Just dance

      Просыпаться от того, что тебя целуют в губы — классно.       Просыпаться и обнаруживать, что тебя оседлали, пока ты спал — странно.       Впрочем, чему я удивляюсь. Мы не виделись больше месяца.       — Доброе утро, — шепчет чуть запыхавшись мне в губы, а я именно в этот момент с удивлением осознаю, что у меня ещё и нехилый такой стояк. Но… он вполне себе неплохо устроен — скользит внутри моего парня, который выглядит просто потрясающе.       — Доброе утро, — хмыкаю и обнимаю за шею, с удовольствием разглядывая раскрасневшееся лицо. — Так не терпелось? Я ведь могу и пожалеть, что заранее отдал тебе ключ от дома.       — Брось. Ты же счастлив, — смеётся и кусает за губу, умело двигая бёдрами так, что теперь уже задыхаюсь я.       — Но ты не можешь читать мои мысли, так что — откуда тебе знать наверняка? — дразню его специально, пусть и скрывать состояние ничуть не намерен. — Но я действительно счастлив.       — Тогда давай меняться. Я тут прилично постарался, пока ты отлёживался, — хитро щурит глаза, будто заранее зная, что тут же повалю его на спину и стану внимательно разглядывать, прежде чем приступить к активным действиям. И до меня всё-таки доходит теперь, что он действительно постарался — моё возбуждение сверх меры, дико хочется кончить. — И пусть я не слышу твои мысли, достаточно и того, что знаю тебя хорошо.       — И правда, — веду носом по его щеке, с удовольствием вдыхая родной аромат. Ужасно по нему соскучился. — Я ужасно по тебе соскучился. И рад, что ты приехал раньше, чем планировалось.       — Наконец одобрили грин-карту, так что… Стоило лишь получить уведомление, как взял билеты на ближайший рейс, — нетерпеливо елозит и сам толкается бёдрами, как бы намекая, что я слишком медлителен. — Юнги, прошу… — тихо хнычет, пусть и не совсем искренне, но… — Когда всё это затевал, не думал, что ты и правда так долго не проснёшься. Мне и подготовиться пришлось, и тебя…       Заставляю его замолкнуть, целуя жадно в губы и как бы отвечая, что и сам горю желанием.       Несмотря на загруженность последней недели (за которую дорывался до постели каждый раз лишь на пару часов) и крайнюю усталость, сейчас, после долгого и даже слишком крепкого сна, меня переполняет энергия.       Это позволят набрать довольно большой темп, из-за которого стоны Хосока перерастают практически в крики.       Повезло, что додумался снять квартиру со звукоизоляцией. Благо, что в Нью-Йорке таких много.       — Я так скучал, Юнги, — заглядывает мне в глаза и вижу ту несравненную, которая до сих пор (каждый раз) заставляет сердце трепетать. Его самую искреннюю и яркую улыбку. — Давай постараемся больше не разлучаться так надолго, а?       — Постараемся. Согласен, что это было невыносимо, — шепчу в его губы, вновь срывая с них поцелуй, который довольно рваный и почти ни о чём, поскольку скорость ничуть не сбрасываю и продолжаю вбивать его в постель, сжимая руки на бёдрах (хотя как-то обещал, что постараюсь не оставлять на них слишком уж больших синяков).       — Юнги… Я сейчас… — Хосока скручивает, практически чувствую, как все мышцы его тела напрягаются, а пальцы на ногах поджимаются. Он полностью откидывается головой на подушку, исступлённо выдыхая. У него всегда так — не стонет и не кричит во время оргазма, затихает в плане звуков и вспыхивает всем телом, подаваясь грудью наверх, в то время как на неё летят белёсые капли, доказывая истинность удовольствия.       Это безумно искренне и красиво.       От подобного зрелища у меня дыхание сбивается сильнее, чем от быстрого ритма движений. Горло чуть сжимает, а напряжение внизу живота достигает своего пика, заставляя упасть лбом ему на плечо и излиться прямо внутрь.       В себя прихожу спустя неотмеренное количество времени, осознавая только теперь, что разлёгся прямо на нём.       — Извини, — тихо произношу и скатываюсь вбок, тут же подпирая голову рукой и разглядывая довольное лицо. Он не спрашивает, за что прошу прощения, только кивает и почти мурлычет:       — Всё-таки, не зря старался, — тянется и целует в уголок губ, после медленно уточняя. — Ты уже достаточно проснулся, чтобы мог тебе сообщить хорошие новости?       — Наверное… Но я бы не отказался сперва принять душ и освежиться. Жарко. Начало июня, а уже жарко!.. Ты же знаешь, что из-за жары у меня мозги хуже работают, — ловлю его запястье и слегка прикусываю, наблюдая за реакцией.       — Хорошо, пойдём.

***

      Естественно, мы не можем просто сходить в душ.       Стоит только зайти в кабинку, и Хосок тут же пристраивает руки мне на плечи, а губами начинает исследовать шею.       Так, и опомниться не успеваю, как умудряется меня вновь возбудить, а я разворачиваю его к себе спиной и толкаюсь внутрь по собственной же сперме, только после этого включая воду.       — Мне нравится, что ты столь ненасытен, — говорит, прижимаясь щекой к плитке и глядя на меня поверх собственного плеча.       — Сколько раз повторять, что ты — самый сексуальный человек из тех, что встречал в жизни? — спрашиваю на ухо, тут же покусывая мочку и проводя руками от боков к животу, чтобы уже в следующее мгновение прогнуть его тело и сжать пальцами затвердевшие, явно от возбуждения, соски. — Невероятно сексуальный.       — Когда-нибудь, я всё-таки в это поверю, обещаю, — смеётся приглушённо, закидывая одну руку мне на шею, а другой скользя по моей кисти. — Ты теперь проснулся наконец? М? — нетерпеливо спрашивает, именно в этот момент сам подаваясь бёдрами назад и насаживаясь глубже.       — Говори, — смеюсь, сжимая теперь уже кожу на его рёбрах. — Что за настолько хорошие новости, что писать ты о них не стал, а теперь не можешь и нескольких минут…       — Меня приняли в Бродвейский центр танцев! — говорит так громко, что, возможно, теперь и мои соседи всё-таки в курсе. Я не знаю, есть ли звукоизоляция и в этой комнате. — Представляешь?       Сперва не верится в то, что услышал, а после разворачиваю его к себе лицом и довольно громко отвечаю:       — Быть не может! Серьёзно?       Хосок усиленно кивает, после чего крепко его обнимаю и шепчу на ухо:       — Поздравляю.       — Спасибо… Я так счастлив, — улыбается и сияет, что, впрочем, не мешает ему через мгновение опереться на мои плечи и чуть подпрыгнуть, дабы обвить ногами и на мне повиснуть. — А теперь…       — Дай угадаю! Минутка телепатии от Юнги, — усмехаюсь, пока он ждёт моё предположение и поглаживает по ключицам, чуть нажимая на них ногтями и поцарапывая. — Трахнуть тебя, да?       — Вот именно! — довольный весь, кивает многозначительно, а потом тянет с самым счастливым видом. — И сегодня я совсем не против синяков и меток. Всё равно занятия только через…       Не успевает договорить, срывается на стон, поскольку не удерживаюсь и оставляю у него на шее такой засос, что след определённо появится и не маленький.       Слова на какое-то время забываются, поскольку неуклонно выполняю то, на что получил разрешение — кусаю за плечи, целую грудь и руки до обязательного появления в будущем меток.       И как же меня сводят с ума его стоны и тихие выдохи при этом…       — Как же я скучал… — ероша мне волосы и удовольственно постанывая, снова повторяет, сам не зная, что вторит и моим мыслям в том числе.

***

      — А это точно было хорошей идеей?       У меня яркое дежавю.       — Ты что, каждый раз будешь так спрашивать перед подобными сборищами? — чуть выгибаю бровь, как бы намекая, что это не вариант.       — Но в этот раз есть явные отличия, — качает головой, переходя из кухни в гостиную. — Во-первых, теперь мы принимаем кого-то у себя дома.       — Во-первых, мне нравится, как быстро ты стал считать этот дом своим. Всего две недели, подумать только, — передразниваю его, в нашей обычной, с каких-то пор, манере. Впрочем, это не мешает мне помогать накрывать на стол.       — Во-вторых, мы не раздобыли корейской еды и будем кормить их местной, — он так погружен в свои мысли, что даже на мою подколку не реагирует. Буквально и бровью не ведёт.       — Во-вторых, вряд ли спагетти с котлетами и круассаны с бутербродами можно назвать местной кухней, — хмыкаю озадаченно, едва сдерживая смех.       — В-третьих, — особенно выделяет этот аргумент интонацией и поворачивается ко мне лицом. — У нас ещё ни разу не было таких гостей.       — Хосок, успокойся, пожалуйста, — целую его в висок и глажу по щеке, после снова утягивая на кухню, так как мы не всё ещё оттуда принесли. — К нам обычные люди придут, а не…       Мы с Чон Хосоком уже немногим больше года знакомы, а стандартная дорама снимается меньше десяти месяцев, но я так и не перестаю думать, что всё-таки являемся героями той самой дорамы.       Потому что именно в этот момент интерком подаёт признаки жизни.       — Я пойду на балконе посижу, — пытается смотаться, но не позволяю, перехватывая за талию и направляя к двери именно его. — Но, Юнги…       — Иди уже, — хмыкаю и направляюсь к духовке, чтобы вытащить мясо, которое своим ароматом раздаётся на всю квартиру.       — Это не они! — радостно восклицает Хосок, заставляя меня закатить глаза. Как будто приход одних гостей отменяет приход других.       — Вот это квартирка! — первым на входе подаёт голос Тэхён.       Ещё не вижу его, но уже слышу, насколько широкая и довольная улыбка расползается на этой счастливой мордахе.       — Я останусь здесь жить! У вас же всё равно две спальни? — не дожидается ответа, просто скидывает свои красные лаковые туфли (на моё удивление, очень подходящие к ярко-розовому костюму) и отправляется дальше, на ходу восхищаясь нашим пристанищем и на английском, и на корейском одновременно.       — Держи карман шире! Мы тут только на несколько месяцев, пока мой универ оплачивает жильё, — кричу ему вслед, после поворачиваясь к остальным.       — Привет, Юнги, — Чимин прижимает сразу к себе (братские чувства этого парня ко мне явно не остыли). К нему, впрочем, тут же присоединяется и Чонгук, с удовольствием ерошащий мои волосы и говорящий:       — Тебе идёт быть блондином, кто бы мог подумать.       — Привет и вам, — улыбаюсь, быстро их обнимая в ответ, но через несколько секунд отстраняясь с объяснением. — Пойду спасать еду от подгорелой смерти, а Хосок вам пока всё покажет.       Они как-то понимающе хмыкают, но решительно на это не реагирую.       В целом, я всё верно рассчитал. Пока они уходят на широкий балкон и восхищаются видом на Центральный парк, раздаётся новый звонок.       Этих гостей точно лучше встретить мне.       — Дорогой, — Сокджин широко раскидывает руки, а после крепко прижимает к себе, пока даже не пытаюсь сопротивляться. Любви одного из моих отцов ничто не способно помешать.       — Юнги, — Намджун предпочитает просто кивнуть и похлопать меня по плечу, сразу скидывая обувь и покидая коридор.       Пока иду следом за ними, не устаю (как и всегда) поражаться — как могут быть настолько похожими и разными одновременно: оба в тёмной одежде, но при этом Джин выглядит ярко и празднично (возможно лёгкая россыпь блёсток на его шёлковой рубашке этому способствует), а Намджун — мрачно и слегка угрожающе (в этом, конечно, работа сказалась, придала, так сказать, энергетики).       — Остальные дети тоже уже тут? — радостно спрашивает Сокджин, который решил вернуть рыжий цвет волос (чему я рад).       — Дети? — переспрашивает хмуро и строго отец, складывающий для пущей убедительности руки на груди. — С каких пор у нас больше двух детей? — наверное, любой другой бы в этот момент его испугался, но только не папа:       — Ты ничего не понимаешь, Джун-и, — хмыкает беззаботно, взмахивая рукой и проходя дальше, почти к балконной двери. — Мы не выбираем детей, это они… — кажется, я буквально слышу, как ширится его улыбка, когда видит всех стоящих на балконе парней. — Это они выбирают нас.       Останавливать Ким Сокджина бесполезно, поэтому мы только синхронно вздыхаем, оставаясь посреди гостиной и наблюдая, как он проходит к ним и привлекает общее внимание.       Кажется, никто и не в обиде, что первым обнимает Хосока, которого видит впервые в жизни (с Чимином и Тэхёном его познакомил Чонгук, ещё зимой. Что припоминалось мне в каждом телефонном разговоре).       — Знаешь, он был жутко обижен, что ты с ним не разговаривал, — неожиданно подаёт голос отец, не поворачиваясь ко мне и продолжая наблюдать за своей парой, которая решила расширить рамки семьи почти в два раза.       — Знаю, — киваю нехотя и морщусь, ощущая сильный приток чувства вины. — И мне жаль.       — А ещё он винит себя в том, что уехал, когда ты решил резко поменять свою жизнь. Считает, что если бы был рядом, то…       Понимаю, что хочет сказать, поэтому не слишком вежливо прерываю:       — Всё было бы иначе, но далеко не факт, что лучше, чем так, как сложилось, — пожимаю плечами уже спокойнее и смотрю на него. — Как ты его убедил не обижаться?       — Сказал, что лишу тебя наследства, если не помиритесь и не прекратите этот детский сад.       — А поскольку мне твои деньги, вроде как, и не нужны, ты решил шантажировать его, да?       — А как ты собрался эту квартиру оплачивать? Вид на Центральный парк… Обходится дорого наверняка?       — Половина здания принадлежит моему универу Очень престижная общага, — едва заметно усмехаюсь, поскольку впервые за долгое время нарушил какие-то схемы отца. — Так что твой шантаж…       — Подействовал. И это главное. Иногда Джин просто не оставляет мне вариантов, — впервые слышу, чтобы Намджун так вздыхал. — Плюс. Инициатором его отъезда был я. Прежде, чем с ваших больных голов не перевалилось всё на мою — здоровую, решил действовать.       Оно и правильно.       — Спасибо, — говорю быстро, получая в ответ кивок, после чего все остальные идут к нам.       Сокджин успел всех обнять по кругу, а затем снова взялся за Хосока, и потому именно он подводит того за плечи к нам.       Пусть мы и узнали реальную причину изначальной неприязни отца, Хосок его всё равно до сих пор побаивается.       И то, что я за несколько месяцев так и не улучил возможности их друг другу представить, никак душевному спокойствию моего парня не способствовало.       — Рад, наконец, познакомиться, Хосок.       То, что происходит дальше, заставляет шестерых из нас пооткрывать от удивления рты.       Потому что никто и никогда не видел, чтобы Намджун обнимал хоть кого-то, кроме Сокджина (хотя мы и их объятия лицезрели всего пару раз).       Впрочем, быстрее всего в себя приходит и становится самым довольным именно Джин, который хлопает в ладоши и констатирует:       — Теперь все знакомы, и я могу без лишней скромности заявить, что ужасно голоден и готов съесть всё, что найду в этом доме.       Браво несравненной энергетике папы, трюк удаётся и обстановка сразу же разряжается.       Только когда все садятся за стол, а мы стоим в коридоре между гостиной и кухней, решается сказать мне на ухо:       — Он меня обнял! — кричать шёпотом Хосок явно научился у Тэхёна.       — Я это видел, — отвечаю едва слышно и поглаживаю по плечу. — Теперь ты можешь успокоиться насчёт его отношения?       Молчит несколько секунд, наблюдая за тем, как оба отца общаются с Чонгуком, не забывая и про наших друзей, которые действительно будто бы стали Сокджину тоже детьми.       — Пожалуй, — пожимает плечами и тут же улыбается. — По крайней мере, мне спокойнее от его мыслей. Он был искренен, обнимая меня. Думал о том, что не знает, что делал бы, если бы я ему так не понравился. А ещё его музыка… Красивая. Не помню, говорил тебе или нет, но в твоих песнях, когда касаюсь, в основном рэп. Так вот, у него — тоже.       — А у остальных? — уточняю из любопытства, делая одновременно предположение насчёт брата и друзей, которое почти верное, исходя из ответа:       — Вокал.       — Если ты захочешь услышать, как поёт Чонгук, прошу, предупреди заранее, я улечу из страны, чтобы это не слышать.       — Не может быть всё так плохо, — смеётся и бьёт меня по плечу, а я уверенно киваю, потому что ничуть не преувеличиваю. Мой брат отвратительно поёт. — Хотел бы я тебе дать послушать его мысли. Хотя, как и говорил ранее, это довольно громкое и тяжёлое звучание.       — Благо, что в обморок ты из-за него больше не падал, — хмыкаю и целую в щёку. А уже в следующие секунды мы всё-таки присоединяемся к застолью и слушаем восторги папы, который успел попробовать половину блюд (видимо, ничуть не преувеличивал степень своего голода).       Никто из нас, кажется, не замечает, как наступает вечер.       — Мне жаль, что…       — Юнги, я…       Начинать говорить одновременно или говорить одно и тоже — для нас с Джином типично. Поэтому вызывает смех и заметно расслабляемся.       Для разговора мы вышли на балкон.       — Давай, я скажу, — гладит ласково по голове, перебирая волосы (единственный когда-то человек, которому это позволял). — Хочу извиниться, что меня не было рядом с тобой, когда ты больше всего в этом нуждался. И что не помог потом. Что даже не знал... о выходке Намджуна…       — Скажи, ты правда не понимаешь, что ни в чём из этого не виноват? — склоняю голову набок и разглядываю его — как и всегда красивого и обаятельного. Будучи подростком, я так сильно был в него влюблён. Сейчас, после встречи с Хосоком, это кажется особенной глупостью (хотя Джин заслуживает всей любви в этом мире). — Уехал ты из-за обстоятельств, — нарочно не выделяю, что те обстоятельства случайно создал отец. — Про наши разборки мы сами тебе не рассказали, а значит — и повлиять не смог бы.       — Не нужно было уезжать. Стоило отлучиться на полгода и всё — разъехались все. Чонгук теперь живёт в Сеуле с… друзьями, — чуть покашливает, видимо неуверенный, как деликатно обозначить отношения этой троицы. — У них ещё и это «большое путешествие» начинается после визита к вам… Ты вообще теперь в Америке, да ещё и с моим новым сыном.       — Это только на пару лет, — отвечаю с лёгкой улыбкой, но тут же дополняю, пока он не решил, что мы вернёмся в Пусан. — А после снова будем жить в Сеуле. Ты же знаешь, что я тут только из-за учёбы.       — Мой сын, — он трогательно улыбается и выглядит так, будто вот-вот расплачется. — Я скучал.       — Я тоже скучал… Пап… — последнее слово мне даётся не с трудом, но всё-таки… Вслух и глаза в глаза ещё Сокджина так не называл.       И чего интересно я ожидал?       Конечно, всё логично — сжимает в объятиях и всё-таки плачет.       — У вас всё в порядке? — на балкон заглядывает Чонгук.       — Тебя беспокоит, что стану более любимым сыном, пока поглощаешь закуски и выпиваешь с остальными? — дразню нарочито, словно это он — мой младший, а не необорот.       — Вот ещё. Сильнее, чем меня, отец никого не полюбит. Так ведь? — он обнимает Джина со спины и смотрит искоса на его лицо.       — Глупые дети. Я вас всех люблю, — хмыкает и даёт мне подзатыльник за поддразнивания, обещая после и Чонгуку такой же подарить.

***

      Я уже лежу без сил в кровати, когда в неё наконец залазит Хосок, мгновенно оказываясь в кольце моих рук.       — Устал? — чуть щурится, разглядывая в темноте. Мне в этом плане удобнее — от окна идёт немного уличного света и его лицо мне хоть сколько-то видно.       — Конечно. Наш дом заполонили родственники, как не устать?       — Думаешь… Это нормально, что твои родители спят в гостиной, а у этих троих спальня?       — Сами виноваты, что номера себе не сняли, — бурчу недовольно, утыкаясь носом в его волосы и прикрывая глаза. — Пусть теперь спят, как им угодно, — вздыхаю и потираю переносицу, ни с того ни с сего спрашивая. — Не говорил тебе, что, когда ко мне попало твоё дело, фотография в нём казалась знакомой?       Мотает уверенно головой, а я всё-таки поясняю, к чему был вопрос:       — Мы встречались. До того дня, когда Тэхён гонял тебя по кампусу.       — Боже, я уже забыл про это, — смеётся, прикрывая лицо руками. — Как неловко… А ведь при нормальном знакомстве с Тэхёном через Чимина, я понял, что где-то видел его лицо, но не смог вспомнить — где именно. То-то он нервно смеялся, — неожиданно до него доходит, что я сказал и смотрит крайне удивлённо. — Когда это мы встречались?       — Ты тогда был моложе… Или младше, не знаю, как сказать, — усмехаюсь, поскольку бьёт в плечо и пыхтит, явно недовольный моими размышлениями. — На тебе было яркое жёлтое худи и прическа совсем другой была…       — Яркое и жёлтое… Я в таком при поступлении ходил.       — Видимо, тогда и пересеклись. Ты уронил свою обувь для танцев, как я сейчас понимаю. Тогда мне это просто показалось странной парой обуви, которую поднял и побежал тебя догонять. Ты такой грустный был…       — Этот день… Да, помню, — вмиг становится грустным и сейчас, а я уже жалею, что поднял тему.       Мы молчим несколько минут, за которые успеваю его притянуть к себе и принимаюсь перебирать красные прядки (кажется, это уже стало моей привычкой).       — В тот день мама уехала. Сказала, что я взрослый. Что справлюсь и без неё. Пытался убедить… Как бы смог в общежитии находиться? Избегая людей? Они бы всё равно прикасались, а я бы слышал их музыку, — качает головой и вздыхает, утыкаясь носом в грудь. Снова воцаряется тишина, но в этот раз прерывает её быстрее. — Ты не должен считать её плохой. Она просто устала от ребёнка с проклятием, который лишил её двух мужей. Мой отец ей изменял. Слышал в его песнях, когда он меня обнимал. Какое-то время это было нашим с ним «секретом», но не смог выдержать и рассказал всё маме. Они ругались несколько месяцев и между собой, и на меня. А потом отец решил положить этому конец и переехал вместе с беременной любовницей в другой город. Даже не знаю — в какой, если честно.       Мои руки не прекращают хоть как-то, но успокаивать его — одной обнимаю, а другой глажу уже по спине.       — Второй её муж был игроком. Постепенно крал драгоценности из дома, чтобы продавать и делать ставки… Деньги не трогал, был слишком умён для этого. Он потерял работу, но для неё делал вид, что всё ещё туда ходит. Люди — страшные существа с тоннами грязи внутри… Так я тогда думал. Мои друзья были не лучше — кто-то «дружил» ради моей популярности, поскольку уже тогда являлся главным танцором всей школы; кто-то предпочитал ходить, ожидая какого-то удобно случая, подарков и… — его захлёстывает эмоциями. Мне не нужно читать мысли, чтобы понимать, насколько это всё болезненно и тяжело. Прерывать только не хочу, поскольку явно нужно выпустить это… Накопившееся и никому не рассказанное ранее. — Дружил только с одним парнем. Он искренне интересовался мной, я очень нравился ему в общении. Но его семья переехала, и мы потеряли связь.       Хосок снова замолкает и принимается пальцами перебирать ворот моей футболки. Спрашивать что-то немного страшно, поскольку не понимаю в точности — как лучше для него. В это же время беспокоит то, что и молчание может усугубить…       — Юнги, ты очень громко думаешь, — тихо усмехается и целует шею, в неё же выдыхая. — Спасибо, что слушаешь меня. Кажется, это давно пыталось выбраться наружу, но слушателей не было… А потом как-то так случилось, что я утонул в тебе и почти не вспоминал это всё, — ведёт носом вверх, пока не выгибается и не целует ещё и в щёку.       Самое страшное во всей ситуации Хосока, что он просто должен был найти искренних людей. Тех, кто не скрывал бы от него свои истинные чувства. Тех, кто вызывал бы в нём яркие эмоции, которые бы могли перекрыть нескончаемую музыку в голове.       Он как-то сказал мне, ещё до моего отъезда в Америку почти два месяца назад, что когда в нём зашкаливают эмоции, то синестезия отключается. Неужели людям было так сложно просто делиться чувствами и заботиться.       Молчание не угнетает, но приходит понимание, что моя очередь говорить, поэтому негромко вздыхаю и благодарю его:       — Рад, если это слово уместно в данных обстоятельствах, что ты поделился со мной, — глажу по щеке и заглядываю ему в глаза, где видно только…       — Знаешь… Я так счастлив. Не только потому, что у меня есть ты… — тихо смеётся и поясняет. — Да нет. Не хмурься. Ты неправильно трактуешь мои слова. Просто… Раньше был один. Совсем один и не мог ни с кем сблизиться, найти понимания. И хотел только танцевать…       — Знаю, о чём ты, — целую в макушку и выдыхаю, вновь прикрывая глаза, поскольку усталость действительно не шуточная и дико мечтаю о сне. — Тоже никогда бы не подумал, что всё может сложиться вот так.       Мы молчим несколько минут, в которые почти проваливаюсь в сон, но затем мысленно спрашиваю — о чём ты думаешь?       — Что… желать просто танцевать было неплохо, но в глубине души мечтал именно о том, что имею сейчас.