ابحث عني |Найди меня|

Забирай, каждое слово тебе отдаю Я была ранена ещё вчера А сегодня убита в бою И печаль, и суета у кают Ведь твоему кораблю скоро земля Забирай, каждое слово тебе отдаю Я была ранена ещё вчера А сегодня я снова в строю

      Дни на базе слились в одно монотонное, пыльное пятно. Для Лизы время потеряло привычный ход, оно измерялось теперь не часами, а гулом генераторов, криками солдат на плацу и свистом пустынного ветра, завывавшего по ночам в щели между палатками.       После кошмара в морге её словно опустошили. Первые два дня она почти не вставала с койки в санчасти, отворачиваясь к стене и не реагируя на слова медбрата. Острая боль сменилась глухим, фоновым гулом отчаяния. Она была сломанным прибором, который издавал тихий, но настойчивый сигнал: «Отвезите меня в Дамаск».       — Товарищ командир, когда меня эвакуируют? — этот вопрос она задала Ивану Васильевичу, как только он навестил её. Голос её был хриплым и плоским, лишённым всяких интонаций.       — Елизавета, связь с Дамаском осложнена, — ответил он, избегая прямого взгляда. — Идут песчаные бури, дороги небезопасны. Как только появится окно — вертолёт будет здесь. Нам нужно, чтобы вы окрепли.       Враньё. Она слышала, как накануне садился и взлетал транспортник. Но сил спорить не было.       Её перевели из санчасти в маленькую, заброшенную подсобку на краю базы — подальше от глаз и ушей, подальше от напоминаний. Комнатушка была больше похожа на каменный мешок: голые стены, железная койка и стол. Но здесь была дверь, которую она могла закрыть. Это было её единственное личное пространство в этом аду.       Спасением стал старый, потрёпанный дневник археолога, который читала ещё до плена. Она нашла его в своём рюкзаке, который, по словам Свята, «каким-то чудом не разграбили те уроды». Коричневая кожаная обложка, шершавая на ощупь, пахла сандалом, пылью веков и — ей теперь казалось — страхом. Она зарывалась в него, как в нору, часами вглядываясь в выцветшие чернильные строки и замысловатые зарисовки. Это был её побег. Последний мост в ту жизнь, где она была Елизаветой Орловой, перспективным учёным, а не изломанной игрушкой судьбы, затерянной в аду.       Её «полезность» обнаружилась случайно и цинично. Как-то раз, пытаясь отвлечься, она сидела на ящике у своей двери, срисовывая в блокнот один из сложнейших узоров — гексаграмму*, окружённую витиеватой вязью. Мимо проходил Пташ, уже почти оправившийся после ранения, с банкой колы в руке — неслыханный дефицит.       — Опа, — протянул он, остановившись и склонившись над её рисунком. — Красиво. Только этот ваших древних греков квадрат-в-круге мы вчера на перехвате видели. У одного их полевого командира на эмблеме. Барахлит связь, полкартинки рябит, а наши криптографы голову сломали, что значит.       Лиза, не глядя на него, машинально провела пальцем по узору.       — Это не греческий. Это печать наместника Омейядов в Аль-Хадре. А эти символы, — она ткнула карандашом в арабскую вязь, — Не украшение. Это шифр-проклятие. «Да падёт тень предателя на того, кто посмеет осквернить сие место».       Пташ замер, банка с колой застыла на полпути ко рту. Он посмотрел на неё, потом на рисунок, потом снова на неё.       — Блин, — только и выдохнул он. — Так вот почему они так лютовали вокруг тех раскопов...       Через два часа к ней в комнату постучал Иван Васильевич. В одной руке он держал две кружки с чаем, в другой папку с распечатками. Его лицо было усталым, но собранным.       — Елизавета, — начал он, ставя перед ней кружку. — Я не буду вас обманывать. То, что вы знаете, может быть ключом. Ключом к их коммуникациям, к их логике. Это может спасти жизни моих людей. Я прошу вас о помощи. Как учёного.       Они не просто задерживали её. Теперь у них был официальный, благородный предлог.       Так её жизнь обрела жалкий, но чёткий ритм. Утро начиналось с завтрака в столовой. Её появление всегда вызывало короткую, давящую паузу. Громкие, полные матерной бравады разговоры солдат на мгновение затихали, взгляды десятков глаз скользили по ней, быстрые и оценивающие, прежде чем все делали вид, что она просто мебель. Она научилась не замечать этого, как научилась не замечать вкуса безвкусной овсяной каши и запаха пота и солярки.       После завтрака несколько часов в штабной палатке. Её «рабочим местом» был откидной столик в углу, заваленный распечатками со спутников, расшифровками радиоперехватов и фотографиями артефактов, изъятых у убитых боевиков. Она сравнивала символы, искала закономерности, составляла глоссарий. Командование надеялось, что боевики используют старые, забытые шифры на основе исторических текстов, или что экспедиция профессора наткнулась на нечто, что те считали своей священной реликвией.       Она помогала. Молча, автоматически, с холодной, почти машинной эффективностью. Эта интеллектуальная работа не требовала эмоций, и она была бесконечно благодарна за эту передышку. Это была единственная область, где она ещё что-то контролировала.       И каждый день, ровно в 17:00, отложив карандаш, она шла к кабинету Ивана Васильевича. Ритуал был неизменен.       — Товарищ командир, есть ли новости о моей эвакуации?       Ответы варьировались, но суть была одна: «Ждём ответа из посольства», «Вертолёт на техобслуживании», «Активность боевиков на трассе возросла, ждём затишья».       Она стала своим призраком. Тихим, почти невидимым элементом базы, вроде старого генератора или кучи пустых ящиков. Солдаты привыкли к её фигурке, бредущей по пыльной тропинке с папкой в руках. Некоторые, самые молодые, иногда пытались заговорить, но, наткнувшись на стеклянный, ничего не выражающий взгляд, смущённо отступали.       И всегда, как тень, рядом был Волков. Он не приближался, не заговаривал, не смотрел ей в глаза. Но она всегда чувствовала его присутствие на каком-то животном уровне. Он стоял на плацу, когда она шла в столовую. Его силуэт вырисовывался в сумерках у ограждения, когда она, не в силах сидеть в четырёх стенах, выходила подышать. Он был её молчаливым стражем, и в этой отстранённости она с некоторым удивлением начала различать не холодность, а какое-то тяжёлое, почтительное понимание. Он давал ей пространство для горя, но не выпускал из поля своего внимания ни на секунду.       Однажды вечером, когда она, закутавшись в лёгкий плед, сидела на том самом ящике у своей двери и смотрела, как пустыня пожирает последние краски заката, к ней подошёл Свят. В руках он держал две банки с тушёнкой и пачку галет.       — Держи, земляк, — сказал он, протягивая одну банку и галеты. — Видел, ты в столовую не пришла. Не пропадать же добру.       Она молча взяла. Еда на базе была для неё просто топливом, но этот жест был не про еду.       — Не кори их, командира, — тихо сказал Свят, присаживаясь на корточки рядом, спиной к стене. — Они не злодеи. Они видят в тебе... ну, как отвёртку. Такую хитрую, специфическую. И пока этой отвёрткой можно подкрутить какие-нибудь винтики в этой мясорубке, они не выбросят её в мусорку. Даже если отвёртка очень хочет в Дамаск.       — Я не отвёртка, — её голос прозвучал хрипло, и в нём впервые зазвучала не апатия, а горькая, обжигающая обида. — Я человек. И я хочу домой. Просто домой.       — Знаю, — Свят тяжело вздохнул и потянулся за самокруткой. — Но тут, пойми, у каждого своя битва. Твоя — выжить и сбежать. Их — выжить и победить. И пока твоя битва может хоть как-то помочь их битве... они будут держаться за тебя, как утопающий за соломинку. Даже если ты сама тонешь.       Он ушёл, оставив её наедине с наступающей пустынной ночью, холодной и звёздной. Лиза наконец поняла всю глубину своей ловушки. Она была заложником не только своей трагедии, но и своих собственных знаний. Она превратилась в ценный актив, в «специалиста по древним шифрам». И пока она приносила пользу, ворота этой пыльной, пропахшей войной тюрьмы для неё были наглухо закрыты.       Она подняла голову к небу, усеянному бриллиантами далёких звёзд. Они были так же красивы, безразличны и недостижимы, как и её свобода. А где-то в этой темноте, невидимый, стоял Волков — человек, нёсший в себе ту самую бомбу, которая должна была взорвать её хрупкое, временное затишье.       Прошло ещё несколько дней. Лиза научилась существовать в режиме автомата: завтрак, работа с бумагами, ужин, вопрос командиру, звёзды над головой. Её работа принесла первые плоды — она расшифровала несколько повторяющихся в перехватах символов, которые указывали не на местность, а на даты. Даты грядущих атак. Это была маленькая победа, и Иван Васильевич лично поблагодарил её, а на ужин в столовой ей принесли порцию тушёнки с каким-то подобием свежего хлеба. Знак высшего признания.       Но чем полезнее она становилась, тем прочнее были её цепи. Теперь в ответ на ежедневный вопрос о Дамаске ей вежливо, но твёрдо говорили: «Елизавета, вы слишком ценны. Ситуация накаляется. Как только стабилизируется — первый же вертолёт за вами».       «Стабилизируется» означало «никогда». Она это понимала.       Именно в этот вечер всё и изменилось.       Она возвращалась от командира, чувствуя привычную горечь бессилия. Войдя в свою конуру, она замерла. На столе, поверх её разложенных бумаг и дневника, лежал небольшой, потрёпанный блокнот в чёрной коже. Она его никогда не видела. Сердце ёкнуло. С опаской, как будто боялась, что он взорвётся, она подошла и открыла его. Почерк был знакомым до слёз. Таким он писал ей записки, оставлял напоминания на холодильнике, вписывал свои данные в её паспорт... Это был почерк Димы.       Это был его полевой дневник.       Страницы были заполнены скупыми, лаконичными записями солдата: координаты, позывные, описания местности. Но ближе к середине, среди сухих строчек, стали появляться другие заметки. Зарисовки тех же символов, что были в её дневнике. Сопоставления, вопросы. А на последней странице, датированной днём до его гибели, была нарисована та самая гексаграмма и крупно выведено: «ПЕЧАТЬ ОМЕЙЯДОВ. КЛЮЧ К ТЕНЯМ. ЛИЗА...»**       Имя было выведено, а потом резко зачёркнуто, будто он поймал себя на мысли, что не имеет права даже думать о ней в такой момент.       У Лизы перехватило дыхание. Мир сузился до этого блокнота. Дима не просто пропал. Он был на задании, связанном с тем, что искала её экспедиция.       Слепыми, ничего не видящими глазами она перевернула последнюю страницу. Там, на внутренней стороне обложки, была наклеена маленькая, потрёпанная фотография. Их общая фотография. Они смеялись, обнявшись, на фоне осеннего парка. А на обратной стороне его рукой было написано: «Вернусь. Обещаю. Всё для тебя»       В этот момент дверь её комнаты отворилась. На пороге стоял Волков. Он был без бронежилета, в потной гимнастёрке, словно только что вернулся с задания. Его взгляд упал на раскрытый блокнот в её руках, и всё его существо, обычно такое собранное и незыблемое, дрогнуло. Он понял. Понял всё.       — Где ты это взяла? — его голос прозвучал хрипло, почти шёпотом.       — Он был здесь... — прошептала она, не в силах оторвать взгляд от фотографии. — На столе.       — Это Пташ, — сдавленно выдохнул Волков, сжимая кулаки. — Он разбирал вещи Димы из каптёрки... хотел отдать тебе... Я сказал подождать.       Они стояли друг напротив друга, разделённые метром пространства и пропастью из лжи, боли и невысказанной правды. Всё, что он так тщательно скрывал, всё, от чего он бежал, лежало теперь на столе между ними, как обвинительный приговор.       — Ты знал, — сказала она, и это не был вопрос. Это был холодный, безжалостный факт. — Ты знал, что его пропажа связана с тем же, то и искала наша экспедицией. Ты знал, что он пытался что-то найти. И ты... ты молчал. Пока я выставляла себя дура, пытаясь выведать у тебя хоть что-то.       — Лиза... — он сделал шаг вперёд, и в его глазах впервые за всё время она увидела не сталь, а отчаянную, животную мольбу.       — Не зови меня так! — её крик прозвучал оглушительно в маленькой комнате. Она швырнула блокнот ему в грудь. — Ты не имеешь права! Ты всё знал! И ты позволил мне надеяться! Ты смотрел, как я каждый день хожу и спрашиваю о нём, зная, что он в земле! Ты видел, как я сходила с ума в том морге, а у тебя в кармане лежала правда, которая могла бы... которая...       Девушка не смогла договорить. Рыдания, жёсткие, надрывные, снова подступили к горлу, но на этот раз они были смешаны с яростью. Яростью такой всепоглощающей, что ей захотелось бить его, рвать, крушить всё вокруг.       — Он был моим наводчиком, — перебил он её, и его голос внезапно обрёл старую, жёсткую силу. Он больше не оправдывался. Он говорил правду. — Его последние слова были о тебе. «Скажи Лизе... чтобы не ждала. Чтобы жила». А я... я не смог. Я не смог найти тебя тогда. А когда нашёл здесь... увидел, в каком ты состоянии... — он с силой провёл рукой по лицу. — Как я мог сказать тебе это после морга? Как я мог отнять у тебя последнее?       — Ты должен был! — выкрикнула она. — Это была не твоя правда, чтобы её хранить! Это была моя жизнь! Моя боль!       В этот момент снаружи, с КПП, донёсся нарастающий шум — крики, рёв двигателя, резкие окрики на арабском. Прозвучал предупредительный выстрел в воздух. Волков мгновенно преобразился. Солдат в нём вытеснил человека, разрывающегося муками совести. Его взгляд стал острым, собранным.       — Сиди здесь. Не выходи. — приказал он, и бросился к двери.       Но было поздно. Дверь распахнулась, и на пороге, подпираемый двумя окровавленными бойцами, стоял Свят. Его лицо было белым как мел, он одной рукой зажимал рану на боку, из-под пальцев сочилась алая кровь.       — Волче... — прохрипел он. — «Тени»... они идут сюда... Они знают про неё. Кто-то слил...       Иван Васильевич, появившийся за его спиной с калашниковым наготове, встретился взглядом с Волковым, а потом перевёл его на Лизу, стоящую с блокнотом в руках. В его взгляде была не просто тревога, а нечто худшее — стремительное переосмысление всей ситуации.       — Орлова, — голос командира прозвучал как удар хлыста. — Этот блокнот... Вы понимаете, что там? Это не просто шифры. «Тени» — это не группа. Это кодовое название их спецпроекта. И Дима Звягин был внедрён, чтобы выяснить, что они ищут. А они ищут то же, что и ваша экспедиция. И сейчас они идут сюда, потому что знают — вы единственная, кто может это найти.       Время сжалось, превратившись в оглушительный, разрывающий барабанные перепонки хаос. Казалось, с момента слов Свята прошла лишь секунда, но база уже погрузилась в ад. Снаружи загрохотали взрывы — не одиночные, а частые, методичные, как барабанная дробь приближающегося конца. Это был не налёт, это был штурм, сокрушительный и беспощадный.       — На броню! Все на уралы! — закричал Иван Васильевич, исчезая в дверном проёме. Его приказ, брошенный через плечо Волкову, был краток и понятен без слов: «Она — твоя задача. Цель — выжить». Волков действовал молниеносно. Он рванулся к Лизе, выхватил у неё из рук блокнот и сунул его во внутренний карман её куртки. Его движения были резкими, отточенными годами войны.       — Слушай меня, — его голос прозвучал у неё прямо над ухом, заглушая грохот. — Они пришли за этим. И за тобой. Твои знания — теперь оружие. Наше единственное преимущество.       Он схватил её за руку и рванул к выходу. Лиза, всё ещё оглушённая шоком от открывшейся правды, почти не сопротивлялась, её ноги двигались сами. Они выскочили из комнаты в кромешный ад. Ночь была разорвана трассирующими очередями, над базой полыхало зарево — горел склад с ГСМ.       — К машине! — проревел Свят, отстреливаясь из своего автомата короткими, экономными очередями. Он, окровавленный, держался на ногах лишь на адреналине и ярости.       Они бежали по пыльной земле, пригнувшись. Пули свистели над головами, вгрызаясь в стены палаток и металл контейнеров. Волков тащил её за собой, его хватка была единственной точкой опоры в рушащемся мире. Лиза видела мелькающие тени — солдаты отступали к центру базы, организуя круговую оборону. Но натиск был чудовищным, враг был повсюду.       Они добежали до урала, у которого уже кипела работа. Ярый, с перекошенным от ярости лицом, устанавливал на крышу пулемёт. Пташ, бледный, но собранный, помогал закидывать в кузов раненых и ящики с боеприпасами.       — Садись! — крикнул Волков, буквально втолкнув Лизу в тёмный, пропахший бензином и потом кузов.       В ту же секунду мощный взрыв сотряс землю у самых ворот. Осколки и песок посыпались на них градом. База была прорвана.       — Поехали! Поехали! — заорал Ярый, и урал рванул с места, снося по пути остаток забора.       Лиза, вжавшись в сиденье, смотрела в узкое окошко. Она видела, как это пыльное, но ставшее за недели единственным убежищем место, превращалось в филиал ада. Палатки горели, повсюду метались люди, слышались взрывы и предсмертные крики. Это был крах. Крах всего, что хоть как-то напоминало ей о безопасности.       Урал, набирая скорость, вылетел с базы и нырнул в тёмное брюхо пустыни. Позади оставалось зарево пожара, но грохот боя теперь дополнялся новым звуком — рёвом мощных дизельных двигателей. В темноте, словно тени, за ними увязались несколько пар фар. Погоня началась.       В кузове воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только рёвом мотора, свистом ветра и прерывистым дыханием раненого Свята. Все понимали — это не отступление. Это бегство. Исход был предрешён. Волков повернулся к Лизе. В свете приборной панели его лицо было измождённым, но решительным. Стена между ними рухнула, сменившись странным, вынужденным союзом.       — Ты хотела правду, — сказал он, не отрывая от неё взгляда. — Теперь она у тебя есть. Вся. Дима погиб, пытаясь остановить их. Они убили твоих друзей. Они уничтожили нашу базу. Теперь они хотят уничтожить нас. И у тебя в кармане единственное, что может им помешать.       Лиза медленно кивнула. Слёз больше не было. Была только холодная, кристальная ясность и пустота, которую предстояло заполнить чем-то иным. Её личная война закончилась, растворившись в этой, большой и беспощадной. Теперь у неё была общая цель с этими людьми — выжить.       Она посмотрела на блокнот в своём кармане, потом на Волкова.       — Что ищут «Тени»? Что такого важного нашла наша экспедиция?       Волков перевёл взгляд на тёмное, бескрайнее полотно пустыни за окном, усеянное преследующими их огнями.       — Информацию. Или оружие. Дима считал, что это может изменить ход войны здесь. Похоже, теперь нам придётся это выяснить. Вместе.       И в это «вместе» прозвучало приговором её старой жизни. Теперь её судьба была навсегда связана с этими солдатами, с этой пустыней и с тайной, за которую уже заплатили кровью.       Её побег в Дамаск отменялся. Начиналась война.