Вчера, сегодня, завтра

Lover

Where do you live?

In the sky?

In the clouds?

In the ocean?

Антон бы не сказал, что верит в любовь с первого взгляда — потому что существует слишком много факторов и причин, из-за которых такая любовь на изи утонет в итоге в канаве, так и не став «любовью», — но то, что он уже в третий или, возможно, тридцать третий раз смотрит на Арсения, неоспоримый, блядь, факт. И взгляд на Арсения — далеко не первый. Может быть, тысячный: все-таки они друг друга знают больше полугода. Охереть. Больше полугода. Антон сам работает в их движухе с конца прошлой зимы — он графический дизайнер, и он мог бы работать из дому и дальше, если бы к концу весны не понял, что ему плохо: без людей, постоянно в четырех стенах, на постоянных дистанционных созвонах и с вытекающими глазами. Флэшбэчит в двадцатый год только так. После его решения хотя бы иногда появляться в офисе не сильно что-то поменялось, но теперь он может шутить не в пустоту и сразу на месте — вслух. С Антоном в стаффе их хед и еще два дизайнера — они приезжают в офис практически каждый день. Антон, не хоти он иногда ебланить в кровати до обеда, тоже смог бы — ему так легче. Кому-то — он уж точно знает — подходит полная удаленка. Антону — нет. Ему слишком нравится быть среди людей. Арсению тоже, раз он приезжает — на метро или такси. По-разному. Еще два диза, с которыми Антон постоянно контачит, — это Артем и тот самый Арсений. Великая троица на букву «а». До начала августа Антон работал только с их хедом — Стасом — и Артемом, переехавшим в Москву из Минска. А потом пришел Арсений — Арсений, который всем понравился еще на этапе проверки его тестового и — после — собеседования. Человек охуенно делает работу. Сразу было видно. И понравился он Антону тоже — наверное, больше, чем всем остальным. Потом — уже в другом смысле. Когда они познакомились, когда он его увидел, когда среди всех корпоративных чатов приятнее всего было заходить именно в чат к нему — сидя дома или сидя прямо напротив в офисе. Сейчас — бахнули морозы, выпал предновогодний снег: машина прогревается дольше, пробки становятся бесконечностями в кубе. На корпорат пришли человек пятнадцать — остальная сотня сотрудников разбросана по другим городам и странам, и Антону интересно узнать, грустно ли им сегодня. Иногда их фоткают — слышны затворы камеры, боковое зрение ловит вспышки. Еще и отдельно к каждому подойдут, предложат сделать фотографию — Антон все это знает, он к этому готов — рубашку надел, волосы расчесал, все цацки напялил. Ему даже кажется, что он этого хочет: сфотографироваться. Возможно, не одному — с Арсением. Возможно, на память. Возможно, чтобы сохранить и потом разглядывать этот снимок все «каникулы». Антон уедет к маме — не хочет быть один на праздники. Арсений бесшумно, невидимо отцепляется от остальных — садится за небольшой круглый стол. На него светит неоново-зеленая лампа — щеки кажутся еще худее, еще более впалыми. Возле лампы висит горшок с ветвистым цветком: не понятно, искусственный он или нет, но, если Арсений приподнимет руку, сможет потянуть его на себя. Вместо стены — высокие окна в пол. Они выходят на освещенный двор — чем-то напоминающий питерские дворы-колодцы. Сам Антон движется ровно вслед за отражением в стекле — видит только свое лицо, плечи и расстегнутый пиджак. Света — один из эйчаров — предлагает Антону попробовать пунш, но он отказывается. Еще бы. Возможно, дело в полной трезвости — Антон приехал на машине, потому что не захотел отваливать больше косаря на такси, — возможно, в том, что он не влился ни в компашку, любящую конкурсы, ни в компашку, любящую бухнуть и о чем-то поговорить. У него заебенные отношения с командой — он даже один раз приезжал в гости к Сереге и Максу — они с осени снимают вдвоем квартиру, кажется, — но сейчас… чуть-чуть не до этого. Он просто стоит — стоит и смотрит. Арсений закидывает ногу на ногу, делает медленный глоток. Это может быть коктейль или алкогольный коктейль, в чем Антон, честно, сомневается — Арсений, если Антону не пиздит память, как-то говорил, что не принимает алкоголь из медицинских показаний. «Что с тобой? Все хорошо? Я могу помочь?» — все антоновские вопросы. Ответы не радуют: он не знает, он не знает, он не знает — и не может: они с Арсением (и вообще — все люди с Арсением) общаются на уровне работы. Хотелось бы подступиться, подобраться к нему ближе. Даже сейчас — не прожигать в его лице, опущенном к телефону, дырень, а, блядь, ну, подойти, может быть? Поговорить с ним? Это ведь можно сделать — это совсем не так сложно, как кажется. И Арсений не злой, не отстраненный, не грубый — он влетает в любые диалоги, иногда во время обеда они даже… могли разговориться и о другом — о тех же ценах на яйца или о чем-то из прошлого. Но все равно — хочешь не хочешь — остается эфемерное ощущение недоступности: мы поговорим об обновлении программы, о хуево работающем корпоративном приложении, о котах возле здания офиса, о чем ты только захочешь, но, когда закончится обед, дальше не пойдем — и, возможно, этот негласный, кусающий Антона в затылок закон, правило, традиция делают свое дело — не дают Антону подойти. Шмыгнув, он достает телефон. Кто-то скидывает в чат в Телеграме угарные фотки замотавшегося в шарф Стаса, похожего на бабку из «Русских бабок», кто-то ставит смеющиеся реакции — Антон ставит тоже, — и все живут в двух мирах одновременно: реальном, где играет минусовка песни для поющих караоке и где Арсений кладет телефон экраном вниз, вскидывается, оглядывая полутемное помещение бара, и виртуальном. Там Антон смелее: там он ставит сердечки-реакции на сообщения Арсения (и на чужие тоже — чтобы не привлекать внимания, хотя всем срать, наверное) и иногда даже пишет ему в нерабочее время. Типа: ты завтра в офис придешь? Или: ты забыл. С фоткой темно-синей стеклянной кружки в придачу. Настолько Антон очевидный дурак, насколько Арсений — всегда невозмутимо-вежливый, всегда — невозмутимо-отзывчивый. Нет, завтра буду на удаленке. А я специально ее в офис принес. Стикеры он любит, смайлики тоже, но Антону обычно отвечает без них. И, блядь, вот что выясняется, когда даешь мыслям просто плыть, а сам — залипаешь в красивое-красивое, спокойное, мягкое лицо. Выясняется, что знает-то Антон об Арсении гораздо больше. Даже когда тот примерно просыпается — по сетевому статусу. Он не сталкер, нет. Он просто любит сравнивать свой режим с чужим. А Арсений не закрывается статусом «недавно». Так и порешали. Возможно, Антон и не ждал чего-то особенного от этого вечера — ему хорошо, ему заебись, дальше — еще неделя работы, потом билеты на самолет — и оревуар, друзья, до января. Вот еще одна тема для разговора — узнать, уезжает ли Арсений куда-то на новогодние выходные или остается в городе. Может, ему есть с кем уехать. Следующая мысль замыкает цепочку: может, именно поэтому ему и не нужны близкие, или близкое к «близким», дружбы здесь — хватает того, что есть в закулисье рабочих чатов и его улыбчивой мордашки в китчен-зоне офиса. Кого-то, кто может не трусить, а просто поговорить с ним — или быть тем, к кому Арсений подойдет сам. Антон… он даже не знает, нравятся ли Арсению мужики. Он не живет в гейском мире, но и в суровом гетеро-пространстве ему тоже жить не особо хочется — поэтому хочется поймать золотую середину, птичку — в золотую клетку, а потом, наверное, осознать, что даже золотая клетка — это тоже клетка. Это тоже… может оказаться не тем. И Арсений — может отправить его в пешее нахуй. Гей-радар, о котором буквально, блядь, легенды слагают, не схватывает липко-неприятных противоречий — Арсений не ведет себя как латентный гей, грозно бросающийся на каждого мужика, который посмеет заговорить с ним чуть мягче и ласковее, чем доступно любому — Антон ржет — настоящему мужику, не ведет себя и так, как городят стереотипные байки о гомосексуалах. Арсений вообще себя никак не ведет — он не попадает ни в одну из систем координат, по которой можно было бы сделать хотя бы какой-то, пусть и неутешительный, вывод. Он… он есть — вот такой: молчаливый, когда не спрашивают, и весело-задорно отзывающийся на любые просьбы — всегда поможет, всегда подскажет и никогда — не сделает больше, чем нужно. Антон передвигается в другой угол: садится за столик, стоящий в трех свободных столах от того, который занял Арсений. Тот бросает на него взгляд — не улыбается, как Антону хотелось бы (и сердце уже заходится стуком — нужно отвернуться, отвернуться, блядь), но и не отводит глаза в сторону, как мог бы. Просто смотрит. Любопытство ли это, что-то еще… Антон ставит локоть на стол, чуть расставляет под ним ноги, и подпирает подбородок ладонью — думает: возможно, он просто видит все в слишком романтичном свете — где, если смотрит, значит, намекает, и где, если не отворачивается, — значит, так и говорит: подойди сюда, садись рядом. Антон не хочет прослыть лошпедом. Вдруг Арсений вообще асексуал. Или аромантик. Или не гей, не бисексуал. Конечно, Антон думает о нем в романтическом контексте — не может не. Но и шаги предпринимать пока не решается — наблюдает за Арсением со стороны. За тем, как тот все-таки улыбается ему — аккуратно, словно растерянно, а затем мягко отворачивается. Он делает это так… блядь, осторожно, что Антон еще несколько секунд думает, что Арсений продолжает на него смотреть. Какие-то магические фокусы над антоновским сердцем. Антон бы, может, так и просидел. Если бы не: — Антон, Арс, пойдемте фоткаться! Перед тем, как одновременно подняться, они вдвоем переглядываются. У Арсения на губах все еще витает улыбка. Словно порхает отдельно от выражения его глаз, спокойных, тихих, кажущихся в отдалении, а потом все ближе, и ближе, и ближе — кажущихся прозрачными, как тени от зеркального пластика, как стеклянная елочная игрушка, — и на эту улыбку Антон смотрит, когда они встают плечом к плечу рядом с остальными для общей фотки. Ее Антон держит перед глазами, гравирует на сетчатке — даже не моргает на вспышке. Арсений чуть ниже его, и Антон не думал, что у него что-то типа фетиша на такое — все-таки привык за всю жизнь уже, — но тут его так дергает, что он даже забывает, что происходит и где он находится; кто еще есть рядом и что нужно учитывать. Забывает, каких — не кровью, а сердцем писаных, блядь, — правил он придерживается. Не смотреть на Арсения дольше пяти-шести секунд — просрано. Не задерживаться в одном пространстве с ним, когда на то нет причин, — фейлд. Не отправлять ему фотки его вещей на столе и не писать, что он их забыл, — проебано. Не останавливаться напротив и не показывать, что он вот-вот готов сказать самую глупую вещь на свете… — Подожди, — вырывается у него, — стой. Гэ-гэ, вэ-пэ. — Стою. Голосом Арсения должны озвучиваться колыбельные. Такие голоса должны доноситься с больших экранов кинотеатра. В наушниках. Откуда-то со сцены. Антон замирает. Арсений тоже никуда не спешит: пока все после фотканья разбежались, они вдвоем сдвинулись лишь на метр — ближе к барной стойке, параллельной ряду все еще свободных столиков у окон. Небо за ними — серо-фиолетовое, кажущееся темнее из-за включенных угловых ламп. В стеклах бликует отражение зеленого света. — У тебя на лице написано, что ты хочешь что-то мне рассказать. — О да, — выдыхает Антон. Вместе с углекислым газом из него, выпутавшись, вылетает все намерение что-то сказать — глупое, бессвязное, никуда не ведущее. Он просто стоит напротив — стоит и смотрит. — Хотел. От Арсения доносится смешок. Он складывает руки на груди. — Прошедшее время. — Забыл, что хотел сказать, — врет Антон, опустив взгляд на третью пуговицу на арсеньевской рубашке. Он без пиджака. Он без пиджака. — Тогда скажешь, как вспомнишь? — Обязательно. Удержать Арсения не получается — да и не особо, наверное, нужно; вон он, уже делает шаг в сторону, не видит, кажется, смысла быть рядом, мяться на одном месте, и взгляд у него — снова ускользающий. Антон в этот момент не чувствует себя Антоном, нет, он никогда при Арсении не шутил, никогда не зависал с ним на обеде, никогда не двигал стул к его столу и не помогал с какой-то задачей. Какое-то пресловутое обнуление. Он словно впервые его видит — развернувшегося к нему спиной, не готового продолжать оборванный, покусанный по краям разговор. Антон все еще может до него дотянуться — чуть наклонившись, — но он только громко вздыхает и утыкается в телефон. Честное-пречестное: это был не диалог, а какая-то хуйня. Антон не знал, что ему говорить, но уже произнес «стой», как если бы в этом был хотя бы какой-то поинт. Ни с кем другим у Антона нет таких проблем в коммуникации — а Арсению хочется понравиться, хочется… чтобы он увидел, что Антону — лишь бы с ним поговорить, лишь бы как-нибудь пересечься. И — карты Антону в руки — внезапно оказаться с ним в одной машине. Антон предложил Арсению довезти его до дома — по-дружески, конечно, ничего такого. Все потихоньку начали расходиться-разбредаться, и Арсений, Антон видел, накинул на плечи куртку и полез в приложение такси. Секунда раздумий — и потом ноль мыслей: Антон просто подошел и просто предложил. С мыслью: откажет — не буду настаивать. Но Арсений не отказался — замер, удивленно уставившись Антону в глаза, а потом молча кивнул. Возможно, дело в том, что он знает, что они не живут далеко друг от друга. Возможно, дело в другом — но думать об этом Антон будет все январские выходные, а не когда Арсений сидит рядом, укутанный в шапку, шарф, молчаливый — и пристегнутый. Дороги пустые, как назло. И Антону почти больно в который раз проезжать на зеленый и не стоять на красном хотя бы пару минут. Он кидает на Арсения взгляд. — Не жарко? — Нормально, — отзывается Арсений и — у Антона в голове что-то щелкает — плотнее сводит колени. — Я переведу тебе на бензин. — Зачем? Все окей. — Зимой невыгодно лишний раз кататься. — У меня это не лишний раз. И все: в разговор снова вбивают гвоздь, присобачивают его к стене молчания — нихуя дальше ни о чем не спросишь, потому что все будет звучать неестественно, как-то… фальшиво, наверное, да. Антон реально думал, что у него получится увести диалог дальше пары фраз, помятых, обернутых неловкостью, но — нихера. Он сегодня блистает: не пьет, скуривает только одну сигарету, а еще не может с Арсением заговорить. Где-то на повороте ко двору, где тот живет, Антон успевает еще пару раз на него взглянуть — и зацепиться за влюбленную, поплывшую мысль: Арсений красиво смотрится рядом, на этом месте. Ему словно и нужно оставаться в этой машине, не выходить никуда или — пусть быстро, пусть галопом по Европам — поехать сразу к Антону, и вот это «нужно» заставляет Антона зажмуриться, когда он притормаживает — на углу, не заезжая во двор. Арсений сказал: лучше останови здесь, там невозможно проехать, не почистили. И говорит сейчас: — Спасибо большое, что подвез. — Да не за что, — скомканно отвечает Антон и пытается нормально улыбнуться. Машина стоит ровно под высоким мигающим фонарем. Все остальные вдоль тротуара и внутри двора, как отсюда видится, нормальные, работающие. А этот шалит. Странное, ни к чему не ведущее совпадение-заключение. — Хотелось бы поздравить тебя с наступающим, но тебе придется потерпеть и увидеть меня… нас на следующей неделе. Арсений тихо смеется, щелкает на кнопку — отстегивает ремень. Оборачивается, чтобы, видимо, его поправить, выровнять. Антон разглядывает его волнистые волосы, кудрящиеся, закрывающие уши. Если бы было можно, он бы их потрогал, погладил — или поцеловал. — Терплю я маркетологов, а с вами у меня все зашибенно, — уже прикоснувшись пальцами к ручке на двери, говорит Арсений, и Антон понимает: все, сейчас будет «чао-какао», но не такое радостное, как это обычно говорит Стас, а более грустное, хотя — да, они увидятся уже в понедельник снова. А до Нового года еще надо дожить — и закрыть примерно сотню задач. Не будет времени на треп, физику, лирику. У Антона уже в понедельник три созвона — один с утра, один после обеда, один — к вечеру. — Это у тебя еще розовые очки не слезли, — пытается пошутить Антон и отворачивается. Проезжается затылком по сидению. — А потом ты поймешь, почему мы с Темычем постоянно тебе говорим не доверять Стасу. — Вы никому вообще не доверяете. Может, Антону кажется, но в голосе Арсения проклевывается улыбка — он звучит мягче, как бы нараспев. Посмотрев в сторону, Антон невольно задерживает дыхание: Арсений реально улыбается — шире, чем было сегодня в баре. Он просто… он понятия не имеет, что делает с Антоном. — Да уж… принцип «один за всех, все за одного» че-то проебенился. — Ничего, мы его в новом году построим заново. — Мне бы твою веру. — Она у меня хлипкая, — пожимает Арсений плечами. — Тыкнешь — рухнет. От мигающей фонарной лампы в глазах рябит. Антон опускает бежевый козырек, будто закрываясь от солнца, и думает: а если он показушно заглушит двигатель, Арсений поймет, что Антон это делает не из соображений экономии бензина, а потому что… — Ты это опытным путем проверил? …хочет с ним поговорить. Арсений едва слышно вздыхает. — Можно и так выразиться. Слушай, — громче произносит он, не делая паузы между фразами, — мне надо идти. Это выглядит, наверно, не очень красиво, раз ты меня подвез, но у меня время поджимает, надо лекарства принять. — Ты не должен сидеть со мной, раз я тебя подвез, — оттарабанивает Антон и кладет левую руку на руль. Арсений уже щелкает дверной ручкой — пускает в салон зимнюю стужу и несколько мгновенно растаявших в воздухе снежинок. От его голоса почему-то плавится сердце. — Спасибо, — говорит Арсений. — До понедельника. — Давай. Хлопает Арсений дверью мягко — сначала не закрывает ее до конца, потом хлопает еще раз и, отвернувшись, быстрым шагом — вдоль ебнувшегося фонаря, нескольких высоких деревьев, боковушки кирпичного дома — доходит до его угла. Антон не знает его подъезд, квартиру — да и не нужно ему это знать. Это похоже на смирение, что сейчас все закончилось, а еще — на что-то, что в поп-культуре бы назвали земным компасом. Когда провожаешь человека взглядом и думаешь: «Вот бы подвезти тебя еще раз».

***

Арсений распахивает окно и, уперевшись сложенными локтями в подоконник, высовывается наружу. Пахнет уходящими холодами, на город капают солнечные лучи-капли, по небу медленно, почти лениво ползут облака. Плечам все же прохладно: апрель чаще дождливо-ветреный, чем по-майски цветущий и светлый. Утром будто морозит, как в ноябре, днем — тепло, как в начале июня, а вечером — снова скат до чего-то февральского. У Арсения свои терки-неразберихи с февралем, поэтому он рад, что тот прошел быстрее, чем обычно, и что сейчас уже весна — второй месяц весна. Весной почему-то всегда легче. Не так все давит, а если давит — можно открыть окно и окунуться в реальность с пятого этажа. Над ними в здании офиса — еще пять таких же этажей-уровней. Там снимают гораздо больше помещений — похоронное бюро, агентство недвижимости, подобие коворкинга и даже, кажется, солярий. Разгуляться есть где — вот Арсений и разгуливается: разглядывает, как на парковку друг за дружкой выезжают и заезжают машины, как шлагбаум то поднимается, то опускается, как — Арсений высоко поднимает голову — плещется в небе солнце. Сегодня хотя бы пятница. Пораньше уйти получится вряд ли, но Арсению нормально — он уже который день идет домой пешком, хотя это и занимает почти час. Соваться в метро, автобус — не хочется. Вызывать такси — тоже. Вчера Антон предложил его довезти, но Арсений отказался — ему хотелось просто пройтись, поэтому, пока он стоял у пешеходного перехода и ждал, когда пискнет светофор, Антон был в машине практически параллельно ему — тоже ждал. Ждал зеленый огонек. Сегодня в офисе по сути они только вдвоем: Артем приболел и на удаленке, а Стас пропадает в соседних кабинетах на встречах — Арсению не то чтобы от этого легче. С Антоном в последнее время что-то не складывается, не склеивается, не идет — Арсений постоянно теряется в словах, словно разговаривает не с Антоном, с которым они коллеги уже практически год, а с кем-то из руководства — разговаривает еще и не подготовленным. Когда Антон уходил осенью в отпуск, Арсению каждый день хотелось ему написать, но он ни разу так этого и не сделал; из соображений рабочих границ и понимания, что человеку нужен отдых. А Арсений и сам со всем — с делами и собой, привыкшим к Антону, — справится. Он привык быть «сам». Окно не прилегает, когда его закрываешь, вплотную. Арсений надавливает на форточку, туго выворачивает ручку. Слышит в этот момент — коснувшийся спины голос: — Я все. Погнали? Погнали — на обед, пока на кухню не набежали все остальные. Как договаривались. Антон ходил в курилку — чаще он, как Арсений замечал, сворачивал туда после обеда, обеда вместе или не вместе — не так важно. Сегодня только он весь какой-то взбалмошный, на месте не сидит, словно бахнул два энергетика подряд и его еще не срубило обратным сонным эффектом. Кухня в офисе просторная — с окнами, похожими на панорамные, но не дотягивающими краями до пола, с десятком белых круглых столов, черными стульями и низко висящими лампами. Тут уже куча людей — кто-то сидит с ноутбуками, будто и не выползая отсюда, кто-то — в наушниках и с телефоном, приставленным к керамической салфетнице. Антон как обычно упрямо идет в самый угол — говорит, что отсюда им видно всех, а всем вообще не видно ничего. Ест только Антон — Арсений делает себе кофе, пару секунд раздумывая, нужен ли ему в нем сахар, а Антон греет в контейнере еду. Из темных углов играют мелодии — что-то типа лоу-фая, от которого Арсению всегда хочется спать. За столом Антон предлагает: — Будешь? — Нет, спасибо, — мотает головой Арсений, размешивая на дне стаканчика сахар. С каждой минутой на кухне все больше и больше людей. — Так ты праздновал как-то день рождения? — Не-а, — пожимает плечом Антон. Его взгляд вперивается прямо в Арсения. Ощущается… непривычно: как будто все вокруг, когда едят, смотрят себе в тарелку, а Антон — всегда на собеседника. На него. Сейчас. — Мне было весело праздновать днюхи до лет, этак, тринадцати. Потом я просто с пацанами мотался где-то, а потом вообще перестал. День рождения — грустный праздник. — Всегда? Антон моргает. — В смысле? — Каждый день рождения у тебя грустный? — Ну… скорее да, чем нет. А у тебя? Арсений дает себе время: делает медленный глоток, перекатывает горячий кофе на языке. Вопрос Антона — самый обычный, но Арсению все равно… ему все равно кажется, что надо не углубляться в эту тему. Держать вопрос и ответ на расстоянии. Это его больное место — как непонятно откуда взявшийся синяк. — В последние несколько лет я провожу его дома, так что… возможно. — Вообще никуда не выбираешься? Арсений отрицательно мычит, делает еще один глоток. — Тебе нравится… такое? — Нравится, — не думая, отвечает Арсений. Ему нельзя даже на секундочку уйти в это — иначе будет море, но не слез, а просто непомерной тоски, которую он обычно закрывает за тяжелой дверью, а эту дверь забивает дощечками. Так ничего не видно, ничего не слышно. И так, наверное, с собой нельзя — но Арсению хочется уже смириться с фактом: он один, он всегда был один, хотя у него есть знакомые, но, когда тебе уже не пятнадцать, а двадцать шесть, откровенно сложно собраться в вечер дня рождения как раньше, просто обзвонив всех по домашнему телефону и поймав кого-то в коридоре школы, — особенно когда это будний день и когда… все придут парочками, а ты будешь один. Парочками — потому что все сошлись. Все как-то сходятся, а Арсений вообще не представляет, что это такое: с кем-то сойтись. Не поговорить с кем-то во время работы, не списаться — случайно — вечером в Инстаграме, не сгонять раз в кино и не просто долго на кого-то смотреть, — а именно сойтись. Стать парой. Звучит как безумие. Особенно когда тебе уже двадцать шесть. — Если захочешь, можем как-нибудь собраться вне этого серпентария и отпраздновать дни рождения. Твое и мое. Арсений разрешает себе улыбнуться: искренне-благодарно, с оттенком удивления. — Наверное, это самая милая вещь, что я слышал. — О да, я могу быть очень трогательным. От Антона как-то не хочется отворачиваться: все смотришь на него, улыбаешься, и есть чувство, что с ним бы Арсений был правда не против встретиться и за пределами рабочих будней — в субботу или воскресенье, днем или вечером. Арсению хочется… давно хочется, всегда хочется — подружиться с кем-то ближе, чем есть сейчас, и попробовать сблизиться. Посмотреть на себя в этом. Все его друзья постепенно становятся знакомыми — Арсений сам это сделал: отдалился от них — не потому что он считает, что он мешает, у него таких мыслей никогда не было, а потому что, кажется, пока он за них цепляется и не глядит на то, что уже есть у него, у него одного, он так и будет стоять на месте. Это не особо радует, когда тебе что-то типа почти тридцать лет. Хочется отмахнуться и сказать, что возраст — это просто числа, но Арсению, может быть, тоже хочется испытать это самостоятельно, уже сейчас, не в двадцать семь, восемь, девять — испытать, каково это: быть двадцатишестилетним и влюбленным, двадцатишестилетним и по уши влюбленным. Его постоянно мотает — от глубокого смирения-страха, что он навсегда будет один и что его детские мысли а-ля «каждый человек находит себе пару» — лишь наивная когнитивная ловушка, до надежды. Арсений хочет не надеяться, но надеется — и все равно не верит, что когда-то сможет влюбиться и влюбиться взаимно. Вот как это — господи — происходит. Как люди вообще сходятся? Где искать эту взаимность — и чтобы эта взаимность потом не сделала тебе еще больнее? Обсудить это тоже с кем-то хочется, и Арсению на одну секунду даже кажется, что можно сделать это с Антоном; здесь и сейчас. Смотришь на него, пережевывающего еду, иногда залипающего в одну точку, с его светлыми волосами, в серой толстовке и звякающими при соприкосновении со столом браслетами, — смотришь и почему-то не можешь перестать смотреть. Отвернуться, правда, приходится — когда Антон вскидывает подбородок и переводит задумчиво-серьезный, медленный взгляд на него. Брови у него чуть сведены, губы — полурасслаблены. Арсению нравится его лицо. И молчать с ним — Арсений замечал — тоже комфортно. Давно Арсений… не ощущал такого. Губы растягиваются в улыбке. Вдруг — хочется сказать что-то, смешное, забавное, где-то глупое; лишь бы Антон улыбнулся тоже. Может, и правда… есть смысл попробовать посмотреть, что будет, если они станут большим, чем коллегами по работе? Звучит — даже в мыслях — странно, точно с каким-то романтическим флером, но Арсений имеет в виду не это — он не хочет прыгать настолько далеко и не хочет лишний раз себя обнадеживать. — Арс, — говорит Антон, когда они идут по коридору в сторону кабинета, и Арсений вопросительно мычит, — не хочешь тоже к созвону с СММ-щиками подключиться? Знаю, что у тебя… типа куча дел, но, если ты там будешь, я не буду чувствовать себя как… — Да, конечно, — случайно перебивает Антона Арсений. — Чувствовать себя как? Они останавливаются ровно напротив закрытой двери. Антон — выше Арсения. Подбородок, взгляд — всегда приподняты. Если смотреть вперед, уткнешься в антоновскую шею. На ней всегда серебряная цепь. — Честно — и пусть это никак не релевантно ситуации… как птенец, которого научили летать, но не сказали, как возвращаться обратно. Антон говорит это — и почему-то сияет.

***

Они целуются, крепко прижимаются друг к другу. Вокруг них то и дело ходят люди — шаркают, цокают, наступают в теплые лужи, похожие на радужные бензиновые разводы, и даже головы не поворачивают. Им нет дела — у них нет времени об этом думать. А Арсений, приоткрыв рот, не может даже головой дернуть. Вдохнуть. Все смотрит, как Дима вновь и вновь целует Катю, как они делают то шаг вправо, то шаг влево — словно не могут устоять, и им, наверное, плевать, что это парковка, что здесь повсюду машины, они просто… им никто не нужен здесь. Низ живота затягивает подобием ревности — желания: я тоже так хочу. Необязательно целоваться на парковке — достаточно просто целоваться. Арсений не умеет этого делать: он целовал кого-то или его целовали — только в лоб или щеку, никогда — в губы. И-и-и… есть в этом, с одной стороны, что-то романтическое, загадочное, а с другой — что-то, что вызывает зависть, грусть и все из бесконечного списка «как себя чувствуют люди, которые никогда не были в отношениях». Конца у него нет — он продолжается каждый-каждый день. Они все еще целуются. Кажется, Арсений слышит Катин смех. — Прости, — появляется рядом Антон, и Арсений даже не пугается: промаргивается и, сомкнув губы, ловит его взгляд. — Я застрял в туалете. — Как? Буквально? — Тут меня жизнь уберегла. Да уборщица на ключ закрыла, прикинь. Хорошо, что я собирался выходить, а не ссал, к примеру, и успел начать тарабанить. Арсению хочется громко смеяться — но на лицо проползает только след улыбки. Подобие смешка. Антон, кажется, не особо расстроился отсутствию у Арсения реакции — он тыкает что-то в телефоне и говорит: — Тебя же домой? — Да. Арсений согласился, чтобы Антон его отвез. И вообще: куда ему еще — только домой. Наверное, не особо есть настроение быть где-то еще — особенно после новости о том, что человека в маркетинг-отделе уволили за слив важных корпоративных данных, а Арсений с этим человеком еще вчера спорил, как лучше расположить лого их компании. Антон сказал одно: «Это ты дизайнер, а не он», — но так тоже нельзя, конечно… все работают сообща — однако Арсению было приятно. Антон был на его стороне. И стоит он сейчас тоже подле него — не закуривает, хотя мог бы. Хотя бы спросить. На Катю с Димой Арсений не смотрит — таращится на медленно опускающийся бело-оранжевый шлагбаум. Небо все еще усеяно вечерними облаками — их словно подгоняет невидимая ветряная мельница. И так… по-апрельски хорошо-хорошо; все вокруг уже зеленое, распустившееся, и совсем скоро возле подъезда Арсения начнет пахнуть сиренью, а под кроссовками будут ее светло-фиолетовые лепестки-листочки. — Я люблю апрель, — говорит Антон, и кажется, кажется, что он говорит это прямо Арсению в лицо, хотя стоит сбоку. — В апреле такое ощущение постоянно, что ничего плохого больше никогда не будет. А еще… что все либо будет таким же, как всегда, либо все в один момент поменяется. — Красиво, — отвечает Арсений тихо и поднимает голову. Он стоит под краем крыши над ступенями, ведущими в офис. Антон стоит на ступень ниже, и Арсению хочется посмотреть на него — с этого ракурса. Просто посмотреть, что будет, если он посмотрит на Антона. Но он оставляет в поле зрения теплое небо и пускает внутрь весенний воздух — глубоко вдохнув. Антон прав. Все либо будет таким же — одинаковым, привычным, медленным, никогда — не обманывающим, не уводящим с уже протоптанной дорожки. Либо — бахнет чем-то неожиданным. И Арсений согласен; он согласен с каждым его словом — вот только сказать почему-то больше, чем «красиво», не получается. — В апреле не хочется, чтобы день заканчивался. — Всегда? В этот раз Арсению не приходится объяснять, что он имеет в виду, — как было в пятницу. Сегодня — в понедельник, кажущимся первым и последним понедельником в мире, потому что, когда апрель закончится, мир будто бы не может существовать дальше. Арсению нравится эта мысль. Его тянет развить эту тему с Антоном дальше — возможно, за пределами парковки, за пределами его машины, которую Антон уже завел — щелкнув по кнопке на ключах. — Да. — Даже в день рождения? — кротко улыбается Арсений, спустившись — со ступени на темно-серый ровный асфальт, с небес на землю, где все еще надо ехать домой, где уже через два дня, считая этот, не пренебрегая им, наступит май. У мая тоже свои планы. У Арсения их нет — он просто живет день изо дня. Крошит надежду на что-то — романтическое? Дружеское? Человеческое? — и потом склеивает кусочки заново. — Слушай, наверное, да? День рождение… рождения, — исправляется Антон, фыркнув, — тоже день. Я люблю говорить, что некоторые дни реально можно тупо скипать, но по факту — куда их денешь? Что бы ни происходило, все равно живешь же. — Да, — кивает Арсений, все еще не находя слов; намеренно их не ищет — а случайно они не попадаются ему в руки. Тень изумления, что Антон так попадает в его мысли — о жизни в любом из случаев, — ложится на щеки. В глазах, Арсений верит, Антон видит другое. Спокойное, не пошатнувшееся. — Хотя я бы все же пропустил час нашей со Стасом летучки в понедельник. — Наконец-то ты понял, о чем я тебе уже сто лет талдычу. Когда они шагают наискось парковки, Арсений задевает взглядом место, где стояли Дима с Катей: между чужими машинами, припаркованными едва ли не вплотную, — возле лужи, которой завтра утром здесь уже не будет; и этого дня тоже не будет. Ничего не будет. Все-таки… Арсению не хочется возвращаться сегодня домой. Утром, когда он продирал глаза и чуть не заснул в ванной, пока умывался теплой водой, казалось, что все, что его будет интересовать, — это его постель. А вот оно как бывает. Когда идешь к Антону в машину — ранее решив, что прогуляешься пешком, — и когда голова вроде бы пустая, плывущая по маленькой мысленной галактике, а вроде бы кишащая — не пойманными ранее словами и идеями. Работой, чем-то о Диме и Кате, о поцелуях и желании выпить — кофе или пиво. Теперь Арсению можно — он бы и Антону об этом сказал, спроси он еще раз; спрашивал он осенью — и Арсений запомнил. Тогда он пил таблетки. Затем — просто не хотел. А сейчас… было бы можно. И остаться завтра дома, работать в режиме сохранения энергии, пчелы, которая слишком часто заменяла кого-то на сменах — опыляла чужие цветы. Арсений противоречит себе. Он не хочет домой, но он хочет домой. Он может… сейчас он может оказаться где угодно, но не дома, — и в то же время поехать туда, ничего не менять. И оно, скорее всего, будет не тем, что он ожидает, там не будет того, чего ему всем сердцем хочется, но надежда теплится — замотанная клубком, ее Арсению хочется больше никуда не девать. Он думает, как описать эту мысль, как выразить ее вслух — Антону, который открывает машину и садится в нее позже Арсения: покурив в отдалении, выбросив бычок в урну, стоящую у высокого черного забора. В салоне пахнет только машинным ароматизатором — Арсений вдруг понимает, что к нему привык. Ощущается это странно. Арсений давно ни к чему не привыкал — было не к чему. Слова сегодня тоже ветряные — хрен уловишь. Он все думает о Кате и Диме. О том, как они целовались на парковке, пока мимо шли люди, выезжали с мест машины. Что они чувствовали в тот момент? Арсению бы почувствовать… что-то похожее. Ему хватит даже одного маленького-маленького поцелуя где-нибудь, где-нибудь, как-нибудь — просто узнать, что это такое, пусть даже платоническое, но все еще… искреннее, пускай и в двадцать шесть лет. Один маленький поцелуй. Где-нибудь. Когда-нибудь. Арсений пристегивается. Антон зевает и стучит пальцами по рулю. С места они не сдвигаются. Стекла уже опущены — пропускают внутрь вечер, пахучий, теплый, ветреный. Антону уже давно не нужно объяснять, как доехать до арсеньевского дома, улицы. Он как-то — один — раз подбирал Арсения утром перед работой, сделал круг и нашел удобный заезд — под каменной аркой между подъездами. Теперь, пока тепло, он высаживает Арсения ровно напротив двери в его дом. Пока тепло. Что будет зимой — Арсений не знает. И думать о ней сейчас — неправильно, нельзя; и существует ли вообще зима здесь, у них, когда — апрель? И — пусть это будет самая странная сказанная Арсением вещь, которую он не ждал, к которой он не был готов, потом сразу же выпал с себя в осадок, но с языка спрыгивает, бухается, катится куда-то под ноги: — Почему ты только мне предлагаешь это все? — Растопыренные, полусогнутые пальцы застывают в воздухе, над бардачком. Рисунок не получается — прозрачного рисунка после кривого, необъяснимого движения кисти не видно. — Подвозить. Честное-пречестное — Арсений почему-то был уверен, что Антон удивится. Но тот только поворачивает к нему голову и произносит, словно дотрагиваясь голосом до арсеньевского лица, стоя уже не напротив — вблизи: — Если я скажу, что все остальные меня раздражают, сойдет за ответ? — Это правда? Арсений уверен, что нет. Антон хорошо со всеми общается — и искренне бесят его только несколько ребят; Арсений бесится на них тоже. — Не скажу же я, что я уже хренову тучу времени пытаюсь придумать лазейки, как с тобой побольше общаться. У Арсения что-то схватывает в груди. Вверху, посередине, внизу — уходя в живот. — А еще я не хочу, чтобы ты, когда устал, ебашился башкой об пол в метро. Слова смешные — мемные, правда смешные, и Арсений бы засмеялся, как засмеялся бы с истории про закрытого в туалете Антона, так же бы хихикнул, хотя бы — хихикнул, но: то, что лежит на поверхности, уже сказанное, неожиданно дернувшее Арсения внутри, забирает все внимание себе. Не «мне по пути». Не какие-то отговорки. А внезапное отсутствие увиливания. И еще — хочется уточнить: — Общаться со мной, чтобы? — Мне интересно. Ты интересный. И… вообще, блядь… я замечал, что ты постоянно где-то… сам по себе, что ли. И я щас уже, я уже знаю, что говорю что-то, что не имею права говорить, но я уже начал, короче… ты со стороны кажешься тем самым волком-одиночкой. И я помню, что ты говорил, что тебе с этим норм, реально помню, но — мы можем просто общаться? Почаще?.. Не как челы, которые делают одно дело, а как кто-то, кто никогда не сидел вместе на созвонах… и все вот это. Не как на работе. Клубок весь раскрутили, и один конец пряжи Арсений продолжает держать сам, а второй, кажется, вот-вот готов протянуть Антону — потому что ему самому давно этого хотелось; и оно вот так совпало, вот так охерительно совпало, и вроде — столько слов, снова, опять, и они еще даже не отъехали от офиса, парковочное место с левой стороны уже освободилось, и… Выдохнуть. Надо выдохнуть. Арсений понял. — Я понял. Хорошо. — И?.. — И? — Я наговорил херни? Арсений выдыхает. Сжимает и разжимает кулак. Ему будто хочется сделать что-то, чего он никогда не делал, — пальцам хочется ощутить что-то другое. — Нет. Ты все правильно сказал. Он смотрит Антону в глаза — светящиеся искренностью, которой хочется довериться, чем-то, на что уставляешься, как на гипнотизирующие сферы. Нерезкие, от них не рябит, ничего — на них, кажется, если нажмешь, они на секунду разъедутся в стороны, как вода, как круги на воде. В следующую секунду Арсению протягивают руку: — Я Антон. Будем дружить? Схватиться за нее получается быстрее, чем ответить: — А я Арсений. — Секунда. Ощущение, что все происходит как в кино. — Давай. — Я бы еще кое-что хотел сказать, — произносит Антон, не выпуская арсеньевскую ладонь из своей. — Но я потом сто раз пожалею. О чем он? О чем ты? Арсений сглатывает, едва видимо кивает. Сам подается назад, кладет обе руки себе на ноги, водит выпрямленными пальцами туда-сюда. Антон же возвращает ладони на руль — они поблескивают; на ощупь влажные. — Я… — Я просто… а, чего? — Ничего-ничего. Говори. — Блин, прости, что перебил. — Он мгновение молчит, будто давая Арсению возможность вставить слово. — Короче, о чем я. А, это просто, знаешь, все так совпало. Вот о чем я говорил. Жизнь то улитка ебучая, то внезапностью огревает. Я же даже не думал, что скажу тебе это все щас. А щас в голове все это прокручиваю и звучит, конечно, по-идиотски. Бред какой-то. — Вообще нет, — отвечает Арсений, улыбнувшись краешком рта и подумав, что Антону бы вообще, наверное, заглушить двигатель. — Я сейчас чувствую себя не в своей тарелке, не знаю, — на пару секунд Арсений прикрывает глаза, — но я… мне все нравится. Мне тоже хочется общаться. Антон, кажется, улыбается. К нему Арсений привык тоже — не только к его машине, не к этому запаху. Ему… нравится здесь. Ему нравится его лицо, его голос, то, как пахнет сам Антон, как он водит, как постоянно Арсению что-то рассказывает — или как молчит. Нравится: провод в подстаканнике, его кольцо на мизинце, тихо играющее радио, две пары очков на козырьке от солнца, его браслеты, то, как он смотрит не в камеру, а на зеркала заднего вида, и его взгляды. Их никак не трактуешь. Они просто есть. Арсению не хочется их никак трактовать, хотя он, возможно, и понимает, что имеет в виду Антон, чего ему хочется. Арсению хочется этого тоже — похожего на то, что было и есть у Кати с Димой. Хочется этого же — но своего. Если… если это не то, о чем Арсений думает, ему страшно. Если то — то страшнее вдвойне, потому что, если Антон скажет, что хочет с ним чего-то романтического, а потом — рано или поздно и, скорее всего, сразу — обнаружит, что Арсений никогда ни с кем не был, не целовался, ни-че-го, — его это может отпугнуть; людей пугает что-то… нетронутое. Мысль кажется мерзкой, грязной. Арсению хочется облить ее водой. Но на самом деле это так: даже если внешне человек этого никак не покажет, это насторожит — ведь, получается, есть причины, почему такое происходит. Арсению эта причинно-следственная связь не импонирует — он уже много лет думает, что он либо делает что-то не так, либо — ему просто не суждено, если выражаться по-фаталистски. Все-таки не бывает так, чтобы каждый в мире нашел пару. Это же не какой-то вселенский закон. Некоторые люди… живут одни. Идут по жизни одни. У них нет мужа, нет жены, нет детей, может, и животных нет — они одни, и им сочувствуешь, даже не зная, сами они того захотели или… ничего не вышло. Арсений быть один не хочет. Ощущение, что люди вокруг — с кем-то, а у него самого есть только он сам — вчера, сегодня и завтра. Он привык, он знает, как развлечь себя, последние года он только и делает, что постоянно проводит время сам с собой; это не глубокое одиночество, у него в принципе все нормально и он бы даже смог жить так дальше, но — есть «но»: он может, но не хочет. Он хочет, чтобы у него тоже был человек, которого можно поцеловать — или обнять… и чтобы этот человек хотел того же с Арсением. Он понятия не имеет, как — серьезно — люди до такого доходят, до отношений, свиданий, как это вообще… случается, чтобы раз — и у вас все взаимно, и вы это знаете, но… если другие смогли, то и у него получится? Кажется, такая связь? Как говорить о таком вслух? Каково это — видеть, что в тебя влюбляются, и знать, что ты влюбляешься тоже? Арсений уже прошел через этап, когда думал, что, раз ему не нравятся девушки, он точно никогда ни с кем не будет — на пути встречались грубые, злые люди, и им уж точно не было дела до того, что Арсений тоже может, тоже хочет любить — пусть не женщину… это никогда ничего не меняло. Или меняло все целиком и полностью — кубарем, с бешеной скоростью. Он не знает. Да, он многого не знает. Как целоваться, как делить с кем-то пространство, как выстраивать отношения, каково это — быть долго, быть взаимно влюбленным, как это — когда у тебя есть не только друзья, с которыми вы пытаетесь встречаться хотя бы время от времени, но и пара — партнер, с которым вы будете… наверное, жить самостоятельную жизнь, но вместе. Это удивительно. Арсений прикусывает язык, сплетает пальцы, смотрит — пытаясь не смотреть, не показывать, что смотрит, — на Антона. Он такой красивый… он красивый, очень красивый, и это что-то, что мягко повисает на кончике зажатого между зубов языка. Красивый, ты красивый, ты такой, ты очень красивый… Когда разглядываешь Антона, когда он не смотрит — но наверняка ощущает? — создается впечатление секретности, чего-то тайного. О таком не хочется рассказывать, не хочется нигде распространяться — ни с кем ни в коем случае. Просто… смотреть, что будет, если не отворачиваться. Это удивительно-необъяснимо-странно. Арсений не боится влюбиться, но боится, что это снова приведет его в никуда — в ту точку, где он в итоге будет один. Когда другого не знаешь, оно кажется чем-то более безопасным: одиночество. Там держишься на расстоянии, даже когда стоишь с кем-то рядом и рассказываешь, возможно, что-то о детстве. Знаешь: скорее всего, никто не будет думать о тебе перед сном. Никто не захочет обернуться, чтобы посмотреть, смотришь ли ты. Там один короткий разговор на каком-то ивенте вспомнится только во время работы и никогда — вечером, когда все закончилось. Знаешь: все постоянно чем-то заняты, у всех куча дел, как и у тебя, и то, что было когда-то вечностью, в итоге превратилось в рутину, где как будто… нет места дружбе, любви, чувствам, спонтанности. Все как часы — стрелка всегда идет по часовой, в двенадцать вылетит кукушка. И хочется ведь по-другому. Если Антон предлагает ему дружбу — значит, по-другому действительно может быть? С Антоном ему будет легче — они много рядом, и Арсению он нравится больше всех из тех, с кем он работает, хотя он не уверен, что это правильно — выделять кого-то. В такие дни, как этот, вообще-то… похер. Поэтому Арсению похер — ведь с Антоном ему всегда, с самого начала нравилось больше, чем с кем-либо еще. Говорить, сидеть вместе на обеде, списываться, когда кто-то на удаленке, переглядываться во время летучки, смеяться с его шуток — шутить самому, говорить с ним — тут или в его машине. Арсений не разрешал себе влюбляться — и вроде бы у него даже получалось это делать; до вот этого самого момента. Он не знает, о каком моменте речь, но, когда Антон уже подъезжает к арсеньевскому району, ему хочется попросить его остановиться на рандомной обочине и постоять там. Оттянуть. Просто быть… с ним рядом — не давать ему уезжать, не уходить самому. Не разрешать себе влюбляться — не жить в контрастах. Не расшатывать то, что уже привычное, пускай грустное, и тоскливое, и одинокое иногда; хотеть, но не отстраняться — потому что это легче, чем попробовать рискнуть. Арсений все равно уже это сделал. Риски-ириски ощущаются как камешки, но послевкусие, возможно, будет приятное. По крайней мере, Арсению уже нечего терять. Он знает, как быть, оставаться, жить — одному. И если что… есть кто-то, кто с ним будет всегда — вчера, сегодня и завтра, — он сам.

***

Уже дома Арсений не ходит вокруг да около — сбрасывает с себя одежду, доползает до душа и, уже улегшись, находит в Телеграме диалог с Антоном. Пишет: «Мне кажется, если бы я не спросил тебя, ничего бы не изменилось». Исправляет последнюю часть на «все бы осталось прежним» — без особой надобности; просто уставляется в темный экран. В темной пустой комнате. Арсению хочется утонуть в виртуальной реальности — не уходить опять в дурацкое, время от времени расстраивающее его чувство, что все всегда будет таким, что он всегда будет засыпать один — и ему даже не придется думать о покупке двуспальной кровати. Антон появляется онлайн. Видимо, уже добрался до дома. Он живет буквально в соседнем районе, кажется. «О, ты написал» «Вряд ли бы осталось» «Я был сам близок к тому, чтобы что-то предложить»

«Например?»

До боли любопытно — и сонливость куда-то спадает. Арсений был готов вырубиться хоть в девять вечера, как и считал утром; а сейчас уже не хочется — хочется посмотреть, что ответит Антон. Такое странное-странное чувство. Приятное… похоже на что-то… но в то же время незнакомо-новое. «Что угодно» «Да хотя бы встать посреди улицы и считать желтые машины» Арсений смеется, на несколько секунд прикрыв глаза.

«Отличная идея»

«Спасибо»

«За что?» Арсению всегда не по себе, когда у него уточняют, за что он благодарит, — потому что он благодарит за что-то одно и за все одновременно. Никогда — разрывно. Комплекс бессвязных «спасибо», у которых нет рациональной основы. Он переворачивается набок, чешет глаз об подушку. Быстро большим пальцем набирает:

«Громко скажу - за то, что у меня после апреля, видимо, правда будет май?»

«Оооо» «Ты такой хороший» «Завтра заеду за тобой где-то в 9:30?» Арсений — с красными щеками, сухими расслабленно-выпяченными губами, с таранящим то самое спокойствие волнением — отвечает одним-единственным «да».

***

— Если хочешь кино совсем как в кино, можем сесть на капот или залезть на крышу. Арсений не сдерживает смешок и улыбается Антону — подсвеченный ярко-желтой лампочкой, он на фоне серого неба за машинным окном кажется еще одним источником света. Может, Арсений будет смотреть только на него, а не на фильм на большом экране в сотне метров от них. — Как в кино — это классно, но я не хочу под ливень. — А чего хочешь? — спрашивает Антон. Арсений задумывается, петляет между нескольких волнующих его — и сердце — вопросов: от «почему именно автокинотеатр?» до «у нас просто дружеская — наша первая дружеская встреча или?..» — но вслух узнать не решается. Вдыхает запах сигарет, скользнувший через приоткрытое окно, и запах озона, застревающий в зеленых деревьях, срывающийся вместе с каплями дождя. Не ливнем — моросью. Она мгновенно высохнет, если тучи разойдутся в стороны. — Странно прозвучит, наверное, — решает увести разговор в другую сторону, менее заигрывающую, но более искреннюю, Арсений, — но я хочу в кино. Или… в театр. Я имею в виду прямо играть, а не сидеть в зале. — Ого, — поднимает брови Антон, — ты давно этого хочешь? После этого антоновского вопроса Арсению захотелось податься ближе — может, даже пересесть на задние сиденья вместе с ним, чтобы просто… поговорить, не смотреть никакой фильм; это просто предлог — для Арсения точно, — чтобы куда-то выбраться вместе. По скромному мнению Арсения, лучше всего говорится именно там, где говорить запрещено. Арсений не ждал, что Антон посмеется, но его реакция — изумление, смягчающее ему щеки, губы, само выражение лица, и кусочек прячущейся улыбки — все это греет, и притягивает, и точно разрешает идти дальше. Антону хочется открываться. Вот такая быстрая мысль. Арсений не хочет раскручивать ее. — Сколько себя помню, всегда хотел. — А сколько ты себя помнишь? — Лет с четырнадцати, — ведет правым плечом Арсений, уперевшись рукой в подлокотник между передними сиденьями. Антон смотрит на него и теребит, подергивает, тянет один из браслетов на левом запястье. Оно у него тонкое, костлявое. Пальцам снова не сидится на месте, и Арсений переплетает их, чуть сжав. Стараясь не звучать громко — но и не слишком тихо, продолжает: — Я играл в театральных клубах у себя в городе. Это что-то типа кружков обычных. Сейчас я вспоминаю и… я там такой, конечно, смешарик гороховый. Антон прыскает, Арсений на мгновение замолкает, опустив взгляд на чужие растянутые в улыбке губы, и снова, снова — уже медленнее — говорит: — В том смысле, что я думал, что я там всегда и буду, что оно просто пойдет… что-то из разряда детского «так будет всегда», а потом ведь «всегда» закончилось. Там… надо решать, будешь ты здесь или в другом месте. — И ты?.. — Мне никто не говорил ничего. Не было чего-то типа: «Вот сюда тебе надо» — или «вот сюда». Мне тогда было лет четырнадцать как раз, что ли, и я тыкнул просто куда ни попадя, знаешь, с мыслью, сыграет или нет. Оно не сыграло, увы. — Куда ты тыкнул? — уточняет Антон. Дождь, кажется, усиливается. Арсений пытается слышать себя, а не его. — В типа «нормальную» жизнь. Мне стало «лень», — он сгибает пальцы в двойные воздушные кавычки, — ходить куда-то, что-то делать, только… школа-дом, школа-дом. А потом появились репетиторы, и я на серьезке думал, что так и будет. Поступлю куда-нибудь и все. — Куда-нибудь — это не театральное? — Как мне казалось, нет. Я не жалею, я… не люблю жалеть. Видимо, тогда я мог решить только так. Это… тоже правильное решение? А театр, кино — это вообще как что-то недостижимое было. Сейчас уж тем более. — Арс, ты был буквально ребенком. То, что ты решил что-то тогда, тем более сам, не значит же, что… теперь иначе нельзя. Арсений серьезным голосом произносит: — Мне уже двадцать шесть. — Бля-а-а, — Антон закрывает руками лицо, смеется в ладони, глухо, тихо, и у него опускаются и поднимаются плечи, — не могу. — Он выпрямляется, ведет указательным пальцем под глазом. Арсений молчит — покусывает щеку, не отрываясь глядя на Антона. — Ты понимаешь… нельзя говорить, что тебе уже двадцать шесть, когда тебе… типа буквально всего двадцать шесть. Арсений знает о таком — о том, что только одно слово может изменить восприятие всего, но он… он не понимает, пока не понимает до конца, как ему отцепиться от чисел, от года рождения, а просто продолжать жить каждый день без мысли, что он взрослеет; и нет — наверное, нормально думать о взрослении, но ненормально — когда оно действует как первобытный ужас, как экзистенциальный кризис. Вслух бы это все сказать — да Арсений весь съеживается, отворачивается, едва высунув голову в щель приоткрытого окна и смотря на маленькие водные круги на лужах, когда по ним ударяют капли дождя. Видно, как расплывается свет горящих уличных ламп. Водные светлячки, раскрашивающие лужу. Если Арсений откроет дверь, он еще не намочит обувь, но если дождь продолжится и Арсению захочется выйти потом, на этом месте будет озеро; но оно по факту белым кроссовкам не помеха. Арсений не особо боится испачкаться. Всего двадцать шесть — это буквально перевернутое «жизнь не заканчивается в восемнадцать лет», даже если ты и тогда, и сейчас… ни с кем не встречался, никого не целовал, не заработал на дом и не смог обозначить, в чем смысл всего происходящего лично для тебя. Может быть, возможно, есть такое предположение, что Арсению никогда не были нужны миллионы, богатство, куча любовников, квартира в небоскребе и Манхэттен за окном. Может, ему проели мозги идеями, которые никогда не принадлежали ему; и если так, то двадцать шесть лет — это всегда «всего», а не «уже». И… да. Одно дело, самое умное, самое знающее, — понимать это. Другое, отступающее, всегда оборачивающееся, готовое раниться, — прочувствовать. Антон — он рядом, не сбегает из машины, не заставляет его говорить — говорит сам: — Мне тоже двадцать шесть, Арс. И не подумай, — он шумно втягивает воздух, взмахивает рукой так, что она почти касается арсеньевского плеча. Арсений уже смотрит в сторону Антона, — что я не понимаю, что я типа вообще не вдупляю, о чем ты говоришь. Мне… мне просто не хочется, чтобы ты думал, что то, где ты сейчас, это прямо, ну… форевер. Оно нихуя не форевер. Триста раз еще поменять все можно. Эхом — собственный голос: — Можно… можно. — Конечно можно. Сложно, но можно. Я звучу, конечно, как преисполнившийся чувак, который годами Випассану проходил какую-то, но ты понял, о чем я. Арсению смешно — он смеется, потирая шею и смотря Антону в глаза. Отвести взгляд — сложно, правда сложно, но продолжать держать зрительный контакт — еще сложнее; у Арсения вроде бы получается. Антон перед ним, а еще — в голове с его «триста раз все можно поменять». — Ты не переживаешь из-за возраста? Звук, который издает Антон в ответ, похож на мычание и жужжание пчелы одновременно. Он складывает руки на груди и трет выпрямленной ладонью плечо. Сидит в одной футболке — с утра было по-летнему жарко, и у них в офисе весь день работал кондиционер. — Очень. Я вообще мысленно в школе все еще. Бегаю там по двору типа, на турниках вишу. Вот мой психологический возраст — лет, этак, десять, и не то чтобы я этим горжусь, потому что накрывает-то меня не по-детски… типа я хочу условно голубей гонять, сигареты прятать, — смеется Антон, направив взгляд на руки перед собой, рисует пальцем кружки на тыльной стороне левой ладони. Постоянно меняет позу, будто… волнуется, — а мне надо работу делать, чтобы не сдохнуть с голоду и квартиру вовремя оплатить. Ненавижу, кстати, оттягивать с чем-то и брать деньги в долг. Арсений пару раз кивает — он слушает, слушает, слушает. Вспоминает, как Антон говорил, что чувствует себя потерявшимся птенцом. Если бы не было дождя, на линии горизонта сейчас мог быть золотой час — оранжево-желтый, тянущийся километрами, лучистый, гладящий. Но сегодня — в последний день апреля, такого другого апреля — дождливо. Арсению все равно хорошо. — А тебе ведь всего двадцать шесть, будет время еще вернуться куда-то туда, — решает поделиться с Антоном Арсений тем, что тот дал ему — осторожно ввернуть это в их разговор, как что-то завершающее; пока что. «Куда-то туда» — туда, где одно новое событие ощущалось целой жизнью. Арсений хочет это испытать тоже — еще раз. Еще одна рандомная мысль: даже если его больше никогда не поцелуют в четырнадцать, он не будет ни с кем встречаться в восемнадцать, не заработает за один день месячную зарплату в двадцать два — все правда триста раз может еще поменяться. Впереди — пару часов фильма, и Арсений надеется, что ему понравится, что Антону понравится тоже — и что отсюда будет хорошо видно и слышно. Он никогда до этого не был в автокинотеатрах. Антон улыбается, догоняя ускользающую во времени фразу: — Как и у тебя. И вдруг дотрагивается кончиком пальца до арсеньевского носа. Арсений застывает. И все вокруг словно застывает тоже. Не гремит вступительная заставка перед фильмом, кто-то не пытается вклиниться в пустое машиноместо с антоновской стороны. И даже дождь — даже он останавливается. Высунешь руку, дотронешься до капель — они будут ледышками размером с град. Антон отстраняется. Арсений услышал, как на секунду всколыхнулось у него дыхание, — единственный звук, на который он готов ориентироваться, когда потухнут все лампы-фонари. Они и выключаются: сначала с одной стороны — там находится въезд в сам кинотеатр, — затем с другой. Там Антон с Арсением купили попкорн, который уже съели, даже не дождавшись фильма. Он отстраняется, а Арсения снова — господи, что с ним такое, — тянет в его сторону, куда-то на заднее сиденье вдвоем, а лучше — не здесь… или здесь — но без людей. Настолько оно — желание — громкое, что Арсению хочется закрыть уши, зажмуриться, чтобы его не видеть, но не получается — начинается фильм, и Антон, кусая губы, улыбаясь, говорит: — Смотришь? Он о фильме. Конечно, о нем. — Да. И Арсений дергает подбородком, съезжает по креслу ниже, уставляется через лобовое стекло на экран. Дождь, ветер — не помеха, все равно все слышно и видно, и даже окно закрывать не хочется, хотя капли и долетают до рук, оседая на них мурашками, — и даже вроде бы… спокойно, нормально, с Антоном комфортно, очень комфортно, но Арсений… да, он принимает все близко к сердцу; и делает из одного прикосновения к носу целое событие — как раньше, как когда-то, когда любой новый опыт — это уже сюжет для бессознательного во снах. Арсений понимает, что смотрит на Антона, а не на экран, когда Антон переводит на него взгляд — сразу сносящий с ног все спокойствие, о котором Арсений только что думал. Блядь, блядь, блядь. Было бы лучше, если бы он продолжил смотреть, а не резко отвернулся, будто ему неловко, смущенно — или стыдно. Нет, Арсению не стыдно. Но щеки у него, кажется, розовее красно-ягодного заката после золотого часа.

***

В бардачке Антона лежат чехол с еще одной парой солнцезащитных очков, куча документов, шуршащих тонкими файлами, белый провод с прямоугольным блоком и… — Мыльные пузыри. — О-о-о! Плиз, — Антон ржет, на мгновение глянув на Арсения и снова возвращая внимание дороге, — не подумай ниче такого, это я купил в порыве проверить… — Он замолкает, вытягивает шею, выворачивая руль. Арсений, держа на губах отпечаток улыбки, разглядывает небольшой разноцветный бутылек. Как в детстве. — Короче, будут ли эти пузыри такими же, как раньше. — А чем пузыри могут отличаться? — Я ж говорю, — смеется Антон, — не спрашивай. Реально больше эмоциональный порыв. Я в киосках-то пицот лет что-то не покупал. Арсений тихо прыскает. Говорит, глядя на Антона и медленно откручивая пластиковую крышку: — Картинка, безусловно, удивительная. В офисе ты такой вечно… — Какой? — Не идет слово. Просто так странно, что я знаю, какой ты в работе… классный, сосредоточенный, а в реальности… ты покупаешь мыльные пузыри, чтобы сравнить их с прошлыми пузырями. Смех Антона проскальзывает через открытые окна вместе с пузырями в улицы ночного города — он еще не спит: горят вывески, сигналят тачки, рычат моторы мотоциклов, где-то играет и сразу потухает музыка, но чем ближе к дому Арсения — тем тише. Чем ближе, тем темнее: тут у обочин припаркованы машины, квадраты квартирных окон подсвечены желто-оранжевым цветом, людей практически нет — и чем дальше, тем тише, тише. Арсений приподнимается, ощущая, как натягивается ремень, пару раз трясет бутылек с пузырями и выдувает еще несколько — практически все лопаются, толком еще не познав мира. Ночь теплая — переходящая в майскую, — но прохлада ощущается. Треплет Арсению щеки и сушит ему губы. Антон покашливает, убавляет музыку. — Мыльные пузыри, жалко, не обладают магическим эффектом. Мне типа все еще не десять и я не жду, когда меня мама со двора позовет. Арсений пытается подобрать слова, но их снова нет. Они лопаются, вмазавшись в приподнятое стекло машинного окна, как пузыри. Пузыри как из прошлого, они не меняются, они такие же — и если получается надуть большой и если он улетит, не размазавшись в воздухе, значит, все делается правильно, значит, ты самый крутой, значит — в твоих руках буквально все. Арсений всегда так считал, даже если кому-то это казалось глупым. — Зато тебе двадцать шесть и ты сам решаешь, когда тебе идти домой. Антон пожимает плечами. На повороте руля — медленном, осторожном — Арсений закрывает пузыри, убирает их обратно в бардачок. Они заезжают во двор: Арсению скоро уходить — и это тоже он решает сам, даже если этого не хочет. Часы показывают половину двенадцатого. Арсений бы не спал всю ночь, но он об этом пожалеет — желания те же, как раньше, последствия — совершенно другие. В этом, может, вся разница между детством и «взрослостью». Слова выходят скомканными — благодарность за вечер, что-то вроде «хочу», заброшенного в будущее с надеждой повторить, еще одно «спасибо», — а улыбка — дрожащей. Арсений не знает, что его так трогает, дергает, но, когда Антон без слов вперивается в него прямым взглядом, который отзеркаливает улыбку на его лице, Арсения встряхивает дрожью внизу живота и в коленях. Он сводит их, выпрямляет спину, чтобы поджать живот, и пытается не дышать громко — и все как-то вообще… слишком странно-необъяснимо-удивительно. Сразу вспоминается и антоновский… буп в нос, и его взгляды на Арсения во время фильма, и то, как он потянулся, задев рукой Арсения и извинившись, через подлокотник к бардачку, чтобы найти там зарядку, и его «триста лет», то, как он… поддерживал, а не смеялся, спрашивал, а не смеялся, позвал его в кино — разом, как только Арсений сел к нему в машину утром. Все правда как в кино. Так вообще бывает? В системе арсеньевской жизни такого не бывает — и если и случается, то точно не с ним. И… как они оказались здесь? Арсений понимает: надо выйти из машины. Попрощаться еще раз и уйти. У него даже это получается — и может, он выскакивает как обезумевшая каракатица, может, слишком сильно хлопает дверью, может, это слишком явно, открыто, палевно — оборачиваться, чтобы посмотреть на Антона хотя бы разок; но у Арсения такой шквалистый страх внутри, что он либо сейчас допустит большую резкую ошибку, либо потом — уже вдали от этого момента, от последнего апрельского часа в этом году пожалеет, что ему лучше было просто уйти. Антон, видимо, так не считает, потому что, когда Арсений, уже шагнув в подъезд и слыша, как за ним пиликающе закрывается дверь, слышит шаги. Дело одной секунды. Арсений не успевает буквально моргнуть, как Антон, дернув его в сторону, вдруг обхватывает его со спины и — к-к-кажется — обнимает, уткнувшись подбородком в плечо. У Арсения почти падает из рук телефон, ключи, он застывает — еще пуще прежнего, глядя на подсвеченные подъездные лестницы, красный огонек над дверями лифта, и не знает, будет ли… действительно ли будет что-то после этого, что сейчас случается. Сейчас случается. Будет ли май, о котором Арсений писал Антону вчера. По уху, по шее прокатывается, шуршит, как бумага, как весенний ветер, его шепот. — Не смог уйти, извини. — Ничего, — выдавливает из себя Арсений и опускает взгляд вместе с руками — по швам. Ладони Антона лежат у него на животе: поверх черной толстовки. — Хорошо. — Хорошо? От его шепота по мыслям гуляет сквозняк. Арсений прикрывает глаза. Просит — кого только можно: пусть этот момент не заканчивается. Пусть никого здесь не будет. — Очень. — Ты так быстро ушел. — Мне, наоборот, показалось, что я уже вечность задницу у тебя в машине просиживаю. — Просиживай. — Антон дышит ему в ухо; его пальцы постукивают по животу. Арсений не слышит его сердцебиение, как бы ни прислушивался, но слышит — как Антон переступает с ноги на ногу, двигаясь ближе, вплотную, как тот сглатывает, так громко сглатывает, что Арсению хочется завыть. — Ладно? — Ладно, — Арсений тоже сглатывает слюну, приподнимает руку, думая, насколько это красиво и прилично — положить ее поверх антоновской ладони, — ладно. Те самые вопросы, о которых Арсений на время позабыл, снова начинают прогуливаться — как по переулку памяти, откуда Арсений пару часов назад ушел; отвлекся на Антона, на его слова, на его нахождение рядом. И — вот он здесь. Обнимает его. Успел добежать, пока дверь не закрылась. Он обнимает его. Ничего больше не делает. Арсения не обнимали, кажется, вечность. Он зажимает нижними зубами нижнюю губу и — на выдохе — опускает свободную от телефона и ключей руку Антону на полусогнутые пальцы. Нет, это точно происходит не с ним. Не так быстро, так не может быть. Но оно есть — и Антон держит его в объятиях, никуда не торопится, не просит большего, не делает большего — просто остается позади, а когда у Арсения снова начинают трястись коленки — он вряд ли замечает, просто совпало, это просто совпало, — медленно разворачивает его, хватает за плечи. Говорит, ведя ладонями ниже, потом снова возвращая их наверх: — Я завтра из дома. — Арсений почти не слышит — только смотрит на шевелящиеся губы. — Ничего? Ко мне просто холодильщиковый магистр придет, но я не знаю, когда. — Магистр, — повторяет Арсений, невольно рассмеявшись. Одна его рука утыкается Антону в грудь. — Ты очень смешной. — Стараюсь, — дергает бровью Антон. — Ничего же? Арсений качает головой и прикрывает глаза. — Нашел что спросить. — Реально. Извини еще раз. Не смог уйти. — Спасибо, — в который раз повторяет Арсений и приподнимает веки. Антон — в футболке, со светлыми короткими волосами, в черных джинсах, в белых кроссовках, с лицом, которое плавится, смягчается от улыбок, искренних… Арсению так они нравятся… он уже вообще ничего не понимает. Только добавляет: — Я тоже буду дома. — О, — кивает Антон пару раз. — Отлично. — Да. Разойтись — сложно. Дело даже не в антоновских руках. Арсений, который все еще под каким-то эмоциональным шоком, Арсений, тронувшийся сердцем, не хочет, чтобы они исчезали с его плеч. Ему хорошо, хорошо, хорошо — и если это то, чему он не давал случаться все последние месяцы, то уже так похер, честное слово, так похер, потому что Арсений устал. Ему хочется иначе. Хотя бы попробовать иначе.

***

Когда Арсений заходит в квартиру и смотрит на часы, маленькая стрелка висит ровно посередине, на двенадцати, в то время как большая ползет ниже, по кругу, а потом снова вверх. Апрель закончился. Май — теперь самый теплый, самый искренне-цветущий май.