ابحث عني |Найди меня|

Там, где мы жили, когда-то жили

В чудесных странах, далеких странах

Там, где любили, там, где молились

Все караваны делили радость

Красным соком льёт рассвет с востока

Пронзая внутрь, наполняя светом

Как степенный тигр, я как горный сокол

Будто мирный воин здесь обрёл свободу

      Уже как неделю девушка чувствовала себя призраком. Она видела, как Волков проходит мимо санчасти, слышала его низкий голос, отдающий команды во дворе базы, но стоило ей сделать шаг навстречу, он будто растворялся в воздухе. Вчера он делал вид, что не слышит ее вопроса, уставившись куда-то поверх ее головы. С таким отсутствующим видом, что она невольно обернулась, проверяя, не стоит ли за ней что-то важное. Позавчера резко сослался на срочное задание и буквально бегом ушел в противоположном направлении, оставив ее с полуоткрытым ртом и нарастающим чувством недоумения.       Сегодня она решила действовать наверняка, подкараулив его у выхода из столовой. Девушка примерно поняла его распорядок, он завтракал в одно и то же время. И вот мужчина вышел, с пустым подносом в руках, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за линию горизонта, темные глаза прищурены, а плечи напряжены, будто даже здесь, на относительно безопасной территории, он нес на себе незримый груз.       — Олег, — она шагнула ему навстречу, намеренно преграждая путь. Голос ее дрогнул, выдавая нервозность. — Можно вас на минуту?       Он остановился, но его глаза, скользнув по ней, тут же уставились в точку где-то у нее за спиной, будто девушка была прозрачной, неосязаемой помехой.       — Мне нужно в штабную палатку, — его голос прозвучал глухо, без единой эмоции, словно отчитанный заранее текст. — Срочное совещание.       — Я понимаю, что вы заняты, но... — она попыталась поймать его взгляд, заглянуть в эти непроглядные глаза, но он был неуловим. — Мне нужна любая информация о моих друзьях. Может, вы что-то узнали за эти дни? Или хотя бы... куда мне обращаться? Я не знаю процедур, — голос ее сорвался, выдавая отчаяние.       — Спросите у дежурного офицера, — он перебил ее, резко и бесцеремонно, делая шаг в сторону, чтобы обойти. Движение было быстрым и точным, отработанным. — Я не занимаюсь этим вопросом.       И снова этот взгляд сквозь нее, этот ледяной барьер. Он прошел мимо, не оглядываясь, его широкая спина была обращена к ней как стена. Анастасия осталась стоять после плаца, с комом в горле и чувством полнейшей беспомощности, смешанной с обидой. Что она сделала не так? Чем заслужила это?       Из-за угла соседней палатки за этим молчаливым спектаклем наблюдал Свят. Он видел не только уход Волкова, но и мельчайшие детали: как сжались его кулаки, когда тот проходил мимо девушки, как напряглись мышцы на его шее, как его спина выпрямилась неестественно прямо, будто под тяжестью невидимого, но невыносимого груза. Свят тяжело вздохнул.       Подождав, пока расстроенная Анастасия медленно побредет обратно к санчасти, Свят направился к штабной палатке. Он нашел Волкова там, где и ожидал, тот стоял перед большой картой района, уставленной флажками, но было очевидно, что он не видит ни линий фронта, ни условных обозначений. Его взгляд был пустым и отстраненным, устремленным вглубь себя.       — Интересная тактика уклонения, — произнес Свят, подходя ближе и разваливаясь на стуле рядом. — Прямо мастер-класс по игнору. Но, может, хватит уже мучить девчонку? Она же ни враг, ни шпионка, в конце концов.       Волков не повернулся, продолжая делать вид, что изучает карту. Его пальцы сжали край стола:       — Я никого не мучаю. У меня работа. Война, если ты забыл.       — Работа? — Свят фыркнул, скептически оглядывая товарища. — Это ты сейчас работаешь? Или просто прячешься, как страус, голову в песок? От карты от тебя пользы сейчас — ноль.       Наконец Волков обернулся. В его гладах стояла та самая опасная пустота, которая появлялась у него лишь перед самыми сложными и жестокими заданиями, когда нужно было отключить все эмоции.       — У меня нет для нее информации. Что я должен ей сказать, а? — его голос был тихим, но в нем звенели стальные нотки. — Что ее друзья мертвы? Что мы нашли их в тот же день, когда и ее? Что их изуродованные тела, возможно, уже разлагаются в нашем полевом морге, ожидая опознания? Это, по-твоему, ее утешит? Придаст сил?       — Может, и нет, — Свят скрестил руки на груди, его лицо стало серьезным. — Но твое постоянное игнорирование — это не выход. Это трусость. Ты заставляешь ее чувствовать себя невидимкой. Или хуже того — обузой, ошибкой, которую ты жалеешь, что совершил, вытащив из пустыни.       — Так оно и есть! — голос Волкова сорвался, прорвав плотину сдержанности. Он резко отвернулся к карте, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Она — живое, ходячее напоминание! Напоминание о том, что мы не справляемся со своей работой! О том, что невинные, обычные люди гибнут здесь пачками, а мы, с нашим оружием и тренировками, ничего не можем с этим поделать! Она смотрит на меня, а я вижу в ее глазах всех, кого не смог уберечь!       — Олег, — Свят произнес его имя тихо, без обычной иронии и бравады. — Она не напоминание. Она — живой человек, девушка, которая ищет ответы и хочет понять, что ей делать дальше. И ты, черт возьми, один из немногих здесь, кто может ей если не дать эти ответы, то хотя бы попытаться! Ты был там. Ты нашел ее. Для нее ты — ключевое звено в этой истории.       Волков замер, его плечи напряглись еще сильнее, будто на них давила вся тяжесть небес. Он стоял, отвернувшись, и по его спине, по опущенной голове, было видно, как тяжело и мучительно идет внутри него эта борьба между долгом, страхом и простым человеческим состраданием.       — Я не знаю, что ей сказать, — наконец прозвучал сдавленный, почти надломленный шепот. — Ни одного правильного слова... нет.       — Тогда начни с правды, — мягко, но настойчиво предложил Свят. — Скажи, что мы нашли их в самый первый день. Что их тела лежат в нашем морге, и ей нужно будет их опознать. Скажи, что это больно, чертовски больно, но это необходимо. Или... или просто выслушай ее. Дай ей выговориться. Иногда этого бывает достаточно. Просто покажи, что ты ее видишь.       Свят развернулся и вышел из палатки, оставив Волкова наедине с картой, которая вдруг перестала быть просто тактическим пособием. А превратилась в символ всех тех трудных, неизведанных и страшных путей, которые он боялся выбрать, и тех слов, которые боялся произнести.

***

      Девушка шла по пыльной дорожке между палатками, и с каждым шагом ощущение собственной невидимости на этой базе становилось все невыносимее. Это была не просто обида — это было унизительное чувство, будто её существование здесь было досадной оплошностью, которую старались поскорее исправить. После дней, проведённых в попытках достучаться до кого-либо, после взглядов, намеренно ускользающих от её глаз, и ничего не значащих формальных ответов, её терпение лопнуло.       Она резко, почти с силой, отдернула тяжелый брезентовый полог штабной палатки и вошла внутрь. Иван Васильевич сидел за столом, изучая карты. Подняв голову, он не выразил ни гнева, ни раздражения — лишь усталую готовность к очередной проблеме.       — Товарищ командир, — голос девушки прозвучал резко, нарушая тишину. Он дрожал от сдерживаемой ярости. — Мне нужны ответы. Сейчас же.       Иван Васильевич медленно отложил ручку:       — Елизавета, присаживайтесь. Какие именно ответы вас интересуют?       — Все! — выпалила она, оставаясь стоять. Её руки сжались в бессильных кулаках. — Я здесь уже неделю! За это время со мной никто не поговорил по-человечески! Мне ничего не говорят о судьбе моих друзей! И я знаю, что Дмитрий Звягин был в вашем подразделении. Мне сказали, что он пропал без вести. Я хочу знать правду! Он мой жених!       Командир не отводил от неё взгляда.              — Вы не пленница, Елизавета. Но вы должны понимать — это действующая военная база.       — Я не прошу посвящать меня в операции! — её голос сорвался на крик. Слёзы текли по лицу, но она смахивала их с яростью. — Я требую человеческого отношения! Что с моими друзьями? Где Влад? Где Катя? Со мной обращаются как с назойливой мухой!       Она тяжело дышала, комната плыла перед глазами:       — Я требую информации! Если я здесь пленница — скажите прямо! Если нет — прекратите этот унизительный спектакль!       Иван Васильевич молчал несколько секунд, изучая её исхудавшее лицо.       — Вы абсолютно правы, — наконец сказал он. — С вами поступили неправильно. Приношу глубочайшие извинения.       Его спокойный тон остудил её пыл. Гнев начал отступать, сменяясь опустошением.       — Иногда люди в форме забывают, как говорить с теми, кого призваны защищать, — продолжил командир. — Это не оправдание, а констатация факта.       — Так что с моими друзьями? — спросила она уже почти шёпотом.       — Вся информация будет вам предоставлена сегодня. Официально. И я ещё раз приношу свои извинения.       Лиза молча кивнула. Силы окончательно покинули её.       — Хорошо, — прошептала она. — Сегодня.       Выйдя из палатки, она зажмурилась от яркого солнца. Скандал не принёс облегчения — лишь горький привкус и тревожное понимание: за стеной молчания скрывалось нечто более сложное и пугающее, чем военная бюрократия. И эта неизвестность пугала её теперь даже сильнее открытой враждебности.

***

      Свят заметил девушку, когда она вышла из штабной палатки. Она двигалась медленно, неуверенно, словно не видя дороги перед собой. Ее плечи были сутулыми, а руки бессильно висели вдоль тела. Но больше всего его поразило ее лицо — бледное, осунувшееся, с красными, опухшими веками и влажными следами слез, которые она, казалось, даже не пыталась стереть. Она походила на тень, на призрачное видение, готовое рассыпаться от первого же порыва ветра.       Он наблюдал за ней несколько мгновений, давая ей отойти на почтительное расстояние, прежде чем решился окликнуть. Он подобрал тон, сделав его максимально мягким, почти отеческим, стараясь не напугать ее.       — Эй, земляк! — крикнул он, используя это просторечное, дружеское обращение, чтобы сломать лед формальности и дистанции, которые, как он видел, ее так душили.       Лиза медленно, будто сквозь воду, обернулась на его зов. Когда ее взгляд упала на него, он увидел в ее глазах не прежнюю надежду, не огонек любопытства и даже не следы недавнего гнева — лишь глубокую, всепоглощающую усталость, опустошение, дошедшее до самой сердцевины.       — Что? — ее голос был тихим, хриплым и абсолютно безразличным. В этом одном слове не было ни капли интереса к происходящему.       Свят осторожно приблизился, но остановился в нескольких шагах, оставляя ей необходимое личное пространство, давая понять, что не представляет угрозы:       — Видок у тебя, как после двенадцатичасовой смены в забое, — сказал он, стараясь говорить легко, но без привычной шутливости. — Не принести ли чего? Воды? Или, может... просто постоять рядом, чтобы не так одиноко было? Иногда и это помогает.       Она посмотрела на него. И мужчине на мгновение показалось, что она с трудом расшифровывает смысл его слов, будто он говорил на незнакомом языке. Потом ее губы слабо дрогнули, и она медленно, с огромным усилием, покачала головой.       — Зачем? — ее вопрос прозвучал не как вызов, а как искреннее, горькое недоумение. — Чтобы снова делать вид, что я здесь есть? Чтобы через пять минут так же молча развернуться и уйти, делая вид, что я — призрак?       В ее голосе не было упрека, не было обвинения — лишь усталая, выстраданная констатация факта. И именно эта отстраненность, это отсутствие даже эмоций ранило Свята сильнее, чем любые, самые гневные обвинения. Он видел перед собой не просто расстроенную девушку, а человека, дошедшего до края.       — Понимаешь, тут такое дело... — начал он, неуверенно подбирая слова, чувствуя, как они тонут в этой давящей тишине, что ее окружала.       Но она перебила его, и в ее голосе впервые зазвучали ноты чего-то, похожего на отчаянную решимость:       — Я ничего не понимаю. И, честно говоря, уже не хочу понимать, — она обвела взглядом базу: палатки, грузовики, военных, снующих по своим делам. Ее взгляд скользнул по ним, не задерживаясь. — Я здесь чужая. И всем здесь только и нужно, чтобы я это наконец осознала и перестала мешать.       Свят молча слушал, и комок подкатывал к его горлу. Он чувствовал нарастающую волну вины — не только своей личной, но и общей, коллективной, за всех, кто своим безразличием, своей занятостью и отстраненностью довел ее до этого состояния полной душевной прострации.       — Знаешь, — она горько, беззвучно усмехнулась, и в этом звуке не было ни капли жизненной силы, лишь пепел. — В пустыне, когда я бежала от тех... когда думала, что каждый вдох может стать последним... мне было не так страшно, как сейчас. Потому что там я хотя бы понимала правила: беги или умрешь. Все было просто и ясно. А здесь... — ее голос дрогнул, — здесь я не знаю ничего. Ни правил, ни причин, ни целей.       Она посмотрела на него, и в ее глазах, помимо усталости, на мгновение мелькнуло что-то похожее на последнюю, слабую искру надежды, на немую просьбу о помощи, о каком-то якоре в этом море неопределенности.       — Скажите мне правду. Хотя бы вы. Я пленница? Я обуза, от которой все хотят поскорее избавиться, но не знают, как это сделать прилично?       — Нет, — Свят ответил немедленно, твердо и глядя ей прямо в глаза, чтобы она увидела искренность. — Ты не пленница. И не обуза. Ты... — он запнулся, подбирая нужные, неказенные слова, чувствуя их огромную важность в данный момент, — Ты попала в машину, которая давно и с грохотом едет по своим, давно проложенным рельсам. А у нас тут все, — он широким жестом обвел рукой окружающее пространство, палатки, технику, людей, — мы все внутри этой машины. Мы привыкли к ее шуму, к ее скорости, к ее правилам. И иногда... иногда мы просто забываем, как смотреть на тех, кто оказался снаружи. Как говорить с ними. Мы отвыкаем.       Она слушала, не отводя взгляда, и ему показалось, что в ее позе, в напряженных плечах, стало чуть меньше отчаянной скованности.       — Мне... мне только что обещали, — тихо, почти шепотом, сказала она, — что сегодня мне все расскажут. Про... про всех.       — И расскажут, — кивнул Свят с полной уверенностью. — Слово командира — железное. А пока... — он полез в карман своего бронежилета и достал оттуда слегка помятую плитку армейского шоколада. — Держи. Не деликатес, конечно, но... сладкое иногда помогает. Немного. Проверено.       Лиза медленно, почти нерешительно, протянула руку и взяла плитку. Ее пальцы, тонкие и бледные, слегка дрожали, касаясь его ладони.       — Спасибо, — прошептала она, сжимая шоколад в кулаке. — Хотя бы за то, что не делаете вид, что меня не видите. Как все остальные.       — Да ну, брось, — Свят махнул рукой, стараясь вернуть своему голосу привычную, легкую беззаботность, но это давалось с трудом. — Я, если что, всегда на виду. Как шило в одном известном месте. Не спрячешься. Так что, если что снова понадобится — просто окликни. Обещаю, на этот раз не испарюсь в воздухе.       Он видел, как она сжимает в руке шоколад, словно это был не просто кусок еды, а некий символический якорь, связывающий ее с реальностью. И он понимал, что это не решение всех ее проблем, не ответ на мучившие ее вопросы. Но это был маленький, робкий шаг. Шаг назад от той бездны полного отчаяния и одиночества, на краю которой он ее застал. И в данных обстоятельствах пока что этого крошечного проявления человеческого участия было достаточно.

***

      Иван Васильевич сидел за своим походным столом, когда в палатку вошли Волков и Свят. Командир медленно отложил карту боевых действий и жестом предложил им подойти ближе. Его лицо, обычно невозмутимое, сегодня выражало редкую смесь усталости и озабоченности.       — Садитесь, — сказал он, когда они приблизились. — Нам нужно обсудить ситуацию с Орловой. Она только что была у меня. Состояние... тяжелое. Предсказуемо тяжелое.       Волков молча кивнул, опустив взгляд. Он стоял, слегка ссутулившись, будто невидимая тяжесть давила ему на плечи. Свят, обычно такой оживленный, нервно переминался с ноги на ногу, его взгляд метался между командиром и Волковым.       — Она требует информацию о своих друзьях из экспедиции, — продолжил Иван Васильевич, складывая пальцы домиком. — И, что более важно, она знает, что Звягин служил в нашем подразделении. Прямо спросила о нем.       Волков напрягся, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Свят бросил на него быстрый, понимающий взгляд.       — Мы не можем продолжать скрывать правду о ее друзьях, — твердо заявил Иван Васильевич. — Это не только несправедливо, но и бесчеловечно. Дальнейшее замалчивание лишь усугубит ее травму. Но вопрос в том, как преподнести эту информацию, чтобы не сломать ее окончательно.       — Она не выдержит этого, — тихо, почти шепотом, проговорил Волков, не поднимая глаз. — После всего, что она пережила... после плена, побега... Ее психика на пределе.       — Она сильнее, чем ты думаешь, Олег, — возразил командир, и в его голосе прозвучала непоколебимая уверенность. — И ей нужна правда, чтобы начать двигаться дальше. Пусть горькая, пусть страшная, но правда. Неведение ядовито. Оно разъедает душу изнутри.       Свят, набравшись смелости, вмешался:       — Товарищ командир, я понимаю... Но может, стоит все же отправить ее в Дамаск? В нормальный госпиталь? Пусть там с ней работают психологи, подготовленные специалисты... Здесь же... — он беспомощно развел руками, — Здесь только мы, солдаты. Мы не умеем с таким обращаться.       Иван Васильевич покачал головой, его взгляд стал тверже:       — Бегство от правды не поможет ей исцелиться. Она будет мучиться догадками, ее воображение будет рисовать картины страшнее любой реальности. К тому же, — он пристально посмотрел на Волкова, — Она имеет право знать, что случилось с теми, с кем разделила свою судьбу. Это необходимый, хоть и мучительный, этап закрытия.       Наступила тяжелая, густая пауза, нарушаемая лишь отдаленным гулом генератора. Волков, наконец, поднял голову. Его лицо было бледным, исхудавшим, но в гладах читалась какая-то новая, горькая решимость. — Тогда... тогда нужно сделать это правильно, — сказал он, и его голос, обычно такой ровный, дрогнул. — Не просто холодно сообщить ей сухие факты в кабинете. Ей нужно... ей нужно увидеть их. Свят смотрел на него с нескрываемым удивлением и тревогой.       — Олег, ты в своем уме? После всего, что с ней было? Ты хочешь, чтобы она... опознавала их? В ее состоянии?       — Она должна опознать их, — перебил Волков, и теперь его голос звучал тверже, хотя боль в глазах никуда не делась. — Это ужасно, я знаю. Но это даст ей... завершение. Не "пропали без вести", а конкретика. Она будет ЗНАТЬ, а не гадать. Она сможет оплакать их, поставить в своей душе точку. Это ужасно, но это честно. Это лучше, чем оставлять ее в подвешенном состоянии, где ее друзья навсегда останутся просто "пропавшими".       Иван Васильевич внимательно, оценивающе смотрел на Волкова, взвешивая каждое его слово.       — Ты прав, — наконец произнес он, тяжело вздохнув. — Это будет один из самых тяжелых моментов в ее жизни. Но ты прав — это необходимо. Подготовьте помещение. Приведите все в порядок. Я сам буду присутствовать при этом. И... — его взгляд скользнул по обоим солдатам, задерживаясь на каждом, — Будьте готовы оказать ей поддержку. Оба. Особенно ты, Олег. Ты для нее сейчас — единственная связь с тем миром, который у нее был.       Волков молча кивнул, его челюсть была напряжена до боли. Свят тяжело вздохнул, потер ладонью лицо, но тоже кивнул в знак согласия.       — Хорошо, — подвел черту командир. — Сегодня, после обеда. Дайте ей время немного прийти в себя после нашего утреннего разговора. Пусть поест, отдохнет хоть немного. И... — он снова пристально посмотрел на Волкова, и в его глазах читалось предупреждение, — Никакой информации о Звягине. Пока. Один шаг за раз. Сначала она должна пережить это.       Они молча вышли из палатки, оставив командира в одиночестве. Предстоящее мероприятие висело в воздухе тяжелым, гнетущим облаком. Все они понимали это будет акт жестокого милосердия, необходимая операция на душевной ране. Правда, какой бы ужасной она ни была, была единственным скальпелем, способным очистить рану для будущего заживления.

***

      Дверь в помещение, которое все здесь называли не иначе как «морг», отворилась с тихим скрипом. Лиза вошла внутрь, и ее сразу же охватил холодный, спертый воздух, пахнущий хлоркой и чем-то еще, сладковатым и тяжелым запахом небытия. Комната была крошечной, без окон, освещалась одной единственной люминесцентной лампой, мерцавшей и издававшей назойливый гул. В центре стояли два металлических носилках, на которых лежали вытянутые фигуры, укрытые грубой тканью цвета пыли.       Рядом с носилками, застыв в почтительном и скорбном молчании, стояли Иван Васильевич и Свят. А у самой стены, в тени, где свет лампы едва достигал пола, неподвижно, как изваяние, стоял Волков. Он не смотрел на покрытые тела, его взгляд был прикован к девушке, и на его обычно непроницаемом лице читалось напряженное, почти болезненное ожидание.       — Елизавета, — голос Ивана Васильевича прозвучал тихо, нарушая давящую тишину. — Нам необходимо твое официальное подтверждение личности. Это тяжело, но необходимо.       По едва заметному кивку командира санитар, стоявший у изголовья, медленно, почти торжественно, откинул грубую ткань.       Сперва мозг Лизы отказался воспринимать увиденное. Перед ней лежали не ее друзья, не Влад и Катя, а какие-то чужие, искаженные страданием и насилием манекены. Лицо Владислава было неузнаваемо — распухшее, покрытое сине-багровыми пятнами, с неестественно перекошенными чертами. Катя... ее подруга, всегда такая живая и ухоженная, лежала бледная, восковая, с полуоткрытыми остекленевшими глазами, а ее светлые волосы слиплись от темных, засохших потеков.       В ушах у девушки зазвенело, комната поплыла перед глазами. Она слышала голос Ивана Васильевича, доносящийся будто из-под толщи воды: «...опознаны как... следы насильственной смерти...», но слова не складывались в смысл, ударяясь о стену нарастающего ужаса.       И тогда эта стена рухнула.       Сперва из ее горла вырвался короткий, сдавленный стон, который тут же перешел в пронзительный, животный вопль, полный такого отчаяния, что у Свята, видавшего всякое, похолодело внутри. Все ее тело затряслось в конвульсивной дрожи, судорожные рыдания выворачивали ее наизнанку. Она закричала, уже не слова, а нечленораздельные, хриплые звуки, рожденные самой глубиной душевной боли.       — Нет! Нет! НЕТ! — она кричала, вцепившись пальцами в собственные волосы, пытаясь вырвать их с корнем. — Не может быть! Это не они! Вы ошиблись!       В отчаянии она рванулась к носилкам, но ее опередил Волков. Он оказался рядом мгновенно, преградив ей путь и схватив за плечи.       — Отпусти! Это не они! Я должна их разбудить! Катя! Влад! — она вырывалась с силой, которой от ее хрупкого тела невозможно было ожидать, била его сжатыми кулаками по груди, но его руки сжимались лишь крепче.       — Елизавета... — его голос прозвучал хрипло, но она, ослепленная горем, не слышала ничего.       — Пусти! Они же... они же мертвые... — ее крик внезапно сменился надрывным, душераздирающим плачем, от которого кровь стыла в жилах. Силы оставили ее, тело обмякло, и она повисла на его руках, беззвучно шевеля губами, по лицу ручьями текли слезы.       И тогда Волков, не выпуская ее, медленно, почти церемониально, опустился на колени прямо на холодный бетонный пол, притянув ее к себе. Он не произносил слов утешения — казалось, их не существовало в природе, чтобы унять такую боль. Он просто молча держал ее, пока буря горя выворачивала ее душу. Его крупное, сильное тело сгорбилось, образуя вокруг нее некий защитный кокон, щит от ужаса, заполнившего комнату. Одна его рука по-прежнему крепко удерживала ее, а другая прижала ее голову к своему плечу, укрывая лицо от страшного зрелища.       Свят, сделавший шаг навстречу, чтобы помочь, замер на полпути, увидев эту картину. Иван Васильевич едва заметно мотнул головой, останавливая его.       Девушка рыдала, вцепившись пальцами в грубую ткань его формы, ее слезы заливали плечо. Она беззвучно, одними губами, повторяла одно и то же, снова и снова, как заклинание или проклятие: «Мертвые... все мертвые...»       И Волков, не говоря ни слова, просто продолжал держать ее. Его собственное лицо было искажено гримасой боли и сострадания, но в его объятиях была не только железная сила, но и какая-то отчаянная, пронзительная нежность. В этой комнате, пропитанной запахом смерти и отчаяния, он стал для нее единственной живой опорой в мире, который в очередной раз обрушился у нее на глазах.       Истерика, казалось, вывернула всю ее душу наизнанку. Пронзительные крики постепенно перешли в глухие, надрывные рыдания, которые сотрясали ее хрупкое тело с такой силой, что казалось — вот-вот  разорвется на части. Ее пальцы, вцепившиеся в рукав Волкова, постепенно разжались, силы покидали ее с каждым новым судорожным вздохом. Рыдания стали тише, прерывистее, пока не превратились в едва слышный, хриплый шепот, больше похожий на предсмертный хрип.       И вдруг наступила тишина.       Ее тело, до этого напряженное и выгнутое в дугу, резко обмякло. Голова беспомощно откинулась назад, глаза закатились, и она безвольно повисла на его руках, как тряпичная кукла. Страшная, пронзительная тишина, наступившая после бури, оказалась пугающей.       — Кончилось, — тихо, почти шепотом, произнес Свят, делая шаг вперед. — Врача бы. Она в отключке.       Волков, не разжимая объятий, медленно, с величайшей осторожностью поднялся с колен. Лицо его было мертвенно-бледным, а в глазах стояла какая-то пустота, будто он и сам только что вернулся с того света. На его груди и плече темнели мокрые пятна от ее слез, а на рукаве формы зияли маленькие дырочки от ее ногтей. Он прижимал ее к себе, бессознательно стараясь передать ей хоть каплю своего тепла, своего дыхания, своей жизни.       — Отнеси ее в санчасть, — раздался сзади голос Ивана Васильевича. Командир стоял, опустив голову, и его могучая фигура казалась внезапно согбенной. — Пусть врачи сделают все необходимое. Успокоительное, капельницу... Вывести ее из этого состояния.       Волков молча, не глядя на командира, кивнул. Он больше не смотрел на укрытые грубой тканью носилки. Весь его мир сейчас сузился до этого безжизненного тела в его руках. Он развернулся и вышел из помещения, неся Лизу на руках, как ребенка. Свят шел рядом, молча расчищая им путь, его обычно насмешливое лицо было серьезным и сосредоточенным.       Они молча пересекли плац. Яркое солнце било в глаза, но не приносило тепла. Солдаты, завидев их, замирали на месте, а потом торопливо отводили взгляды или делали вид, что срочно чем-то заняты. Никто не задавал вопросов. Вид Волкова — его каменного лица, его сгорбленной спины, и хрупкой, безжизненной ноши в его руках был красноречивее любых слов. Это была живая картина чужого горя, и каждый инстинктивно чувствовал, что вторгаться в это пространство было кощунством.       В санчасти дежурный врач, пожилой мужчина с усталыми глазами, одним взглядом оценил ситуацию. Он молча указал на свободную койку в углу палаты. Волков бережно, с почти невероятной для его грубых рук аккуратностью, уложил девушку на жесткий матрас. Его пальцы на мгновение задержались, поправляя сбившуюся прядь волос на ее лбу, едва ощутимое, почти нерешительное прикосновение. Затем он резко отступил, уступая место медикам, его собственная броня снова сомкнулась, скрывая все, что могло просочиться наружу.       — Острый шок, нервное истощение, — бормотал врач, быстро проверяя пульс, закатывая рукав халата, чтобы ввести успокоительное. — Сначала нужно стабилизировать, потом — длительный сон. Организм сам знает, как лечить такие раны.       Волков и Свят стояли в стороне, у стены, наблюдая, как медсестра ловко находит вену и вводит прозрачную жидкость из шприца. На лице Лизы, даже в бессознательном состоянии, застыла гримаса незатухающей боли, скорбная маска, врезавшаяся в память обоим мужчинам.       — Пойдем, Олег, — тихо, но настойчиво сказал Свят, касаясь его локтя. — Наше дело сделано. Теперь ее лечить будут, а не наши слова.       Волков в последний раз обвел взглядом бледное, безжизненное лицо девушки, резко развернулся и вышел из санчасти. Он шел по коридору, не видя ничего перед собой, сжимая и разжимая онемевшие пальцы, на которых еще оставалось ощущение ее легкого веса и хрупкости костей. В ушах у него, словно на повторе, звучал ее отчаянный, разрывающий душу крик, а в памяти всплывало ее тело, сначала бьющееся в конвульсиях горя, а потом — безвольно повисшее в его руках. Он вытащил ее из раскаленной пустыни, спас от пуль и жажды, но оказался бессилен перед этой болью, перед этим ужасом, который обрушился на нее здесь, в относительной безопасности. И это горькое, беспомощное осознание жгло его изнутри, оставляя во рту вкус пепла и собственного бессилия.

***

      Свят уже сделал несколько шагов, но, обернувшись, замер. Волков стоял, вцепившись пальцами в край капота так, что металл мог вот-вот готов помяться. Плечи его напряженно вздрагивали. Это была не просто усталость — это было полное истощение, сокрушительная внутренняя буря, которую он больше не мог сдерживать.       — Олег, — тихо позвал Свят, возвращаясь. Он видел, что товарищ находится на грани, и сейчас ему нужен был не подначки, а понимание. — Говори. Всё. Я слушаю.       Волков сглотнул ком, стоявший в горле. Его голос, когда он заговорил, был надтреснутым, полным отчаяния и той страшной тайны, которую он носил в себе все эти месяцы:       — Она не знает, Свят, — выдохнул он, и в этих словах был весь ужас его положения. — Она до сих пор верит, что он где-то там... что он пропал без вести. Что его, может, взяли в плен, и он еще вернется. — Он замолк, сжимая виски пальцами, будто пытаясь выдавить из памяти мучительные образы. — А я... я несу в себе эту правду. Правду о том, что он мертв. Уже полгода. И я... я не могу...       И тут до Свята наконец дошло. Как щелчок. Внезапно все встало на свои места — все эти дни странного, отстраненного поведения Волкова, его попытки избегать девушку, его ледяной взгляд, устремленный сквозь нее. Это не было безразличием. Это была отчаянная, неуклюжая попытка самозащиты... и защиты ее.       — Так вот почему ты от нее бегал... — тихо произнес Свят, не как упрек, а как озарение. — Ты не мог смотреть ей в глаза — боялся, что твой взгляд выдаст.       Волков кивнул, не в силах вымолвить слово. Казалось, признание принесло ему не облегчение, а еще большую боль.       — Дима... — с трудом продолжил он, имя давило на него всей тяжестью памяти. — Он был моим наводчиком. Погиб полгода назад под Хомсом. На моих руках. — Волков говорил теперь быстро, срывающимся шепотом, словно боялся, что его прервут, и он не сможет договорить. — Его последние слова... он просил меня... умолял... сказать ей, чтобы не ждала. Чтобы жила дальше. А я... — его голос сорвался, — Я не смог. Не смог найти ее тогда. А теперь... теперь, после того, как она только что потеряла своих друзей... после той истерики в морге... — он с животным ужасом посмотрел в сторону санчасти. — Как я могу ей это сказать СЕЙЧАС? Как я могу разрушить ее последнюю надежду, когда она и так разбита в щепки? Она просто не выдержит этого, Свят! Она сломается окончательно! Я видел ее там... я видел, как она умирала заживо от горя! Еще одна такая потеря... и это убьет ее.       В его голосе звучал настоящий, неподдельный страх — не за себя, а за нее. Он видел ее хрупкость, видел пропасть, на краю которой она стояла, и боялся стать тем, кто толкнет ее вниз.       — Она не должна здесь оставаться, — Волков выпрямился, и в его гладах появилась решимость, рожденная отчаянием. — Ее нужно отправить в Дамаск. Срочно. В посольство. В безопасное, цивилизованное место, где есть нормальные врачи, психологи... где ей смогут правильно... постепенно... все объяснить. Потом. Когда она окрепнет. Когда оправится от шока. Но не здесь. Не сейчас. Не среди этого ада, где каждый день напоминает о смерти. Не после того, что она только что пережила.       Он схватил Свята за предплечье, его пальцы дрожали, но хватка была железной.       — Ты должен помочь мне убедить командира. Она — гражданская! Она не должна видеть всего этого! Ей нужны белые стены, лекарства и специалисты, а не этот песок, кровь, взрывы и... и я, — его голос дрогнул, — С моим ужасным знанием. Я не вынесу, если снова увижу, как в ее глазах гаснет свет. На этот раз навсегда. Я не смогу быть тем, кто его потушит. Я выполню свой долг перед Димой. Отправлю ее в безопасность, но я не могу... я не могу быть ее палачом.       Свят внимательно смотрел на товарища, и теперь он видел не просто солдата с травмой, а человека, разрывающегося между долгом перед погибшим другом и страхом уничтожить живого человека. Его упорное игнорирование, его холодность. Все это была нелепая, но искренняя попытка оградить ее от правды, которую он считал для нее смертельной в ее нынешнем состоянии.       — Понял, — тихо, с полной серьезностью, сказал Свят. — Понял все. Ладно. Поговорю с Иваном Васильевичем. Объясню. Насчет срочной эвакуации в столицу.       Он разжал хватку Волкова и, кивнув ему, ушел. А Волков остался стоять в одиночестве, его тело все еще напряжено от только что пережитого откровения. Теперь для Свята было ясно как день: Волков пытался не убежать от девушки. Он пытался убежать от непосильной ноши быть вестником ее окончательного крушения.       Его настойчивое желание отправить ее в Дамаск было не попыткой избавиться от проблемы, а отчаянной, единственной видимой ему возможностью спасти ее от самого себя и от правды, которая, как он верил, могла ее добить.