Just dance

      Мне бы хотелось иначе, но что вообще выходит по нашему желанию в этой жизни?       — Всё хорошо, — даже представить себе не могу, как он испугался в тот момент, когда осознал вокруг себя толпу. Было видно, как оцепенение отпустило, подсказало обернуться, а после… Надо было подойти ближе раньше. — Не бойся, пожалуйста.       Я бы хотел прикоснуться к его коже и донести всё мыслями, но пугает возможная реакция. Сердце вообще, кажется, хочет пробить рёбра и выбраться наружу.       Между нами остаётся мизерное расстояние, руками почти докасаюсь до его боков…       Внезапно сзади происходит толчок, и меня буквально впечатывают в Хосока, который тоже затаивает дыхание. А после неожиданно касается пальцами тыльной стороны моей ладони.       И у меня просто нет ни одной мысли, кроме тех, где — я так безумно скучал и я люблю тебя.       Он вздрагивает, заставляя напрячься и убрать руку. Не чтобы отойти, наоборот — обвиваю за талию и прижимаю к себе, с лёгким сожалением думая о том, что испортил ему настроение и ощущения от созерцания заката.       — Вот дурак, — говорит тихо, заставляя сосредоточиться. — Настроение он мне испортил… — только в этот момент доходит — снова прикасается к моей коже. — Какой дурак…       Может и дурак, но этот дурак тебя так любит…       — Я тоже, — говорит тихо, но слышу всё равно, поскольку слишком близко находимся. Ещё чуть-чуть и моё лицо будет рядом с его плечом. — Тоже тебя люблю, дурак.       Признание так шокирует, что ничего не остаётся, кроме как уничтожить последние намёки на расстояние между нами и всё-таки уложить подбородок на плечо.       Тепло.       — Почти жарко, я бы сказал, — смеётся, не прекращая отвечать на мои мысли. Почему-то даже рад, что говорить не нужно. — Конечно, ты рад…       Он всё-таки разрывает контакт, и стоим несколько минут молча, только спустя время осознавая — уже стемнело и люди разошлись.       — Отпусти, — просьба тихая, мне её хочется проигнорировать и не исполнять никогда, но убираю руки и делаю шаг назад, никак не ожидая крепкие объятия в следующую же секунду. — Юнги… Почему ты такой дурак? Зачем ты ууушёл от меня? — продолжает сыпать вопросами, повисая на моей шее и сотрясаясь в рыданиях. Никогда бы не подумал, что он может впасть в такое состояние. Да ещё и из-за меня. — Почему… Почему ты… Почему…       — Потому что нужно было тебя защитить, — вздыхаю, поглаживая подрагивающую спину. — Хосок…       — Ты же мне всё расскажешь? — обхватывает моё лицо руками и всхлипывает, заглядывая в глаза. Отвечаю мысленно, но тут же тянет. — Я не слыыышуууу…       — Конечно. Я всё тебе расскажу, — мягко, насколько могу, улыбаюсь, а он неожиданно смешно икает и говорит тихо:       — Ты… Ты так улыбаешься… — чувствую тут же палец на своих губах. — Красиво…       Даже представить себе не могу, чтобы другой человек отреагировал в наших обстоятельствах таким же образом… Я его бросил и ушёл, а он восхищается моей улыбкой и признаётся в любви.

***

      Мне одновременно неловко и уютно.       Он так вот запросто сидит рядом в машине.       — У тебя же сертификат в ресторан?       — В жопу этот ресторан, я хочу провести время только с тобой. Ты где-то тут остановился? В Сеуле имею в виду.       — Да. Но, Хосок…       — Поехали. И слышать больше ничего не желаю.       Не хотелось бы переходить границы или давить на него, для этого столько раз мысленно проигрывал наш разговор… Но ему будто бы и не нужны объяснения.       — Каннам?       — Каннам, — киваю в ответ и слышу его улыбку. Она также прекрасна, как и всегда. — Ты не против?       — Естественно нет, — усмехается и наконец смотрит на меня, словно бы решаясь. До этого у него были так сильно сведены руки и скулы, что всерьёз переживал за состояние… В том числе из-за того, что Чонгук мне рассказал о недавнем обмороке. — Ты выглядишь иначе. Но не понимаю — почему?       — Не знаю, — пожимаю плечами, а он внезапно щёлкает пальцами:       — Светлая рубашка. Ты ведь никогда раньше не носил при мне светлые вещи.       — Пожалуй, — улыбаюсь одним уголком губ, отвечая после взаимностью. — А мне нравится, что ты не изменился. Цвет волос потрясающий.       Это почти правда. Он не изменился внешне. А вот тоска, осевшая в глазах, сразу была мной отмечена.       — Спасибо, — отворачивается сразу после этого слова. Из-за того, что смотрю на дорогу, не могу удостовериться, но по-любому он покраснел. Не может быть, чтобы научился спокойно принимать комплименты за такой короткий срок.       Остаток дороги мы молчим, как и путь с парковки до моей квартиры.       — Хочешь пить… или выпить? — предлагаю неуверенно, так как вместе мы злоупотребляли алкоголем всего два раза. — Соджу?       — Не отказался бы, — кивает почти сразу, проходя следом за мной на кухню и тут же устраиваясь на высоком подоконнике. Пока достаю еду и выпивку из холодильника, осматривается и констатирует с лёгкой улыбкой. — Тут так просторно. Мне нравится.       — Я и хотел такую квартиру… Просторную.       — Значит квартиру… То есть ты в Сеуле не проездом, да? — он медленно поднимает ноги и сгибает их в коленях, обнимая руками и устраивая подбородок поверх. Хорошо, что подоконник такой широкий, позволяющий сесть так, как ему хочется. — Расскажи мне всё, пожалуйста.       — Могу сперва задать вопрос? — тяну ему стопку и чуть склоняю голову набок, разглядывая лицо, по которому так скучал. — Почему ты так… спокоен?       — Не скажу, — пожимает плечами и выпивает залпом. Следую примеру, а после нехотя киваю, соглашаясь с заявлением. — Ты первый.       Мысли в голове как были беспорядочным вихрем, так и остались. Чтобы хоть немного дать себе таймаут на понимание — с чего начать, берусь расставлять на свободной части подоконника закуски, стопки и там же оставляю бутылку. После беру стул и сажусь напротив, совсем рядом, никак не ожидая, что одну стопу он поставит на свободное место на стуле, а вторую прямо мне на бедро.       М-да. Формированию мыслей никак не способствует.       Но легче от ощущения, что выказывает этим своё доверие.       — За несколько дней до твоей победы на конкурсе мне позвонил отец, — упираю взгляд в окно, за которым уже совсем темно, хотя мгла и разбавляется светом из окон соседних домов. — Он узнал про нас. Кажется, Чонгук проболтался. Уже в телефонном разговоре он обозначил... Желание разрыва этой связи. Сказал, что не позволит уйти из конторы из-за…       Замолкаю, поскольку говорить правду тяжело, а скрывать что-то или лгать — не по мне.       — Юнги… — тянется и берёт за подбородок, пока мысленно спрашиваю — почему он такой красивый. — Юнги, рассказывай, как есть. Я не обижусь.       Отсутствие смущения и реакции прекрасно показывает, что сейчас он не слышит.       — Отец называл тебя не самыми приятными словами. Плюс высказал мысль, что мои чувства родом из жалости и чувства вины, — морщусь, поскольку вспоминать это до сих пор неприятно. — Ещё сказал, что если собираюсь начать новую жизнь и действительно выйти из его дела, то должен заняться чем-то стоящим.       — Как я тебе мог в этом помешать?       — Не думаю, что мог. Но отец принялся убеждать… Мол, эмоции не дадут мыслить здраво и будут замедлять меня. Отчасти, он был прав, — вижу вмиг погрустневший и обиженный взгляд, потому поясняю. — Если бы мы были вместе, я действительно мог бы отвлечься и не понять, чего вообще хочу. Чем хочу заниматься. Хотя мы с ним оба были в тот момент неправы.       — В чём?       Смотрю внимательно и улыбаюсь самыми уголками губ, а он вновь смущается и выпивает ещё стопку. Румянец от алкоголя делает его ещё более милым.       Мои мысли и ощущения как бы доказывают, насколько неправда, что чувства могут быть ослаблены временем и расстоянием. Пусть мы и не виделись четыре с лишним месяца, всё равно любая эмоция Хосока отзывается внутри меня.       — Именно ты подсказал, кем хочу быть.       — Когда? — икает тихо и почти незаметно, но всё равно улавливаю это.       — В вечер, когда праздновали твою победу. Ты сказал, что я будто вижу тебя и других людей насквозь. Высказал мысль, что стоит стать психологом или психотерапевтом.       — И ты будешь учиться по такой специальности? — удивляется очевидно, а я смеюсь и выпиваю и сам, только после покачивая головой:       — Вот уж нет. Я скорее поубиваю своих клиентов, чем помогу им. Меня раздражает, когда люди не понимают очевидные вещи о себе или окружающих, — потираю висок, а затем тянусь и прохожусь пальцами по его голени.       — Тогда каким образом я тебе умудрился помочь?       — Есть и другие профессии, где требуется чтение людей.       — Неужели полицейским или офицером в аэропорту будешь? — Хосок смотрит задумчиво, но видно, как алкоголь расслабил и чуть пустил туман в глаза. Это хорошо, мне нравится, что перестал быть таким зажатым, как в первые минуты встречи и прихода сюда.       — Ну не совсем. Но хочу попробовать работать профайлером, — на этот раз, кажется, смущаюсь уже сам.       — А как я мог тебе помешать учиться?       — Не знаю. Но отец… довольно жёсткий человек. Сказал, что тебе придётся пострадать, если это — единственный способ меня убедить, — вижу, как в его глазах вспыхивает ужас, и потому поджимаю губы. — Он не плохой человек. Но методы иногда использует грязные. Даже против членов семьи.       — Что изменилось сейчас? — Хосок хмурится. — Я не волнуюсь за себя, не думай так, пожалуйста. Но не верю, что ты пришёл бы ко мне, если бы оставалась угроза.       — О, ты, боюсь, не поверишь. У нас с ним был уговор, что могу завести отношения только после выпуска, — морщусь и отвожу взгляд, ведь самому от себя противно. Противно, что ничего не могу противопоставить Намджуну. — Но… — вздыхаю и смотрю в самые красивые глаза на свете, ожидая увидеть презрение или отвращение, которых заслуживаю, но там лишь сочувствие. И как его после этого перестать любить? — Но вмешался мой брат.       — Чонгук? — кажется, Хосок удивлён гораздо сильнее меня. — Чонгук? — переспрашивает, пока наконец не решаюсь кивнуть и объяснить:       — Он поговорил с ним. Не уверен, что именно они обсуждали, но отец вызвал меня в Пусан. Как я понял, на следующий же день после разговора с братом. Оповестил, что будет следить за моими успехами. А также предупредил — если вдруг отношения будут вредить, он вмешается.       — Не думаешь, что ему просто не нравится… Э… Мой… пол? — тушуется и откидывается спиной на окно, глядя сверху вниз и чуть щурясь.       — Думаю, Сокджин-хён как бы подтверждает, что — нет.       — Кто такой Сокджин-хён?       — Его партнёр. Они вместе дольше, чем я вообще их обоих знаю.       Кажется, Хосок шокирован. Брови взлетают наверх и так там и остаются, пока не выдавливает из себя:       — Понятно.       — Мне жаль, что я такой трус, Хосок. Прости меня, пожалуйста…       Чего никак не ожидаю, так того, что сползёт на пол и усядется прямо на меня, обнимет за шею и улыбнётся сквозь слёзы:       — Я не считаю тебя трусом, Юнги. Просто очень ждал твоего возвращения.       Не знаю — почему, но не нахожусь, что ответить, и просто молчу, обнимая его и покрепче прижимая к себе.       — Я врал тебе, Юнги, — тихо говорит на ухо, заставляя вздрогнуть и из-за неожиданности, и из-за горячего дыхания. — Обманывал тебя и потому не удивлён, что ты появился сейчас.       Хочется спросить, о чём он говорит. Наверное, разозлиться на новость о лжи было бы логичной реакцией.       Наверное, задавать вопросы было бы логично.       Но молчу.       Потому что по-настоящему счастлив.       — Видел тогда, каким напряжённым ты был после разговора по телефону. Мелодия была не такой же, как всегда, поэтому догадался, что позвонил тебе не Чонгук. И… — тихо всхлипывает, сжимая пальцы на моих плечах. — Притворялся, что у меня приливы, когда их не было, и слушал твои мысли.       — Вот как…       Это многое, если не всё, объясняет.       В конце концов, раньше казалось странным, то как он отпустил меня в то утро.       — Прости меня… Не хотел подслушивать… Не хотел узнавать так…       — Зачем тогда просил всё рассказать, если и так знал? — мне и правда интересно.       — Я не знал… Единственное, что понял — тебе придётся уйти, но ты уже заранее хочешь ко мне вернуться… — шмыгает носом и целует в щёку, после тихо произнося. — Знаешь, меня ещё кое-что терзало всё это время… Ответа на это в твоих мыслях не было…       — О чём ты? — поднимаю руки и медленно вытираю его щёки большими пальцами. Я думал, такие жесты — выдумка сценаристов и писателей, но мне действительно хочется стирать следы его грусти и целовать мокрую кожу… Впрочем, от поцелуев пока воздерживаюсь. — М?       — Почему… Почему… — взгляд Хосока никак не фокусируется, блуждает по моему лицу и плечам, пока, наконец, не решается. — Почему ты не переспал со мной до ухода?       Есть понятие непроизвольных реакций.       Их тяжело сдержать и, порой, невозможно объяснить.       Мой смех в ответ на вопрос — одна из таких реакций.       — Эй! — бьёт в плечо и поджимает губы, чуть елозия. Спасибо, что уйти не порывается. — Что такого смешного? — бубнит себе под нос и складывает руки на груди, а я, только чуть отсмеявшись, могу объяснить:       — Тебя действительно волнует именно это после всего, что между нами произошло и происходит?       — А что в этом такого? — бьёт снова и хмурится.       — Это… странно. Мне кажется это странным, — пожимаю плечами, затем спрашивая максимально осторожно. — Разве ты не почувствовал бы себя использованным, если бы я ушёл сразу после секса? Ушёл надолго и без объяснения причин? Без обещаний вернуться? Ведь я не говорил, что вернусь, и не собирался тебе ничего рассказывать тогда. Собственно. Я и не рассказывал, — задумчиво кусаю губу изнутри, а после добавляю. — Плюс это… Это же должен был быть твой первый раз.       — Наверное, ты прав, — вижу, что признаёт нехотя. — И как я не додумался? Искренне предполагал, что ты… ты… просто…       — Что я не хотел тебя? — меня не перестаёт удивлять этот парень. И это восхитительно. — Чон Хосок, ты совсем не осознаёшь свою привлекательность? — его выражение лица говорит лучше слов. — Да как ты… Хосок! Чёрт побери! Да ты самый сексуальный человек, которого я когда-либо встречал!       — Тогда… Могу я… — наклоняется к моему уху и шепчет, аки змей-искуситель. — Соблазнить тебя?