ابحث عني |Найди меня|

Мы верхом на облаках

При попутных нам ветрах

Где боль замерла во льдах

Где тревога – пыль и прах

Мы здесь

В том пути на горизонт вдали

Твердо войдем на любой поступи

Сквозь пороха марево в воздухе

      Утро уже какую неделю на базе начиналось с одного и того же ритуала: гул генератора, запах пыли и солярки, и неизменная овсяная каша в столовой. Лиза сидела над своей тарелкой, вязкой и холодной, и чувствовала, как скука подступает к горлу комом. Она водила ложкой по безрадостной серой массе, выводя узоры, которые лишь отдалённо напоминали те, замысловатые и полные тайного смысла, что она видела на стенах подземного города. Те узоры вели в бездну, а эти — просто увязали в овсянке.       — Ну что, наш учёный светик? Опять в тарелку смотришь, как в архив древних проклятий?       Массивная тень упала на стол. Рядом с ней, громыхая котелком, уселся Свят. Его тарелка звучно стукнула о стол, полная тушёнки, от которой вкусно и по-земному пахло перцем и лавровым листом. Этот запах был вызовом унылому столовскому меню.       — Каша-то чем провинилась? — не унимался он, соля свою порцию с таким сосредоточенным видом, будто заряжал боеприпас. Каждая крупинка соли была на счету.       Лиза вздрогнула, вынырнув из своих мыслей, и отложила ложку.       — Всё нормально. Просто... не голодна.       — Голодна, не голодна... — Свят причмокнул, внимательно изучая её лицо. Его взгляд, привыкший оценивать состояние бойцов, сканировал её с профессиональной точностью. — Я, знаешь, по роду службы своей, специалист по разным состояниям. Вот, например, боец, который в себя не может прийти после учения, — он ест как не в себя. А который после реальной перестрелки — у того, бывает, аппетит пропадает. Совсем.       Он отложил вилку и повернулся к ней всем своим могучим торсом, отсекая её от остального мира.       — А у тебя, я смотрю, какой-то третий вид состояния. Как будто ты не в перестрелке была, а... на экзамене за второй класс, который провалила. Тоска в глазах, а не шок. Обида какая-то. Уголки губ Лизы дрогнули в подобии улыбки.       — Второй класс... Это ты метко. Только дневник мне, наверное, не подписать.       — Ага. — Свят подвинулся ближе, соприкоснувшись с ней плечом. Его тепло и запах металла, машинного масла и простого мыла были внезапно утешительными. — Ну-ка, выкладывай. Тебя наш Волче опять своими взглядами ледяными донимает? Я ему вчера сказал — «командир, ты на неё смотришь, как на неисправный гранатомёт: и бросить жалко, и боишься, что в руках взорвётся».       Лиза фыркнула, и этот звук на секунду разогнал тоску, как сквозняк разгоняет дым.       — Нет, Олег... он тут ни при чём.       — Так. — Свят снова взялся за вилку, проткнул кусок мяса. — Значит, дело в работе. Каталоги опять? Ну, тут я тебе сочувствую. Я однажды после рапорта на десять страниц три дня отходил, как от газовой атаки. Слова перед глазами плясали.       Он замолчал, и его проницательный взгляд снова заставил её ерзнуть на табурете. Он видел сквозь неё.       — Но у тебя-то вид, будто тебе не рапорт писать, а... шут его знает. Будто ты скучаешь по чему-то такому, чего и вспоминать-то страшно.       Слова, простые и грубые, попали точно в цель, задев самое больное. Она посмотрела на него, и в её глазах вспыхнула странная смесь боли и иронии.       — А если... если бы тебе предложили снова пойти в тот самый бой, из которого ты чудом выжил? Не потому что надо, а просто... потому что всё остальное после него кажется серым и невкусным? Как эта каша.       Свят замер с вилкой на полпути ко рту. Его брови поползли вверх.       — Ты знаешь, я как-то разговаривал с одним таким... Он, конечно, потом к психологу попал. Говорил, что после войны не мог жить без этого драйва. Адреналин, понимаешь? Обычная жизнь — как кино без звука.       Он с силой ткнул вилкой в тушёнку.       — Но это... это как болезнь. Ломка. Здоровые люди по стрельбе и взрывам не скучают. Они радуются, что остались живы.       — А если это были не совсем взрывы? — голос Лизы прозвучал тихо, но с надрывом, будто она срывала с себя старую, прилипшую повязку. — Если это было... нечто большее. И после этого сидеть и разбирать черепки... всё равно что после симфонии Моцарта слушать, как сосед на одной струне на гитаре дёргает.       Свят свистнул, протяжно и с пониманием, и отставил тарелку.       — Вот оно что... Значит, не экзамен за второй класс провалила, а... концерт закончился, а зрителей попросили сцену мыть. И мусор убирать.       Он облокотился на стол, и его лицо, обычно озаряемое ухмылкой, стало неожиданно серьёзным, почти отцовским.       — Слушай, земляк. Я, конечно, не психолог, я солдат. Но я тебе вот что скажу: если тебе реально стало скучно жить без древних ужасов и прочей мистики — это тревожный звонок. Это как мой старый прапор, который без войны пить начал. Ему обычная жизнь оказалась не по карману. Слишком пресной.       — И что же делать твоему прапору? — спросила Лиза, чувствуя, как её собственные слова, её тоска, находят жуткий отклик в этой простой солдатской аналогии.       Лицо Свята снова озарилось знакомой ухмылкой, но в глазах оставалась мудрая серьезность.       — А он завёл себе огород. Говорил, что возня с картошкой — это вам не война, конечно, но тоже своя драма. То фитофтора нападет, то колорадский жук, как диверсант. Борьба, одним словом. И пахнет землёй, а не порохом. Жить помогает.       Он встал, его тень снова накрыла её, как стена.       — Может, и тебе своё «поле битвы» найти? Не такое эпичное, но чтоб душа не скулила. Например, научись у Пташа рации чинить. Он там вечно матерится, когда пайку делает — не слабее, чем в бою. Или сходи с нами в тир. Постреляешь — сразу все эти «симфонии» из головы как рукой снимет. Проверено. Адреналинчик тот же, только риск нулевой.       Он хлопнул её по плечу так, что она чуть не клюнула в свою овсянку, но это был не грубый толчок, а акт братского посвящения.       — А пока что... иди, доедай свою кашу. Считай, что это твой первый бой на новом поле. С овсянкой. Победишь её — дальше легче пойдёт.       Когда он ушёл, гремя котелком, Лиза посмотрела на свою тарелку. Та же серая масса. Та же холодная ложка. Но что-то внутри перевернулось. Уголки её губ дрогнули, а потом расплылись в настоящей, невымученной улыбке. Она взяла ложку и с новым чувством — не голода, а решительности — принялась за свой скромный «полевой рацион». Возможно, Свят был прав. Если не можешь вернуться в симфонию, нужно научиться находить музыку в малом. Или, на худой конец, просто заставить себя съесть эту чёртову овсянку. И в этом тоже будет своя, маленькая победа.       Идея, подброшенная Святом, витала в воздухе весь день, как назойливая, но неотвратимая муха. Лиза ловила себя на том, что мысленно примеряет себя к тиру, представляя тяжесть оружия в руках, грохот выстрелов. Это было нелепо — она, археолог, чей удел — пергаменты и тишина библиотек, среди этих прожжённых солдат, для которых война была ремеслом. Но подспудно её тянуло туда. К чему-то простому, грубому, лишённому двойного дна и шепота тысячелетий. Её руки, до сих пор помнившие лишь вес пыльного свитка и холодный прикосновение древних камней, теперь смутно вспоминали и холодную сталь «Стрижа». Того самого, который она тогда, в спешке побега, просто судорожно сжимала в кармане, как талисман, даже не пытаясь воспользоваться им. Может, сейчас они справятся лучше? Может, они смогут не просто держать, а действовать?       Вечером, когда солнце уже не палило, а лишь заливало пустыню густым, как варенье, багрянцем, она всё же пошла к стрельбищу. Это был просто песчаный вал с потрёпанными, облезлыми мишенями, но здесь царила своя, чёткая и суровая атмосфера. Пташ, с лицом учёного, проводящего тончайший эксперимент, методично отправлял пулю за пулей в «яблочко». Ярый, прислонившись к горячей броне Урала, с мрачным видом наблюдал за ним, будто судья на соревнованиях.       — Решила посмотреть на нашу боевую подготовку, звёздочка? — первым её заметил Пташ, щёлкнув затвором. — Или и сама хочешь поучиться? Мишени ещё есть. Место для новичка найдём.       — Я... да, хотела бы попробовать, — проговорила Лиза, чувствуя, как десятки любопытных, оценивающих глаз впиваются в неё, в её чистую, не походную одежду, в её тонкие, явно не приспособленные к тяжести оружия пальцы.       Ярый лишь фыркнул, многозначительно переведя взгляд с её рук на нетронутую мишень. Его молчание было красноречивее любых насмешек.       Волков, стоявший в тени у КПП и делавший вид, что проверяет рапорт дежурного, услышал этот разговор. Его взгляд сам собой нашёл Лизу. «Стрельбище? Серьёзно?» — мысленно фыркнул он, чувствуя знакомую смесь раздражения и беспокойства. В его памяти чётко всплыла картина: она, бледная, как полотно, в потрёпанной куртке, сжимает в окоченевших, белых пальцах тот самый «Стриж». Он тогда сунул ей его на всякий случай, не ожидая, не веря, что она сможет им воспользоваться. Так и вышло — она пронесла его через весь тот ад, через все ужасы, ни разу не вытащив, не попытавшись даже применить. Пистолет был для неё просто тяжёлой, чужеродной железкой, грузом в кармане, а не оружием.       «И сейчас она с ним делать собралась? В лучшем случае — себе в ногу выстрелит от испуга. В худшем — в кого-то из своих», — с новой силой пронеслось у него в голове. Это раздражение было знакомым, почти отцовским — смесью досады и той странной ответственности, которую он чувствовал за этого «учёного светика», случайно занесённого в их суровый мир.       — Отлично! — Пташ уже оживился, с готовностью поднимая свой пистолет. — Сейчас я тебе всё покажу, объясню. Это вам не черепки считать, тут нужен точный расчёт, понимание баллистики, поправка на ветер...       «Нет уж, — мысленно отрезал Волков, наблюдая, как Пташ заносится для пространной лекции. — Сейчас он её так запутает своими схемами и формулами, что она вообще панику начнёт, уронит пистолет и больше никогда не подойдёт».       Он отложил рапорт и твёрдыми, отмеренными шагами направился к группе. Раз уж полезла — пусть учится правильно. А то потом проблемы расхлёбывать. Ему.       — Отставить самодеятельность, Пташ.       Голос прозвучал резко и властно, как одиночный выстрел. Все разом, почти рефлекторно, вытянулись. Пташ замер с пистолетом на полпути, как мальчик, пойманный на шалости. Волков вошёл в круг, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Лизе, заставив её внутренне сжаться, затем по мишеням.              — Орлова хочет научиться стрелять, — отрапортовал Пташ, пытаясь вернуть себе деловой вид.       — Я вижу, — сухо, без единой ноты одобрения, ответил Волков. Он подошёл к Лизе, и его тень снова накрыла её, как тогда, в самые страшные минуты в подземелье. — «Стриж» с собой? — спросил он вслух, уже зная ответ. Его тон был ровным, инструкторским.       — Н-нет, — растерялась она, чувствуя себя школьницей, забывшей учебник.       Коротким, отточенным жестом он приказал Пташу передать ему оружие. Тот послушно протянул свой пистолет.       — Это не игрушка, — Волков протянул пистолет Лизе рукояткой вперёд. Его пальцы на мгновение коснулись её ладони, и он почувствовал, как она вздрогнула от прикосновения и холода металла. «Холодный. Тяжёлый. Чужой. И она его боится. Как и тогда. Боится не его, а того, что он в её руках означает».       Он встал сзади, не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. Его руки легли на её плечи, поправили стойку. Коснулись локтей, выравнивая линию рук. Она была напряжена, как струна, готовая лопнуть. «Вся сжалась. Боится. Не оружия... Себя боится. Своей неуклюжести. Того, что не получится. Что опозорится перед всеми этими бывалыми солдатами, чьи лица сейчас выражают скептицизм и любопытство».              — Ноги чуть шире. Увереннее. Вес тела вперёд, на носки. Руки прямые, но не зажатые в замок. Не пытайся контролировать отдачу, просто прими её. Как удар волны.       Он говорил тихо, только для неё, его голос был низким и размеренным, заглушая своим ритмом окружающий мир, свист ветра и перешёптывания бойцов.       — Целься. Не торопись. Не жди идеального момента. Его не бывает. Дыхание задержала. Плавно на спуск. Не дёргай.       Лиза прицелилась. Он видел, как дрожит мушка на конце её вытянутых, всё ещё излишне мягких рук. Видел каплю пота на её виске, поблёскивающую в закатном свете.       «Ну же, учёная, соберись, — мысленно подгонял он её, чувствуя странное, непрошенное напряжение в собственных мышцах. — Ты с Хранителем разговаривала, в глаза смерти смотрела, а тут — кусок бумаги. Неужели он страшнее?».       Выстрел!       Грохот оглушил вечернюю тишину, разорвав её в клочья. Пистолет дёрнулся в её руках, отдача, пусть и несильная, отозвалась глухой болью в её плече, а он почувствовал её вздрагивание всем своим существом. Пуля, подняв облачко пыли, ушла в песок, не долетев и на полпути до цели.       — Мимо, — констатировал Ярый с невозмутимостью автомата.       — Молчал бы, — рявкнул Свят, появившийся как из-под земли, с руками в машинном масле. — Она ж впервые! Ты, Ярый, на своих первых стрельбах, мне рассказывали, в молоко из автомата очередью лупил!       Волков не слушал их перепалку. Его взгляд был прикован к Лизе. Он видел, как она сглотнула, как её губы сжались, но глаза наполнились не расстройством, не слезами, а... упрямой решимостью. В них не было страха, была лишь концентрация.       «А... Ну вот. Не сдаётся. Не на ту напали. Ведь и тогда, в самом пекле, не сломалась, хоть и не стреляла. Упрямая».       В его груди что-то ёкнуло — нечто вроде смутной гордости, смешанной с удивлением:       — Ничего, — сказал он, и его голос снова обрёл ту же ровную, лишённую эмоций инструкторскую интонацию.       «Первая реакция — не слёзы, не паника, не бросание оружия. Молодец. Значит, не зря тогда «Стриж» вручил, хоть он и не пригодился. Значит, есть что-то внутри».       — Первый раз всегда так. Снова.       Второй выстрел. Третий. Четвёртый. Он стоял рядом и наблюдал, как она учится. Как мушка на конце пистолета дрожит всё меньше и меньше. Как её плечи постепенно расслабляются, находя правильное, естественное положение. Она не смотрела на него, не искала одобрения или поддержки. Она целиком ушла в процесс, вела свой маленький, личный бой. С оружием. С мишенью. С самой собой. С тем немым страхом, который не позволил ей выстрелить тогда, когда, возможно, это могло бы что-то изменить.       «Странно, — поймал он себя на мысли. — Она там, в гроте, была на грани, в глазах был ужас. А здесь... здесь она просто сосредоточена. Никакой истерики. Никакого страха в глазах. Упрямая. Впитывает, как губка. Наверное, так же и свитки свои читала — с тем же упорством, с той же жаждой докопаться».       Пули теперь ложились в мишень, не в «яблочко», но образуя сносную, плотную группу где-то с краю. Далеко не идеальную, но для первого раза... Более чем достойно.       — Неплохо, — наконец произнёс он, когда магазин опустел и в тишине повисло лишь лёгкое эхо.       — Для первого раза — отлично! — поправил Свят, уже подходя и хлопая Лизу по спине так, что она качнулась вперёд. — Видал, Ярый? А ты нос воротил!       Лиза опустила пистолет. Руки дрожали от непривычного напряжения, в ушах стоял звон, перекрывавший все другие звуки. Она посмотрела на изрешечённую мишень, на тёмные, аккуратные пятна на раскалённом песке. Это было просто. Грубо. Примитивно. Никакой магии, никаких тайн. Но в этой примитивной, почти животной ясности был свой, особенный катарсис. Она не победила древнее зло. Она не разгадала загадку веков. Она просто попала из пистолета в кусок бумаги. И это маленькое, сиюминутное, осязаемое достижение вдруг показалось ей невероятно важным. Это была её личная победа над тем страхом, что остался там, под землёй.       — Спасибо, — тихо сказала она ему, встречая его взгляд.       Тот лишь коротко кивнул, почти небрежно, забирая у неё пистолет и с привычной лёгкостью проверяя затвор. Но в его глазах, когда он на мгновение, дольше чем было необходимо, встретился с её взглядом, она прочитала то же самое понимание. Не одобрение, не похвалу, а именно понимание. Иногда, чтобы не сойти с ума от величия прошлого, от гнёта пережитого, нужно целиться в самое простое, сиюминутное будущее. Даже если это будущее — всего лишь бумажная мишень на песчаном валу, а твоя победа — всего лишь несколько пробоин на краю листа. Это был первый, маленький шаг обратно к себе