ابحث عني |Найди меня|

Жди меня дома в четверть седьмого

Вечно живым или полуживого

Тут так одиноко, тоска

И вряд ли вернётся весна

      Память возвращалась к Волкову не линейно, а обрывками, как вспышки далекой грозы. И каждая такая вспышка оставляла после себя тяжелый, свинцовый осадок. Он мог стоять на плацу, отдавая распоряжения, и вдруг его накрывало физическое ощущение — неподдельный ужас, исходивший от того призрака в облике Дмитрия. Не его собственный страх, а тот, что он видел в глазах Лизы. И тут же, как удар кинжалом, приходило другое воспоминание.       Темнота. Дым. Он на коленях, его руки в крови. Дима. Его друг, его сослуживец. Смотрит на него стеклянными глазами. «Олег… Лиза…» Последний вздох. Невыносимая тяжесть на его руках. Это воспоминание жгло его теперь по-новому. Он не спас тогда. А теперь… теперь он стер память. Не только о древнем ужасе, но и о последних мгновениях друга. Он предпочел забвение. Эта волна самобичевания заставляла его все пристальнее следить за Лизой. Он видел, как она, неся кружку с чаем, вдруг замирала на полпути. Ее взгляд терялся в мареве над скалами, пальцы сжимали браслет. В эти моменты она была не здесь. Она была там, в том гроте. И Волков смотрел на нее, пытаясь понять.       Волков стоял у КПП, вроде бы проверяя смену караула, но его взгляд снова и снова возвращался к Лизе, застывшей посреди плаца с пустой кружкой. Она смотрела в пустоту, а её пальцы бессознательно сжимали браслет.       — Ну что, командир, опять в созерцании? — раздался за его спиной добродушный басок. — Уже который день наблюдаю — где наша учёная звезда, там и наш Волче исполняет роль верного спутника. Может, ей табличку прицепить «Осторожно! Находится под усиленной охраной командира»?       Волков обернулся. Свят, уже почти оправившийся от ран, стоял с двумя дымящимися кружками, его лицо озаряла улыбка во всю ширину бороды.       — Свят, у тебя что, дел нет? — притворно-сурово спросил Волков, но уголки его губ дёрнулись.       — Как раз полным-полно! — Свят протянул одну кружку. — Держи, товарищ командир. Чай, сладкий, как твоё выражение лица, когда на Лизу смотришь. Признавайся, ты уже каракули на полях карт рисуешь? Сердечки там разные?       — Орлова — ценный специалист, — с напускной строгостью произнёс Волков, принимая кружку.       — Специалист, не специалист... — Свят подмигнул. — А по-моему, просто симпатичная девушка, которая нуждается в помощи. И в твоём случае — не только в научной. Может, перестанешь строить из себя каменного идола и предложишь ей хоть раз не протоколы обсуждать, а просто чай выпить?       Волков вздохнул, но на этот раз без раздражения. Свят был как назойливый, но безвредный шмель — жужжал, но не кусался.       — Ты не понимаешь, Свят. Она... она видит во мне друга. Того, кого нет.       — А ты и ведёшь себя как призрак! — радостно воскликнул Свят. — Вместо того чтобы быть живым, весёлым парнем! Помнишь, каким ты был, когда мы с Димой тебя на том ученье в сугроб закопали? Орал на нас потом так, что снег таял! Вот того Волкова я уважаю! А не этого... задумчивого меланхолика.       Свят хлопнул Волкова по плечу так, что тот чуть не расплескал чай.       — Слушай старого товарища, Олег. Дима был отличным парнем. Но он бы первым сказал тебе: «Хватит хмуриться, болван! Жизнь продолжается!» Он же всегда над твоей серьёзностью подтрунивал!       Волков невольно улыбнулся. Свят был прав — Дима действительно вечно подкалывал его за излишнюю суровость.       — Может, ты и прав, — тихо произнёс Волков.       — Конечно прав! — Свят сиял от удовольствия. — Так что хватит уже тенью быть. Будь собой! Нашим командиром — немного суровым, но справедливым. И, — он понизил голос до конспиративного шёпота, — между нами, я пару раз ловил, как она на тебя поглядывает, когда ты не видишь. И взгляд этот... не совсем научный, скажем так.       Волков покачал головой, но уже без прежней тяжести. Слова Свята, как всегда, были грубоваты, но полны искреннего участия.       — Ладно, болтун, — с лёгкой ухмылкой сказал Волков. — Может, ты и не такой безнадёжный советчик, как кажешься.       — Я тебе ещё не то расскажу! — обрадовался Свят. — Как-нибудь при свете луны поведаю историю, как мы с Димой...       — Нет уж, спасибо, — поспешно прервал его Волков. — Одних твоих баек хватит, чтобы до конца службы вспоминать.       Он допил чай и вернул кружку Святу. Лиза тем временем очнулась от своего ступора и, заметив их, смущённо улыбнулась. И в этот раз Волков улыбнулся ей в ответ — не как командир, не как хранитель страшной тайны, а просто как человек.       Свят, наблюдая эту сцену, довольно хмыкнул.       — Вот видишь? А говорил — «специалист». Специалист по смягчению каменных сердец, не иначе.

***

      Свят оказался тем самым человеком, с которым Лиза могла общаться почти легко. В его компании она на время забывала о кошмарах и тяжёлых мыслях. Он стал для неё чем-то вроде шумного, добродушного щита от окружающей суровости.       — Лизавета, звезда наша научная! — радостно приветствовал он её каждое утро, появляясь на пороге её лаборатории с двумя кружками чая. — Как поживают ваши древние духи и прочие непонятные штуки? Не обижают?       — Пока терпимо, — улыбалась она, принимая кружку. — А твои раны как? Не беспокоят?       — Я-то? — Свят махал рукой. — Пустяки! У меня кости, как у верблюда — ломаются тяжело, а срастаются быстро. А вот наш командир... — он понижал голос до конспиративного шёпота, — тот, кажется, сам себе наносит раны. Взглядом, знаешь ли, слишком суровым. Может, ты его как учёный исследуешь? Феномен «излишней командирской серьёзности»?       Лиза смеялась, и это был искренний, лёгкий смех, который редко можно было услышать на базе.       — Боюсь, это не в моей компетенции.       — Жаль, — вздыхал Свят. — А то я бы с удовольствием поучаствовал в эксперименте. Например, подложил бы ему в сапог гель для душа. Посмотрел бы, как он будет строить из себя грозного командира, а сам по плацу скользит, как пингвин.       Иногда Свят приходил к ней просто поболтать. Он мог часами рассказывать забавные истории из армейской жизни, чаще всего — про Волкова и Дмитрия.       — А помню, однажды они вдвоём... — начинал он, и Лиза замирала, ловя каждое слово. Эти истории были для неё бесценными — они оживляли образ Димы, показывали его не просто героем, а живым, весёлым человеком. И странным образом, в этих рассказах всегда присутствовал и Волков — такой, каким она его никогда не видела: не железным командиром, а обычным парнем, который мог и посмеяться, и пошутить.       — Спасибо тебе, Свят, — как-то раз сказала она ему, когда он закончил очередную историю про то, как Дима и Волков перекрасили в розовый цвет командирский джип. — За эти рассказы.       — Да что ты, — смущённо бурчал Свят. — Это я тебе спасибо должен говорить. А то тут, кроме Пташа с его схемами да Волкова с его вечной хмуростью, поговорить не с кем. Ты хоть слушаешь, да ещё и смеёшься в нужных местах.       Он стал её своеобразным проводником в мир базы. Объяснял неписаные правила, подсказывал, к кому с какими просьбами лучше обращаться, учил разбираться в армейском юморе.       — Вижу, наш Пташ опять вокруг тебя вьётся, — заметил он как-то. — Схемы свои показывает? Так ты его не слушай. Он каждый раз, когда новая девушка на базе появляется, вдруг открывает в себе «духовную связь». В прошлый раз он медсестре Насте доказывал, что у них «ауры совпадают». Та ему градусник под мышку сунула и сказала, что это лучший способ проверить совместимость.       Лиза снова смеялась, чувствуя, как тяжёлый камень на душе понемногу становится легче. Свят своим простым, добродушным отношением давал ей то, в чём она так нуждалась — ощущение нормальности. С ним она могла быть просто Лизой, а не хранителем страшной тайны или невестой погибшего героя.       И когда она видела, как Волков наблюдает за ними с его обычной, невыразимой серьёзностью, ей вдруг хотелось подойти и сказать: «Знаешь, твой друг — замечательный человек». Но она пока не решалась. А просто наслаждалась этими редкими, светлыми моментами в компании шумного, доброго великана, который стал для неё настоящим другом в этом суровом месте.

***

      Прошло несколько недель. На базе воцарилась странная, зыбкая нормальность. После того как Волков и Лиза нашли в себе силы говорить о произошедшем, груз стал хоть ненамного, но легче. Он не исчез, просто они научились нести его вместе.       Волков больше не отворачивался, встречаясь с Лизой взглядом. Теперь в его взгляде читалось понимание, общая боль и тихая, невысказанная благодарность за то, что она есть. Он по-прежнему был командиром, но в его строгости появились едва заметные трещины человечности. Он мог, проходя мимо теплицы, задержаться на секунду, чтобы оценить прогресс с помидорами, или бросить короткую реплику за обеденным столом, которая заставляла даже угрюмого Ярого фыркнуть.       Лиза, в свою очередь, постепенно возвращалась к жизни. Она не просто механически выполняла работу, а снова начала проявлять интерес к исследованиям. Правда, теперь её интерес сместился. Вместо поиска новых аномалий, она с головой ушла в анализ уже собранных данных, пытаясь найти в древних текстах и артефактах не предсказания катастроф, а следы обычной жизни тех, кто оставил эти послания. Она искала в них не магию, а историю.       Именно за этим занятием её и застал Волков в один из вечеров. Она сидела в лаборатории, окружённая свитками и распечатками, и что-то увлечённо чертила в блокноте.       — Находки? — спросил он, останавливаясь на пороге.       Лиза вздрогнула и подняла голову. Увидев его, улыбнулась.       — Скорее, быт. Смотрю отчёты предыдущих экспедиций. Знаешь, они, оказывается, вели детальные дневники. Не только про ритуалы и артефакты. Вот, смотри, — она протянула ему листок с переводом. — Описание ирригационной системы. Очень остроумная, кстати. Или вот рецепт какого-то хлеба из местных злаков.       Волков взял листок и пробежал глазами. Уголки его губ дрогнули.       — Хлеб? После всего, что они создали... они пекли хлеб?       — А почему бы и нет? — Лиза пожала плечами. — Они были людьми, Олег. Со своими проблемами, заботами... и рецептами хлеба. Мне кажется, это даже важнее, чем все их «Смотрители». Это напоминает, ради чего всё это вообще... всё это существовало. Ради жизни.       Он молча вернул ей листок. Эти простые слова поразили его своей простой и ясной истиной. Всё, что они пережили — ужас, жертвы, потери — всё это было частью чего-то большего. Частью той самой жизни, что продолжалась вопреки всему.       — Да, — тихо согласился он. — Ради жизни.       В этот момент снаружи донёсся раскатистый смех Свята и одобрительный возглас Пташа. Они что-то мастерили у антенны, и, судя по звукам, у них что-то наконец-то получилось.       Волков и Лиза переглянулись, и в их глазах мелькнула одна и та же мысль. Они вышли из лаборатории.       На плацу царил небольшой хаос. Свят, выпачканный в машинном масле, стоял над каким-то самодельным мангалом, сложенным из старых деталей. Пташ, сияя, настраивал подключенную к конструкции акустическую систему. Ярый, прислонившись к стене, скептически наблюдал за процессом, но в его глазах читался интерес.       — Что это? — спросил Волков, подходя.       — Командир! — Свят отдал честь, размахивая гаечным ключом. — Силами технического гения товарища Пташа и моей недюжей физической силой мы создали... аппарат для улучшения морально-психологического климата! Или, проще говоря, мангал с музыкой!       А Волков сразу же вспомнил разговор с Иваном Васильевичем, который проходил пару месяцев назад насчет творчества Свята на базе:       Иван Васильевич восседал в своем кресле, как старый барс на привале. Когда Волков вошел по вызову, командир контрактников смерил его взглядом, от которого у новобранцев подкашивались ноги.       — А, Волков. Прибыл, — буркнул Иван Васильевич, откладывая в сторону отчет. — Садись. Будем разбираться с твоими... художествами.       Волков, сохраняя каменное лицо, занял стул.       — Товарищ командир, я не понимаю, о чем речь.       — Не понимаешь? — Иван Васильевич поднял седую бровь. — Тогда я напомню. Вчера. Ночь. Плац. Роспись баллончиком на стене склада. Очень... душевная.       Волков напрягся. Он знал, о чем речь. Свят, празднуя свое окончательное выздоровление, немного перебрал и... украсил стену.       — Товарищ командир, это не я...       — Я и не говорю, что ты, — перебил Иван Васильевич. — Я говорю — твои. Твой подопечный. Твой бородатый джинн, который вечно выпущен из бутылки. Который, если верить художеству, «любит Катю из Воронежа» и рисует сердечки вокруг нашего единственного БТРа. Красиво, я оценил. Романтика.       Волков сглотнул.       — Я проведу с ним беседу.       — Беседу? — Иван Васильевич фыркнул. — Олег, он у тебя после «бесед» только крепчает! После прошлой твоей «беседы» он умудрился прикрутить к моей служебной «Ниве» дворники от «КамАЗа»! Я неделю по базе ездил, как махровый снегоуборщик!       Старый командир тяжело вздохнул, смотря на Волкова с видом усталого отца, разбирающегося с проделками старшего сына.       — Слушай, сынок, я тебя по-хорошему спрашиваю. Ты ему там командир или тамада? Он у тебя по уставу живет или по календарю праздников? Я тут, понимаешь, не для того контрактников собирал, чтобы они мне стены разрисовывали, как пацаны в подъезде.       — Он... он хороший специалист, — попытался оправдаться Волков. — В бою...       — В бою — да, я знаю, — кивнул Иван Васильевич. — В бою он — грозное оружие. А в мирное время он — ходячее стихийное бедствие с чувством юмора пятиклассника! Ты хоть контролируй его немного!       Он помолчал, давая Волкову прочувствовать весь ужас этой перспективы.       — Ладно, — смягчился старик. — Картинку, в принципе, уже закрасили. БТР отскоблили. Но смотри у меня, Олег. Если твой Свят хоть раз еще тронет баллончик... я его лично пришвартую к вышке на две недели. И тебя рядом поставлю — чтобы прочувствовал, каково это, когда твой подчиненный превращает оборонный объект в холст для своих любовных признаний. Ясно?       — Так точно, товарищ командир, — буркнул Волков, с трудом сдерживая улыбку.       — Иди, — махнул рукой Иван Васильевич. — И передай своему художнику, что, если он так любит Катю из Воронежа, пусть ей письмо напишет. А не мои стены портит. Бумаги у нас на базе еще хватает.       Интересно, за это художество Волкову сегодня влетит?       — У него КПД выше стандартного на восемнадцать процентов! — с гордостью добавил Пташ. — И встроенный плеер с акустикой, не уступающей студийной! Волков с сомнением осмотрел дымящуюся конструкцию.       — И он не взорвётся?       — Риск минимален! — заверил Пташ. — Всего тридцать процентов! Волков вздохнул и посмотрел на Лизу. Та смотрела на эту абсурдную сцену, и на её лице сияла такая тёплая, живая улыбка, какой он не видел с тех пор, как они вернулись из ущелья.       — Ладно, — сдался Волков. — Но, если взорвётесь, отчитаю за несанкционированное использование госимущества.       Иван Васильевич стоял на пороге своего кабинета, наблюдая за самодеятельностью на плацу. Его взгляд, привыкший за долгие годы службы к разным чудачествам личного состава, на сей раз выражал редкую смесь восхищения и ужаса.       — Волков! — громыхнул он так, что даже Свят на мгновение прекратил размахивать гаечным ключом. — Ко мне! Немедленно!       Когда Волков приблизился, Иван Васильевич жестом приказал ему зайти в кабинет и закрыл дверь.       — Объясни, — начал старый командир, садясь за стол и смотря на Волкова поверх очков. — Объясни мне, как человек с высшим военным образованием допускает, чтобы на территории режимного объекта появлялись... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...аппараты для улучшения морально-психологического климата?       — Товарищ командир, — начал Волков, но Иван Васильевич поднял руку.       — Молчать! КПД выше стандартного на восемнадцать процентов? — он смотрел на Волкова с неподдельным изумлением. — Это что за метрика такая? Эффективность шашлыко-раздачи? Теплоотдача на кубический сантиметр мяса?       — Я... я не вникал в технические детали, — честно признался Волков.       — А зря! — воскликнул Иван Васильевич. — Потому что теперь у меня в голове сидит картина: я пишу в отчете командованию: "Боеготовность базы составляет семьдесят процентов, а КПД мангала — восемьдесят восемь!". Представляешь? А "акустика, не уступающая студийной" — это про что? Что они там собираются транслировать? Сводки погоды под джаз?       Он тяжело вздохнул и провел рукой по лицу.       — Сынок, я все понимаю. Скучно тут, пустыня, хочется комфорта. Но есть грань между улучшением быта и созданием... филиала курортной зоны! Завтра они бассейн из противоградовых сеток соорудят и будут мне докладывать о "повышении эффективности водных процедур на пятнадцать процентов"!       Волков с трудом сдерживал улыбку.       — Товарищ командир, разрешите доложить — конструкция разборная, в случае тревоги мы ее...       — В случае тревоги, — перебил Иван Васильевич, — этот аппарат для улучшения климата разберется на запчасти первым же взрывом! И Пташ будет мне потом докладывать о коэффициенте распада конструкции при различных видах воздействия!       Старый командир вдруг прищурился и посмотрел на Волкова с новой, подозрительной улыбкой.       — Хотя... может, это ты специально всё затеял? Чтобы создать оптимальные условия для общения с нашим археологом? — Иван Васильевич многозначительно поднял бровь. — Романтический ужин при свечах... то есть, при углях... с музыкой «студийного качества»? Может, тебе ещё лепестки роз из пайков набросать? Или сердечко из патронов выложить?       Волков покраснел и закашлялся.       — Товарищ командир, я...       — А чего краснеешь, как новобранец? — продолжал подкалывать Иван Васильевич. — Может, тебе Пташ ещё «аппарат для улучшения личной жизни» смастерит? С КПД повышением на... сколько у вас там? — он хитро прищурился. — Ладно, не буду твою личную жизнь обсуждать. Хотя... — он понизил голос, — если соберёшься пригласить её на тестовые испытания мангала, так хоть шашлык не пережарь. А то вместо романтики получится «операция по ликвидации куриной тушки».       Он помолчал, смотря на Волкова с внезапной усталостью и отеческой усмешкой.       — Ладно, — сдался он. — Пусть будет ваш мангал. Но чтоб никаких отчетов о его эффективности! И если услышу хоть одну песню про Катю из Воронежа — всю вашу студию звукозаписи пущу на иголки для палаток! Ясно?       — Так точно, товарищ командир! — отчеканил Волков, чувствуя, как камень падает с души, но щеки всё ещё пылают.       — Иди, — махнул рукой Иван Васильевич. — И передай своим изобретателям: их аппарат имеет КПД по отбытию нарядов вне очереди — сто процентов при первом же нарушении. И да... — он добавил уже совсем тихо, с усмешкой, — если что, у меня ещё есть пара стейков в холодильнике. Для особых случаев.       Когда Волков вышел, Иван Васильевич качнул головой и с трудом сдержал улыбку. Черт бы побрал этих выдумщиков... Но, надо признать, с ними хоть скучно не бывает. Да и молодости, хоть и с опозданием, надо давать шанс.       Вечером на плацу собралась почти вся небольшая команда базы. Пахло жаренным мясом, дымом и пылью пустыни. Из динамиков лилась тихая, меланхоличная музыка, которую Пташ нашёл в своих архивах. Свят, стоя у мангала, с важным видом раздавал шашлык, комментируя каждый кусок. Ярый, к всеобщему удивлению, разговаривал с Лизой о свойствах местных минералов. Пташ что-то увлечённо объяснял Волкову, чертя схемы прямо на песке.       Волков стоял немного в стороне, наблюдая за этой картиной. Он видел, как Лиза смеётся шутке Свята, как её глаза блестят в свете заходящего солнца. И в этот момент он поймал себя на мысли, что не чувствует привычной тяжести. Было тихое, мирное ощущение... принятия. Они были здесь. Они были живы. У них были свои призраки и свои шрамы. Но у них также был этот вечер, этот смех, этот дым костра и эта хрупкая, но настоящая жизнь, которую они отвоевали у тьмы.       Лиза подошла к нему, протягивая тарелку.       — Держи. Свят клянётся, что это именно тот кусок, который не взорвётся.       Он взял тарелку, и их пальцы ненадолго соприкоснулись.       — Спасибо, — сказал он. И в этом слове было больше, чем просто благодарность за еду.       — Не за что, — так же тихо ответила она.       Они стояли рядом, слушая музыку и голоса товарищей, и смотрели, как солнце садится за скалы, окрашивая пустыню в багровые тона. Битва была проиграна и выиграна одновременно. Они не победили древний ужас. Они просто выжили. И сейчас, в этот миг, этого было достаточно. Дорога вперёд была неизвестной, но они шли по ней не в одиночку. И в этом был их главный, самый ценный трофей.