Dog days are over

— Арс, отдай, это не смешно! — Забери, — дразнится Арсений, удирая в гостиную. Антон несется следом, тяжело топая и шумно дыша. Арсения в очередной раз одолели бесы, и сладу с ним нет решительно никакого. Ситуации нисколько не помогает то, что он одет в Антонову белую оверсайз рубашку, белые же носки и, кажется, больше ни во что. Антон помнит, какими в его представлении были сорокалетние мужики, когда он был маленьким. Мамины двоюродные братья, сосед дядя Сережа, коллеги отчима по работе — седеющие, занудные, расслабляющиеся вечером под пивко и футбол. Стандартные засаленные майки и растянутые треники прилагаются. Может быть, в юной Антошиной голове слепились тогда сорок, пятьдесят и шестьдесят, а может, Арсений просто заигрался в Питера Пэна и не желал соответствовать стандартам. Хотя в шоубизнесе, конечно, стандарты эти были иными, и некоторые их коллеги тоже выглядели благодаря стараниями стилистов и заебам с диетами существенно моложе цифр паспорта. Но никто из них, Антон уверен, ни один из них не гарцевал вечерами по диванам и креслам и не вытряхивал всю душу из своих сожителей, которые, предоставь их самим себе, мирно бы провалялись бы до самого отхода ко сну без единого резкого телодвижения. И, может быть, как раз-таки с пивком и с футболом. Да и тренировочные штаны у этих самых сожителей, кстати, дома как раз имелись в избытке. Но Антона никто не предоставляет самому себе, ему надо гнаться за гнусным похитителем контроллера от приставки. Неважно, что запасной такой же джойстик лежит в ящике телевизионной тумбы, тут дело в принципе. В гостиной он почти ловит похитителя за локоть, но тот выскальзывает из его лап, как хорошо смазанная утка из духовки, и, увы, дело ни в какой не в смазке, а в чьих-то потных ладошках. Издевательски хохоча, Арсений несется в кухню, Антон ломится за ним, спотыкаясь о собственные длинные ноги. Они носятся так уже добрых минуты три, и Антон запыхался, а еще у Арсения рубашка сползает с бледного плеча, и это просто нечестно. На кухне Арсений оббегает вокруг стола, на пол со звоном падает задетая им ложка, но он не ведет и ухом. Просчитав примерно его траекторию, Антон бросается к нему с другой стороны, и не ожидавший такой прыти Арсений еле успевает отшатнуться. Выгнувшись, точно крупное кошачье, он пролезает каким-то непонятным образом под рукой у Антона и вновь меняет курс, целясь теперь в прихожую. Был бы у него ремень или хотя бы пояс, да что там, были бы на нем трусы, Антон поймал бы негодяя за их резинку, но вместо этого его рука лишь бессильно проезжается по горячему боку, и Арсений, взбрыкнув и смешно затопотав, вновь от него ускользает. Ладно, бог с ними, с сорокалетними мужиками из детства — лишь примерно Антон представляет, кто как из его окружения развлекается пятничными вечерами. Поз, вероятно, разлегся на диване с Катей, и они каждый на своем экране что-нибудь смотрят. Стас, возможно, занимается математикой с Демидом, потому что по субботам у того дополнительные занятия, и надо успеть сделать к ним домашку. Сережа, наверняка, мылится в стрип или в массажку, но часа через три, пока время детское, может, он даже еще спит, тем более что в офисе его сегодня не было. Антон — Антон же смотрит на убегающие от него в меру волосатые стройные ноги и думает, ну заяц, ну погоди. Потому что нет ему уже никакого дела до того, кто и чем сейчас в мире занимается. Дело у него есть только до одной улепетывающей жопки, ведь необходимость как следует сдавить ее в ладонях возрастает с неприличной скоростью. Напряжение в стратегически важных местах и легкая пелена перед глазами заставляют его просчитаться, и нагнав-таки Арсения у шкафа в прихожей, он впечатывается в него слишком сильно. Арсений ухает, как сова, шипит «блять, Шаст», прижимая свободную ладонь к солнечному сплетению, и Антон сразу заискивающе тычется ему носом в ухо — прости, прости! — Я так не играю, — продолжает Арсений, как будто кто-то тут вообще подписывался на его игры, — охуел? — Ну извини, — бормочет Антон, отбирая из не сопротивляющейся уже руки джойстик и укладывая его куда-то на шапки, — больно? — Неси меня, — велит Арсений, подумав. Антон хлопает глазами: — Чего? — Немного, — уточняет Арсений, — до кровати. Все еще плохо соображая, Антон тем не менее слушается — как обычно. Арсений тяжелый, но он тут же обустраивается в его руках удобнее, обнимая за пояс ногами и правильно перераспределяя вес, так что Антон дотаскивает его до кровати кряхтя, конечно, но вполне успешно. Очутившись на одеяле, Арсений откидывается на локтях и принимает совершенно непристойную позу. Ладно, на самом деле он просто полулежит, но в его прикиде это должно быть запрещено роскомнадзором. Антон зависает над ним несколько нерешительно. — Мне больно, — повторяет, не моргнув, Арсений. Выражение лица у него при этом такое, что кристально ясно, что ему чего угодно, кроме как больно. — Прости-и? — снова делает попытку наладить понятный контакт Антон. Арсений рассматривает его несколько секунд, потом склоняет голову на бок и усмехается: — Песик. — А? — Глазки у тебя щенячьи. Накосячил, песик? Давай, извиняйся. — Да чего тебе надо, — ладони Антона путешествуют сами по себе — он вроде сам ничего еще не решил, а они почему-то уже накрыли тазовые косточки Арсения и начали их поглаживать, благо что рубашка там непотребно задралась. Арсений изворачивается, и в грудь Антона упирается носочная пятка: — Песики не разговаривают. Арсений не бросает своих затей на полпути — иногда это становится проблемой, например, в стремительно летящем в абсурд сюжете Истории или у Антона в штанах. Не отрывая взгляда от блестящих глаз, Антон подцепляет зубами край белого носка и стаскивает его с узкой ступни. — М-м-м, — удовлетворенно щурится Арсений. Бесстыжая сволочь, лежит с рубашкой, взъехавшей до сосков, и доволен, — так-то лучше! От первого движения языка по своей ступне он хихикает, и слегка пинает Антона в плечо второй ногой, все еще облаченной в носок. Вздохнув, тот смиряется со своим положением и опускается на ворс, благо что у них в спальне ковер новый и поэтому еще мягкий. Навалившись животом на диван, чтобы ослабить давление на несчастные коленные чашечки, Антон снова высовывает язык, примеряясь, и слышит сверху судорожный вздох — Арсений любит некоторые его части тела особенной любовью, особенно когда они готовятся служить на благо его величеству. Вскинув взгляд, Антон получает живое подтверждение этой любви — поджавшиеся розовые яички тоже хочется поцеловать, но пока… — Дай мне свой ремень, — Антон ничего не спрашивает, просто вытаскивая требуемое из шлевок, и протягивает его Арсению. Он догадывается, что сейчас будет. Улыбаясь, Арсений набрасывает ему ремень на шею и затягивает — не туго, просто чтобы обозначить. Антон мотает головой и щелкает зубами — Арсений тут же притягивает его к себе за свободный конец ремня, как за поводок, и показательно хмурится: — Веди себя хорошо! Антон снова щелкает зубами и тянет шею назад. По губам Арсения бежит усмешка, глаза его искрятся весельем, несмотря на сдвинутые брови. Он откидывается обратно на одеяло, не выпуская ремня из рук, неудобно таща Антонову голову за собой. Антон скалится уже совсем по-волчьи и кусает его легонько за край подвернувшейся ступни. — Ну-ка, — строго одергивает его Арсений, упираясь пальцами ноги ему в губы. Целовать их ужасно приятно, скользить языком между ними — тоже, и Антон не замечает, как почти мгновенно отключает голову. Кажется, Арсений что-то ворчит, когда руки Антона избавляют его от второго носка и подхватывают под ягодицы, загибая еще сильнее его тело — точно, у песиков же не бывает рук. Но прямой команды остановиться не звучит. Продолжая выцеловывать дергающиеся от щекотки ноги, он сам вжимается в кровать сильнее — еще немного, и начнет тереться об нее, впрямь как дворняга. Кидает очередной взгляд на Арсения, чтобы убедиться, насколько тот тащится — что там в его ужасной душонке происходит, неизвестно, может, ему кайфово от факта, что ему, такому важному, реально целуют пятки, а может, штырит от ощущений — от скользкого теплого вакуума вокруг каждого пальчика, от нежных касаний языка, от ласковых пальцев, разминающих всю ступню целиком. Скорее всего, все вместе и можно без хлеба. — Молодец, — слышит Антон сбитое, — хо… хороший мальчик. Как ни смешно, тело прошивает новой волной удовольствия — не от дурацкого словосочетания, а от тембра голоса Арсения, от того, как подрагивают в нетерпении его бедра и член, и еще от какого-то невербализуемого ощущения, что Антон находится ровно там, где должен, и делает то, что от него хотят, и в мире нет места, где он бы еще мог сейчас быть. Он нужен здесь. Антон, никто другой. По сути… да, он — хороший мальчик. Арсений, может, сейчас и напоминает расхристанную куртизанку и хозяйку борделя одновременно, и черт его знает, кто тут кого на самом деле контролирует, и контролирует ли, и важно ли это вообще. Важно только то, что растекается жаром в сердце и в паху, и как же им повезло, что у них оно может так. Пальцы свободной руки Арсения впутываются в его волосы, чешут за ушами, гладят по щетине — Антон жмется к ним щекой и продолжает облизывать красивые ступни. Вряд ли Арсений кончит от такого, но держать его на грани можно довольно долго. Однако у Арсения свои идеи. — Лижи уж все, — хрипло велит он, низким пьяным голосом, и Антон отпускает его мокрые ноги и ныряет носом в пах. Вот они, приятные тугие яйца, заждались его, вот он, крепкий член, размер которого так часто преувеличивают в легендах — на деле он прекрасно помещается Антону в рот — идеально. Он немного подыгрывает Арсению — смешно рычит и больше нормального водит носом, топит все в слюне и в Арсовой естественной смазке, а когда тот вкладывает ему в руку тюбик, который нашарил в недрах постели самостоятельно — вот ведь многозадачный — то между ног его все вообще начинает блестеть, как под водой. Обычно Арсений не любит такое, он предпочитает, чтобы все было более аккуратно и гигиенично, но сегодня его с самого начала вечера раздирают демоны, не давая покоя ни ему самому, ни Антону. Ебанутый. Антон с любовью целует его в живот, мажет губами по шраму от аппендицита и снова издает легкое рычание. — Не рычи, — но Антон слышит в этих словах противоположное, и он глухо ворчит ему теперь прямо под яйца, обжигая своим дыханием и щекоча, — будешь совсем хорошим мальчиком, почешу тебе пузико… Он наматывает ремень себе на руку и тащит голову Антона туда, куда ему надо — по счастливому стечению обстоятельств, туда надо и самому Антону. Антон рад вылизать его до блеска и визга. Арсений ерзает, пыхтит и сильно сдавливает ему уши своими чересчур мышечными бедрами, и в конце концов Антон отрывается и, предупреждающе укусив его за белую мякоть, разводит эти упрямые ноги в стороны, насильно прижимая их к одеялу. Перевернуть бы его, да Арсений вцепился в ремень, как моряк в корабельную снасть при шторме, поэтому Антону жарко, потно, неудобно, шея выгнута под не самым естественным углом — но черт возьми, этому песику очень нравится то, что делает его собственный язык. В чем-то это даже лучше поцелуя. Может быть, потому что от поцелуев Арсений редко колбасится по кровати, как припадочный, а тут происходит что-то типа управления перчаточной куклой через попу — впрочем, оно и логично, ими ведь так и управляют. А еще тут вкусно, и вообще одурительно по отчету всех пяти органов чувств. Возможно, Антон реально пес в душе. — Ууу, — воет Арсений, и Антон снова кусает его, теперь за мягкую ягодицу, потом за вторую, ловит возмущенный окрик и возвращается к комплексу упражнений на прокачку языка между ними. Очень хорошо. Очень пошло и очень хорошо. Арсений, ерзая уже совсем в беспамятстве, слишком сильно тянет за ремень, но на асфиксию Антон сегодня точно не подписывался. — Ну все, ты всюду чистенький, — Арсений протестующе мычит, то ли потому, что это явная ложь, он весь в смазке и слюнях, то ли потому, что песики, опять же, не разговаривают, но Антон уже перешел к следующему этапу игры — на этом уровне Арсения зажимают между высоким обитым мягкой тканью изголовьем кровати и неким Антоном Шастуном и ебут в форме кренделька, пока он не забрызгает себе весь живот. Арсений чего-то ворчит, но сопротивляется лишь для вида, ослабляя хватку на ремне и позволяя припереть себя к стенке. Его все еще мокрые ступни упираются Антону в бока, давят на штаны — без ремня те свободно соскальзывают с ног Антона, и оба остаются в одних только рубашках — жарковато, но сойдет. Только вот пуговички Арсению расстегнуть — вот, вообще кайф, Антон хочет видеть все — и напряженные соски, и капельку пота между ключицами, и красный румянец, который расползается у Арсения по шее и по груди. Антон ленив, рассеян и в быту слегка лох, поэтому он забыл вчера заказать презервативы. Ловя краем глаза пустую пачку на тумбочке, он понимает, что его могут очень сильно обломать, но у Арсения сегодня доброе сердце и в ответ на робкий вопрос он только пинается пару раз и быстро смиряется с положением дел. Антон сам поможет ему потом все вымыть, честно-честно. Когда Антон входит в него, Арсений, как и всегда, в первую секунду слегка задыхается и прикрывает глаза, стараясь как можно быстрее расслабиться, точно на задании. Рука его при этом вслепую нащупывает ремень, все еще свисающий с Антоновой шеи. Антон, хотя чувствует уже в себе признаки превращения таки в настоящую дворнягу, которой хочется лишь резко трахать горячее тело под собой, не может удержаться от улыбки — Арсений упрям как пень и идет в своих отыгрышах до самого конца. Наверняка и пузо потом почешет. Надо будет подготовиться морально. — Молодец, — шепчет Арсений, — хорошо извиняешься… Антон улыбается ему еще раз, потому что ему невозможно не улыбаться — такой он сейчас открытый и шальной одновременно. Антон бы еще спел (пролаял, при необходимости) пару дифирамбов красоте вспотевшего Арсения, но обоим хочется уже меньше слов и больше движений по набухшей в предвкушении простате. Хотя они и распалены предварительными играми, процесс получается растянуть, потому что Антон намеренно двигает бедрами мелко, а Арсений, хоть и стискивает его ногами и руками почти до боли, но не подгоняет и тоже старается получить как можно больше ритмичного удовольствия, продленного во времени. Его член елозит по Антонову животу, и вот такие поглаживания Антон встречает с одобрением, так-то он боится щекотки и внезапных пальцев может и не пережить. Наконец становится уже совсем сладко, движения убыстряются, румяный с ног до головы Арсений, голодно блестя глазами, сильнее выгибается, чтобы внутри него все притиралось так, как ему надо. Антон сопит и даже не стыдится этого — начали-то они с погони, так что воркаут уже идет на последних пределах его возможностей. Бедра идеально вписываются раз за разом в круглый зад, член твердеет все сильнее, Арсений сжимается совсем тесно, и наконец, волна кайфа прокатывается по Антонову животу, выплескиваясь финальным толчком внутрь чужого тела. Арсений мычит на низкой ноте, умоляюще и требовательно одновременно, и Антон сползает по его телу вниз, распихивает полы измочаленной уже рубашки в стороны и надевается на него ртом. Пальцы въезжают по мокрому внутрь, безошибочно находя, где дотереть. «Давай», думает Антон, но Арсений извивается еще какое-то время — он любит тянуть, считает, что в выдержке имеется свой кайф — и тогда подохреневший уже Антон применяет запрещенный прием, сильно надавливая языком ему под головкой и одновременно ускоряя движения внутри. Арсений стонет в голос, и рот заполняется солоноватым. Антон томно размышляет, сплюнуть ему или не заморачиваться, и в конце концов проглатывает, потому что лень побеждает. Тонкая рука находит, тем временем, Антоново беззащитное пузцо и коварно чешет его всеми пятью ногтями. — Аууууу! — взвизгивает Антон, сокращаясь, точно креветка, — охуел! Сейчас укушу как следует! — Это была награда, — Арсений валяется в позе олицетворения непотребства, раскинув влажные ноги в стороны, весь блестящий и довольный, — за хорошо выполненный трюк. — Песика, может, играл и я, — Антон обхватывает собственный живот ладонями, защищая его от возмутительных атак, — но сука тут кто-то другой. — Ой, ой, — Арсений тыкает его большим пальцем ноги в бедро, — каламбурчики пошли. Ты, наверное, хочешь меня склеить, да? Я ведь пансексуал. — Какой еще… — Ну, пан. «Pun». По-английски — каламбур. — Господи, — Антон вжимается лицом в одеяло. За что ему этот дурак только достался, — давно уже искал момент пошутить это шутку? — С утра ждал. Антон вздыхает. Ремень на шее скользит, начиная неприятно натирать кожу. Он не знает, как правильно проводят свои вечера остальные люди их возраста. С другой стороны, ему и наплевать. Fin