не слепит как это было ранее когда двери только открывались.       — «Не было там дверей!» — думает Чонсу, хотя сам понимает что находится во сне, а в мире сновидений возможно все невозможное. В этом мире свои законы, которым Чонсу должен подчиняться, даже не смотря на то, что это его сон.       Стоп, это же его сон.       Он вытягивает шею и выглядывает из-за овцы, наблюдая как овечки поочерёдно прыгают через синюю изгородь. Один. Два. Три. Чонсу закрывает глаза и старательно направляет свои мысли в другую сторону: сторону свободы и безмятежности. Он представляет как овечки разбредаются кто куда и медленно щиплют траву, самую настоящую траву, а не воздух, поднимающийся от каменной мостовой. Поле окружено забором, но не таким, что сжимает овец в деревянное кольцо, а растянутым по всей округе, давая животным нужное пространство. По углам сидят пастушьи собаки, наблюдающие за стадом, ближе к забору со стороны леса обходят территорию волкодавы, готовящиеся набросится на любого хищника, что захочет полакомиться овчинкой.       Солнцу не терпится зарыться в темно-зелёной бахроме леса, отступая от голого горизонта. На небе уже появляется блеклая половинка луны. Лает собака. Овцы сбиваются в стадо, блеют, сообщая всем о том, что день заканчивается и, гонимые четвероногими пастухами, бредут в сторону небольшого красного амбара с узкими окнами и большими воротами. Они заходят внутрь и распределяются по загонам, готовясь к безопасному, долгому и приятном сну. Овцы снова блеют, желая друг другу спокойной ночи, и устраиваются поудобнее на примятом копытами сене. Завтра начнётся новый день. Завтра они снова пойдут гулять на большое безопасное поле.       Но этого не случится. Как бы Чонсу не думал и не представлял, реальность не удается исказить: он открывает глаза и видит все тот же эпизод который был до попытки изменить свой собственный сон, овцы стоят друг за другом как в долбанной «Человеческой Многоножке 2”и ждут когда наступит их очередь прыгать через эту хлипкую ограду. От мгновенной ассоциации с неприятным фильмом, тело Чонсу сжимается от судороги, а по горлу пробирается рвотный позыв. Он отходит в сторону и выблевывает желудочный сок на траву, затем ещё раз. И ещё. На языке застревает неприятный привкус, капает слюна, а все тело трясёт от волнительного переизбытка мерзости. Он оглядывается, но овцы не обращают на него никакого внимания и даже не закрывают дыру, образовавшуюся в круге пока Чонсу отошёл. Вытерев копытом морду от слюней, он возвращается в строй.       Овцы молчат. Круг огромный. Чтобы прыгнуть нужно простоять достаточно долго. Они почти не двигаются, не перешептываются, не переступают с ноги на ногу, а просто стоят, изредка дергая ушами. Они даже не опускают морду чтобы пожевать траву, хотя она такая сочная и вкусно пахнет. Чонсу наклоняется и почти касается губами травы, как тут раздаётся свист и что-то тонкое бьёт его по спине заставляя вздрогнуть и подпрыгнуть.       — Овечки не должны кушать когда кто-то их считает, — человек в медицинской маске смотри на Чонсу сверху вниз, и Ким мгновенно вспоминает правило «будь как они». Он замирает и смотрит перед собой, периферией зрения наблюдая как человек отходит обратно к ограде.       Раз овца.       Два овца.       Чонсу зевает. Время тянется исключительно медленно, а свежий воздух свободы куда-то постепенно пропадает давая слабину перед запахом, полного ужаса. Ничего не происходит, лишь медленно движется очередь, но поляну накрывает материя страха. Первопричина Чонсу неизвестна, но его ноги трясутся. Он смотрит вперед, на попу толстой овцы, чуть выглядывает из-за неё чтобы посмотреть когда-там его очередь. Чонсу насчитывает пять овец. Скоро. Совсем скоро.       Он прыгнет и что? Попадёт в конец очереди, цель которой снова прыгнуть? Да. Колесо сансары. Мирно-пугающие колесо. Чонсу просто не может стоять на месте и ждать своей очереди хоть на какую-то активность. Это как терпеть очередь в общественный туалет где-то в центре парка развлечений чтобы облегчиться ради того, чтобы снова встать в очередь на аттракцион. Но и от того и другого есть польза: туалет — закрытие потребности, аттракцион — получение дозы адреналина. А здесь нужно просто стоять чтобы прыгнуть, просто прыгнуть.       Своими внутренними возмущениями Чонсу двигает время вперед и вот наступает его очередь. Он готовится и взлетает в воздух перемахивая через ограду изящным для овцы прыжком. Опускается на землю и ждёт что его ударит током или подскачет уровень адреналина, ждёт награду за ожидание, но ничего не происходит, лишь из угла сердца вылезает пустота и безнадёжность.       Он снова стоит за толстой овцой и снова ждёт когда настанет очередь прыгнуть. Но страх не пропадает. Теперь он окутывает с новой силой, заставляя трястись и паниковать. Погода меняется: солнце прячется за тучками, небо сереет, а трава становится по осеннему жухлой и несъедобной. Кажется, вот вот пойдёт дождь, но тучи лишь набухают подобно почкам и не дают цветам распуститься. На шерсть белой шалью ложится туман, пробирая холодом до самых костей, воздух пахнет запоздалой осенью — гнилыми листьями, сыростью и мокрой шерстью.       Не овечьей шерстью.       Чонсу слышит душераздирающий вой, и вот в бок его соседки спереди вонзаются огромные клыки, а откуда-то справа, из вне круга, виднеется серая шерсть, покрытая колтунами. Овца успевает лишь издать жалобное «ме» и её тут же утаскивают в туман, запятнав траву алой кровью. Чонсу вскрикивает и подаётся назад, врезаясь в своего соседа сзади, он оборачивается, надеясь увидеть на морде барана с большими рогами хоть капельку страха, но в овечьих глазах виднеется лишь холодное безразличие.       — Эй, её сьели! Её утащили волки! — пытается достучаться голосом до барана Чонсу, но все безуспешно. Баран лишь делает шаг, крутя это бесконечное колесо, что стало теперь игрой в кальмара, отталкивая Кима в сторону. Понимая, что сейчас будет хлыст, Чонсу вновь встраивается в очередь, что сейчас движется значительно быстрее. Краем зрения он замечает силуэты, что темнее окружающего сумрака, слышит рычание и шкурой ощущает на себе хищный взгляд. Страх сковывает горло, заставляет Чонсу припасть к земле, но баран позади безразлично пинает его в бок копытом.       — Что разлегся? — в его голосе нет ни тени страха или вообще какой-то эмоции, лишь усталость и полное подчинение системе. Чонсу послушно встаёт и идёт вперед, держа дистанцию от овцы спереди как будто убитая соседка вернётся с небес и займёт свое место. Снова слышится вой — Чонсу прижимает уши к голове и смотрит себе под ноги, боясь встретиться взглядом с пожирателями овец и стать следующей жертвой, хотя он должен поступить наоборот: взглянуть в лицо страху и тем самым сказать «я тебя вижу, не подходи».       Но рука первобытного инстинкта, что заставляет смотреть вниз, намного сильнее собственных желаний. Вой прекращается, и на овцу спереди нападает тень, вгрызаясь в голову и утаскивая в туман. Чонсу стискивает зубы, подавляя крик, останавливается и снова на него натыкается баран.       — Что разлегся? — голос барана безжизненный и пустой, и до Чонсу доходит, что он — единственное живое существо в этой адской карусели смерти. Он и, возможно, тот человек.       И та лошадь, что искала яблоки у моря.       Она вдруг появляется в центре кольца: высокая, черная и…с живым взглядом. Чонсу чувствует как в тумане движутся тени, слышит призрачный шепот: хищники собираются в группу и что-то планируют. Он боязливо поглядывает на лошадь, что озирается по сторонам с искренним любопытством. Её как будто забросило сюда из другого измерения, может из другого, чужого сна или вообще сознания. До Чонсу доходит: лошадь — образ, неосознанно созданный кем-то чтобы защищать разум, и сейчас этот образ в чужом сне, в опасности.       Её надо спасти в первую очередь. Чонсу не думает, он — чувствует, и интуиция подсказывает ему, что лошадь является ключом к решению всех проблем связанных с часами, снами и человеческой маской. Она поможет снять ему маску как только они найдут яблоки. Она поможет добраться до Джисока. Она поможет…       …а как маленькая овечка поможет ей?       — Овечка, — лошадь приближается к нему, — в маске. Я тебя знаю. Ты не видел ябло…?       — Нет! УХОДИ! — изо всех сил кричит Чонсу. Лошадь прижимает уши к голове и отходит назад, но не успевает что либо предпринять. Тьма сгущается, рычание раздается в ушах громче грома, а небо тонет в чернильной темноте: тысячи чёрных волков перемахивают через кольцо из овец, окружая лошадь. Переключившись на новую добычу, они вгрызаются в ноги, бока и пытаются добраться до головы: лошадь всячески отбивается, фыркает и пытается отпинаться от волков, но отбросив одного, на его месте она видит ещё троих, и вскоре красивое животное утопает в черноте не своего тела.       — Нет! — Чонсу вырывается из круга и хочет врезаться лбом в движущуюся массу из тысячи волков в попытке их разогнать, но он видит лишь блеск миллионов белых зубов, видит морды, покрытые кровью, видит сверкающие яростью и желанием убивать глаза, и чувствует, что не может пошевелится: животный страх сковывает его маленькое жалкое тельце, заставляя припасть к земле в попытке с ней слиться.       Он ничего не может сделать.       Волки разрывают тело лошади на куски, поедая плоть и, после последнего ржания на издыхании, радостно воют, празднуя свою победу.       Чья-то созданная сущность уничтожена в чужом кошмаре.       Чонсу закрывает копытами морду, но чувствует маску и яростно колотит по ней в попытках снять. Он плачет, и горе приглушает все звуки и боль на спине: человек бьёт его плеткой, что-то себе приговаривая. Ким чувствует, что по колено стоит в воде, а запахи крови и страха куда-то исчезли вместе с ощущением бескрайнего ужаса, да и вообще каких либо болевых ощущений. Он стоит в воде и рядом ничего больше нет: неужели он наплакал столько, что затопил всю лужайку и похоронил под собой всех? Наврятли. Он просто в другом месте.       — Я убил лошадь, — тихо говорит Чонсу, — если бы я мог изменить сон, то все было бы иначе…       Он смотрит на свое отражение в воде и видит на черной морде белое пятно на носу.

***

      Чонсу прижимает к себе Джисока как самое ценное сокровище в жизни. Он утыкается носом в его плечо и жалобно шмыгает.       — Тшшш, — Джисок успокаивающе гладит его по спине, — все будет хорошо, ты в реальности.       — Угу…       Жужжит кондиционер, но в комнате все равно душно, хоть и прохладно. Сквозь тонкие листья жалюзи вместе с рассветом пробираются первые лучи солнца, очерчивая силуэты мебели как графитный рисунок. Чонсу закрывает глаза, но в черноте вспыхивает образ: белая овечка прыгает через забор и сразу попадает в пасть черному волку. Тихо, без криков, она навсегда исчезает в безумной пучине темноты, а другие овцы не обращают на это никакого внимания, как будто погибать, крутя колесо сансары, — обычное дело.       Он открывает глаза и сжимает пальцами пижамную футболку Джисока. От Квака по домашнему пахнет тканью, а чужое тепло успокаивает нервную систему. Чонсу старается дышать спокойно и глубоко, но постоянно сбивается из-за слишком уж быстрого ритма сердца, что хорошо слышен в тягучей тишине.       — Мне приснилось как овцы встали в круг и прыгали через забор….       — Тшшш, не надо вспоминать, лучше подумай о том, что скоро мы пойдём купаться с рыбками, — Джисок обнимает его ещё крепче.       — Точно, рыбки... — бурчит Чонсу. Чужие ладони ложатся на его щеки заставляя оторвать лицо от плеча. Он встречается взглядом с Джисоком, и в его глазах замечает как плещется мягкая забота и любовь. Чонсу замирает, не в силах оторваться от их глубины: в сумраке они темные, но это не та темнота что напугала Чонсу во сне, она совсем другая, мягкая и заботливая, совсем как окутывающая после тяжёлого дня прекрасная звездная ночь в которую засыпать легко и непринужденно.       Может, если вглядываться лучше, в глазах Джисока можно разглядеть звезды.       — Я не позволю никому разрушить твоё сознание, — после этих слов Джисок касается ладонями до чужих щек и, оторвав лицо Чонсу от своего плеча, мягко целует в губы заставляя его вздрогнуть от неожиданности действия. Ким осторожно отвечает, вцепившись в чужую футболку, позволяя Джисоку дотронуться языком до языка и обменяться слюной. Губы Квака влажные и мягкие, так и хочется их касаться не отрываясь. Чонсу прикрывает глаза и расслабляется, позволяя Джисоку творить что вздумается, а именно повалить Кима на кровать и нависнуть сверху. Весь мир перестаёт существовать кроме одного единственного родного пятна света в этой несчастной темноте из плохих снов и переживаний.       Но Ким не готов.       — Не сейчас, — тихо говорит он, касаясь обеими руками плеч Джисока и немного отталкивая от себя. Чонсу, не смотря на то, что поспал он восемь, а то и больше часов все равно хочет спать. Спокойным его сон не назовёшь: сейчас Ким вялый и разбитый, совсем как после тяжёлого дня в часы которого ложатся практики, репетиции, съемки и занятия.       Устать от сна самое высшее в мире наказание.       — Хорошо, — Джисок устало улыбается и ложится рядом, крепко сжав руку Чонсу. Они лежат у края кровати свесив ноги и стараются дышать одинаково, ровняя дыхание друг на друга.       Солнце поднимается в небе за жалюзи, бросая в комнату тонкие жёлтые лучи. Из открытого окна слышно чириканье птиц. Утро постепенно ступает на площадку мироздания, прощаясь с ночью и занимает собой все пространство. Двое рядом лежат на кровати и не говорят ни слова: один пытается успокоить, а другой успокаивается лишь из-за одного присутствия родного человека рядом.       — Давай пока не будем снимать. Пока не решим проблему со снами, — тихо говорит Чонсу, разрывая пелёну молчания.       — Хорошо.       — Спасибо, — он поворачивает голову и осторожно целует Джисока в щеку, — я люблю тебя.       — И я… Тебя тоже люблю.