Вчера, сегодня, завтра

It would be nice to come home

I guess

To a couch

And a stove

And a backyard

Театр. У Арсения, кажется, не остается слов совсем — они плавятся под майским солнцем, скачут по парковому пруду вместо камешков, прячутся в дуплах — вместо белок. Он медленно запихивает телефон в карман брюк, оборачивается на Антона — тот так и не сдвигается с места: все смотрит на него, не торопится… сделать шаг, встать с Арсением наравне. Можно было бы услышать птичью песню-трель, если бы не звук игры на гитаре; приглушенный, где-то в нескольких сотнях метров от них. Асфальт усыпан бледно-розовыми листочками, какой-то крупой, крошками. — Серьезно? — Да, — сразу отвечает Антон. — Почему ты так удивился? «Потому что… потому что потому — вот почему». Потому что Арсения никогда не приглашали в театр — и уж точно никогда не подводили к нему под предлогом прогулки в парке. Арсений не понимает, как реагировать: что говорить, как себя вести, стоит ли улыбаться или достаточно одного только взгляда — и так громкого, достаточно громкого, чтобы все стало ясно?.. И… это проблема. Взгляд не может быть громким, когда уже отворачиваешься, потому что не можешь, блядь, долго смотреть, потому что неловко, смущенно, снова — почти стыдно; от непривычки, от страха, что что-то в итоге может пойти не так — сегодня или вообще. Арсений мычит, сдерживает порыв потоптаться на месте и завопить, говорит — четко и спокойно: — Я давно не был в театре. — С кем-то или вообще? В горло почти встревает комок — мохнато-жесткий, как шерсть, твердый, как камень. Такой бросаешь на дно реки, и он сразу утонет — без кругов на воде. — С кем-то и вообще. — О. Я понял. Антон подходит ближе, задевает локтем руку Арсения, но не отодвигается. Около высоких коричневых дверей, ведущих в здание театра, стоит женщина с коляской и с кем-то разговаривает по телефону. Мусорное железное ведро забито до краев — окурок сигареты вот-вот, кажется, свалится на землю. Арсений складывает руки на груди, обхватив пальцами предплечья. От Антона приятно пахнет. Это чувствовалось еще там… в подъезде, пару дней назад, когда Антон… обнимал его; тогда Арсений не мог, физически, умственно, эмоционально — не мог анализировать ситуацию с объективной точки зрения, потому что у него заходилось в бешеном стуке сердце, долбил по легким, вискам, черепу адреналин и… было одно только желание, да. Чтобы это не заканчивалось. Пусть оно не заканчивается. Пожалуйста. И — вот сейчас. Антон снова рядом. Это не будний день, это не вечер после работы, и Арсений сегодня не сидит дома — один, один, как обычно бывает… в этот раз с ним Антон — Антон, у которого лицо отзеркаливает улыбкой лучи зенитного солнца, а в стеклах черных очков отражается сам Арсений — смотрящий на него во все глаза. — Я эгоист, если рад, что именно я тебя вытащил сюда? — Возможно, — с улыбкой кивает Арсений. Сильнее вдавливает пальцы в кожу рук. Асфальт под подошвой кроссовок кажется песком, сухим рассыпчатым песком. — Ну и хуй бы б с ним. Я реально все прошлые выходные думал, что очень хочу купить нам билеты в театр… особенно после того, как ты сказал, что тебе туда хочется. — Немного в… — Не-не, я помню, что ты говорил, что тебе хочется именно… играть, да. — У Арсения в сердце свистит. Будто там щели. Сквозняки. — Но с чего-то же надо начинать? Вопрос, брошенный в пустоту. От него становится еще волнительнее — так, что хочется зажмуриться, закрыть руками лицо, спрятаться куда-то, где Арсений будет только один, где ему привычнее, безопаснее, а еще — и это яркое, стучащее желание расходится с остальными как параллельные извивающиеся рельсы, — еще желание повернуться к Антону, сделать небольшой шаг и-и-и… встать как-то так, чтобы он был к Арсению вплотную, ближе и чтобы его можно было обнять — обхватить его руками самому. Арсению, кажется, нравится обниматься — по крайней мере, он был готов обнимать каждого, кто обнимал его раньше; сам он почему-то сторонится — первых шагов, порывов. Это не боязнь отвержения — это страх, что оно покажется чем-то из коробки «не вовремя», «не сейчас». С чего-то начинать — это прийти в театр как гость, как зритель. Это смотреть, как Антон показывает два электронных билета на входе, это шагать через холл — с гардеробом и буфетом, это держаться Антона, хотя Арсений был здесь, он знает, куда ведет какая дверь — в переднюю часть партера, заднюю и на балкон, — знает, как звучит здесь первый, второй и третий звонок. Он здесь был — давно, но был, и быть сейчас здесь с Антоном ощущается как… что-то, чего на самом деле у Арсения никогда не было. Что-то, что он давно хотел, но не знал — когда, с кем и для чего. Странное-странное чувство найденности, не-потерянности. Когда подобное проскальзывает в голову, Арсению хочется оформить это в слова — и чтобы эти слова хотя бы вскользь дотронулись до другого человека. Есть херова проблема: в мыслях вещи часто кажутся более сформулированными, более разумно-логичными, а когда хочешь произнести и произносишь их вслух — они звучат глупо, бредово, истрепанно. Слова как лоскутки разорванной салфетки. Их не склеишь — их уже все увидели. Поэтому чаще Арсений выбирает молчание — и говорит тогда, когда ему надо что-то сказать. Возможно, он бы хотел иначе, но не сейчас точно — тем более вроде бы это никому не мешает. Ни его друзьям, с которыми он изредка сейчас пересекается, ни Антону — который плюхается сейчас на красный диван и громко вздыхает, будто полчаса минимум шел в гору. Они идут на «Евгения Онегина» — и, возможно, в этом тоже есть что-то такое… особенное, что Арсению хотелось бы оформить в вербалику, но у него не выходит; он просто ощущает: ему нравится, ему все нравится, и ему так хорошо, как может быть хорошо с человеком, который тебе… импонирует, тебя притягивает, привлекает, о ком — боже, вот оно — думаешь перед сном и по пробуждении. От Антона у Арсения сводит живот. Пресловутые бабочки, у которых крылья на моторчике. До начала — чуть меньше получаса. Антон стукает краем телефонного дисплея по ногам, по коленкам, а Арсений смотрит на его согнутые, обхватившие телефон пальцы. Над ними играет музыка — тянущаяся, чем-то напоминающая «Времена года» Вивальди, но это не она, точно нет. — Я все думаю о твоих словах о птенце, — негромко говорит Арсений, сам от себя не ожидая. Взгляд следит за шевелящимися пальцами Антона. Смешок, дернувшиеся губы: — О мой бог. Арсений думал о другом — о том, как антоновская рука лежала у него на животе в тот вторник, и о том, как сам потом — и потом — перед сном в кровати клал ладонь себе на грудь, на живот и гладил кожу, представляя, что это делает не он; это приятно — но это не то. Арсений знает, как ощущаются собственные пальцы, руки на себе, он знает это наизусть, но он понятия не имеет, его буквально… трясет от мысли, что кто-то — кто-то — может трогать его. Необязательно… по-романтически. Просто… трогать. Он же хочет этого. Очень. Быть как все и не быть как никто. Что-то такое. — Ты часто себя так чувствуешь? — Если честно, я не особо помню, как я это сформулировал. Антон кладет телефон между ними. Перехватывает арсеньевский взгляд. — Там было что-то… про птенца, который не может вернуться домой. — А-а-а. Да. Помню. — Вот. Антон шмыгает, чешет костяшками щетинистую щеку. — Я иногда очень… типа чувствительный. Наверно. — Понимаю, — получается у Арсения сказать. — Почему ты не можешь, прости, если это личное… вернуться? Я имею в виду, ты сказал, что ты знаешь, как все делается, но вернуться не можешь… почему? Ты же можешь сам найти дорогу? — Что ты понимаешь под этим «вернуться»? — вдруг резво спрашивает Антон, вскинув голову и закинув локоть на спинку дивана. Арсений не отодвигается, но бросает взгляд на людей — те в поле зрения разбредаются. Размытые, незнакомые — о них забудешь уже через пару минут. — Как мне кажется, ты имеешь в виду, что… — Не-не, ты сам как понимаешь? Арсений смотрит Антону в глаза не отрываясь — не отводит взгляд в сторону, даже не шевелится толком. И что-то копошится в голове, пытается прямо в моменте, вот здесь и сейчас собрать во что-то связное то, что до этого двигалось размашисто-расплывчатыми мыслями. Не идеями — отдельными образами, как когда не до конца что-то понимаешь. — Наверное, мне показалось, что ты говоришь о месте, в котором тебе хорошо? Было оно только или есть — не знаю. Антон пару раз кивает. Он не подается вперед, но Арсению кажется, что его лицо приближается — возможно, он сам… двигается навстречу. Господи. — Да, похоже. Мы с тобой говорили как-то об этом, — коротко улыбается Антон. — Вот… я не могу вернуться туда, где мне все еще десять лет, знаешь. Блядь, так странно, — тише, голос становится тише, — что я щас могу оказаться где угодно, когда угодно, ну, если брать абстрактную ситуацию, я реально могу, но я не могу вернуться… где-то в прошлое, понимаешь? Хотя бы в детство. Я скорее окажусь на Марсе, чем снова буду ребенком. И мне… мне окей с тем, что я взрослею, реально окей, но иногда бывает грустно. Особенно когда на детей смотрю. У Арсения не спрашивали, когда он планирует «остепениться», как у некоторых его знакомых, не спрашивали, когда — будто это само собой разумеется — он хочет детей, но в голову все равно, как шприцом, вкачали идеи о семейной жизни, той самой «взрослости», которая все должна наступить, но никак не наступает, и из-за этого, когда Арсений смотрит на детей, он сразу примеряется — а что, если бы это были его дети? Хочется ли ему вообще этого? Он не знает. Думал, что узнает: еще когда ему было лет восемнадцать, — думал, что что-то само поменяется, придет, екнет, но ничего не случалось. Он просто… смотрел и думал. Смотрел. И думал. У Антона, кажется, иной взгляд — и размышляет он, когда видит детей, о другом. Что из этого хорошо, что плохо — Арсению не понятно. Может, у их с Антоном мыслей вообще нет никакой окраски. Может, они просто есть: разные, но как будто все равно схожие — в том, что и там, и там мелькают, бликуют идеи, которые им не сильно близки. Под потолком раздается первый звонок — похожий на школьный. — Я не знаю, уйдет ли у меня когда-нибудь это чувство. — Оно трансформируется, — тихо, почти шепотом говорит Арсений. По периферии взгляда почему-то только сейчас проезжается свет высоких лампочек — словно Арсений вертит головой туда-сюда, туда-сюда, а ведь он даже не двигается: все смотрит в радужку, закручивающуюся в зелено-серый водоворот. Прищур Антона считывается то ли как неверие, то ли как удивление. И его вопрос — с улыбкой, изламывающей губы, пристальным взглядом — не воспринимается полностью: — Во что-то похожее или сильно другое? Арсений слышит только голос, поэтому — выдохнув, отодвинувшись, проведя пальцами по лбу, сдвинув ноги — только пожимает плечами. Реакция на Антона однозначная — при этом трущая нервные узлы под сердцем. Это непривычно. Но… приятно. На третьем ряду, когда они спускаются по ступеням ближе к полуовальной сцене, уже сидят несколько людей. Арсению шумно, а еще немного не по себе, как бывает, когда попадаешь в место, где не был несколько лет, но до сих пор помнишь — насколько возможно, — каково это. Антон пропускает его вперед, а затем усаживается на крайнее место; они еще не раз подтягивают ближе колени или встают, чтобы пропустить людей. Антон шутит — Арсений смеется и один раз… или два… или три — проезжается носом по его плечу; его, блядь, тянет туда — к нему, и, чтобы признать это, ему не нужна сцена, люди вокруг, музыка в холле и вселенские знаки — сегодня в них верить не хочется. Или — снова резким контрастом — верится с новой силой. — Тебе все нравится? Шепот Антона мурашит ухо. Арсений обводит ободок черной пуговицы на воротнике поло — если бы он знал, куда они идут, он бы, конечно, вырядился иначе; перенервничал бы, подумал отказаться, но приоделся — может, Антону бы понравилось. Сам он выглядит так, точно пришел на корпорат всей его жизни — в черной рубашке, в черных брюках, в черных кроссовках, он этим вечером кажется самым красивым человеком — по крайней мере, у Арсения другой мысли и не мелькает. И, может быть… не должно. — Нравится. — А что нравится больше всего? «Что за вопрос вообще», — думает Арсений и тормозит. Они снова пропускают на третий ряд людей, и кто-то смеется чуть ли не Арсению в ухо, какой-то ребенок пытается забраться на сцену, но его удерживают, и Арсений вдруг чувствует себя точно так же — прямо сейчас, пока смотрит Антону в глаза; словно он был — или есть — близок к чему-то, что никогда не видел, не слышал, не замечал, но шагнуть дальше себе пока… не дает. Дело даже не в людях. Или в них тоже — в основном. Как вообще можно быть в чем-то уверенным? Кончик языка уже почти толкается в передние зубы. Произносит нерешительно-решительную букву «т» с последующим «ы», которое бы раздвинуло Арсению губы, оставило бы язык вот так — повиснувшим, почти коснувшимся нёба. Это… это — шаг во влюбленность, в чувства — вот так происходит — когда один решается на такое? Вопросы копятся в укромном уголке — Арсений дотуда все никак не доберется. — Можно я не буду пока отвечать? В тишину между ними встревает третий звонок. В зале начинает потухать свет — как окна в многоквартирном доме ночью. — Спрашиваешь. И Антон почему-то улыбается ему — это не улыбка, говорящая, что он что-то понимает; это что-то, что напоминает Арсению себя самого, — когда есть что сказать, но молчишь, удерживаешь, пока либо нормально не сформулируешь, либо не найдешь момент получше. Арсений повторяет себе: пусть, пусть этот момент, пожалуйста, наступит. Пусть Антон скажет все, что хочет сказать, и даже если Арсений не будет знать, как с этим справиться, это все еще будет лучше, чем ничего вообще.

***

Обниматься с Антоном в машине ничем не хуже, чем чувствовать, как он прижимается к Арсению сзади — с подбородком на плече, руками поперек живота и дыханием, теплым, влажным, размеренным, дыханием, которое сбивает арсеньевское, — от чувства непривычной близости. Ровно половина девятого. Минуты текучие, утекающие, вытесняющие друг друга. Арсений видит, как скатывается к горизонту дальше и дальше солнце, — точно оно, держащееся на тесемках дня, потихоньку тяжелеет, не может выносить самого себя. Музыка, если и играет, — ее не слышно; все плывет, когда закрываешь глаза и трешься щекой, прижимаясь ближе, об шершавую рубашку. Да: на задних сиденьях было бы удобнее. Обниматься, тереться лицом. Возможно, Арсений совсем не знает, как он жил без такого — без человеческой, обычной человеческой близости, где есть кого обнимать, где тебя обнимают — тянутся через подлокотник обеими руками, и не дают выйти, и жмут на кнопку вместо тебя, чтобы ремень безопасности в итоге стукнулся об стенку салона, — в той реальности, где близость — это не дар, а данность. Где не нужно никого умолять, чего Арсению уже давно не хочется, где оно происходит словно само по себе — со словами или без слов, с музыкой на фоне или без. Антону хочется сказать много — Арсению вообще всегда хочется много говорить, даже если он отрицает это, но часто случается так, что ему не хватает словарного запаса — или, нет, не хватает эмоциональной подготовки; чтобы начать разговор, чтобы его продолжить и завершить — а не слиться к концу, потому что все непривычное, смущающее, необычное. С Антоном Арсению все больше и больше обычно — может быть, даже слишком обычно. Будто они были знакомы — да, — всегда. И Арсений знает его не с двадцати пяти, а минимум с пятнадцати. Десять лет, которых у них не было, но которые Арсению бы очень хотелось забрать себе. Он делает то, что может: скрещивает руки у Антона за шеей, смотрит, как шевелятся пальцы, которым хочется — вот, опять, снова — коснуться антоновского затылка, а не друг друга, как в стекле с водительской стороны все ниже и ниже плывет солнце. Без пары недель лето — солнцу все меньше и меньше надо куда-то уходить. Спина вытянута, натянута — но футболка не приподнимается; по пояснице не полощет уличным воздухом. В машине приоткрыты окна, выключен свет, а ладони Антона почему-то уже ниже лопаток. Там мурашки — как от его шепота. Ему ничего не говоришь. И дело — опять, снова — не в словах. Может, Арсений бы даже нашел их — как минимум он мог бы рассказать, что он ожидал от их встречи сегодня и что, вау, получил, — но есть ли в этом сейчас смысл? Вот для таких вещей действительно, правда можно найти момент получше — любой другой, потому что ничего, Арсению верится, не закончится, когда он хлопнет дверью машины, когда зайдет в подъезд и вернется к себе. Антон все еще обнимает его, громко сглатывает и, кажется, видит в этом что-то, что большее, чем Арсений догадывался, — возможно, оно тоже как-то связано с чувствами. Романтическими. Его «а что нравится больше всего» и его — эгоистично-нормальная радость, что именно он вытащил его сюда. Или куда-то еще. Или еще куда-то. Не обниматься вечность — грустно, однако, видимо, даже у вечности есть пределы; и даже если бы Арсения больше никогда не обняли вот так, он бы нашел в этом что-то особенное. По крайней мере, у него будет больше времени на себя. На фильмы, которые он никогда в итоге не посмотрит и не снимет, книги, которые никогда не прочитает и не напишет, на себя: никогда — с кем-то. Себя одного. Блядь, Антону правда хочется сказать много — а еще сделать его «кем-то», если тот позволит. Обнимать и говорить. И — совсем чуточку, этим вечером — чуточку, — целовать. Не в губы. Арсению хватит даже одного пальца. Лишь бы ему это доверили. Он фыркает Антону в шею, смеется сам себе под нос, слюнявит Антону кожу над распахнутым воротником — верхняя пуговица не застегнута. Антон не отстраняется, но шепчет: — Что? По голосу сквозит улыбкой. Арсению ее не видно, но, если он закрывает глаза, он ее представляет. Растянутые губы, на которые падает солнечный свет, и щурящиеся глаза — не от лучей, от смеха. И слышится тихая музыка — тоже не Вивальди, не антоновский плейлист, не уличные музыканты-гитаристы. Что-то другое. Текучее, утекающее. — Подумал кое о чем. — А о чем? Тише, чем шепот. Арсений делает вдох — глубже предыдущего. Два больших пальца — все остальные сцеплены у Антона за затылком — почти касаются его. В окна верхних этажей ударяет желто-оранжевое солнце. — У меня нет ко всему инструкции, — говорит, говорит хотя бы что-то Арсений, думая, что если Антон его поймет — то это хороший знак, — но больше интуитивно мне кажется, — Арсений дотрагивается подушечками больших пальцев до кожи, теплой, порозовевшей, с тонким пушком, и Антон шевелит головой, выныривает, кажется, теперь тоже смотрит в окно с пассажирской стороны, — что мне хочется… все триста раз поменять, но чтобы я не был в этом один. — Ты запомнил, что я тебе сказал. Звучит не вопросительно, но Арсений все равно мычит: — Угу. Да. — Один ты не будешь. — Я был, — бормочет, почти не размыкая слипающиеся сухие губы, Арсений. — В смысле? Они отрываются друг от друга, но пальцы Арсения продолжают лежать у Антона на плечах — тот случай, когда, чтобы убрать их без особого чувства неловкости, нужно было делать это сразу, а Арсений не сделал — и вот они тут, мнут Антону плечи, двигаются сами по себе; им дали волю. Арсений же пялится Антону в глаза — в темноте салона они сереют, прячут зеленый по краям. — Много был один. — С улыбкой, пальцами на плечах. Антон, кажется, не против. — Вообще или… — Я обычно никак это не характеризую. Просто один. Я только рассказываю, если что… это я не для жалости говорю. Меня не надо жалеть. — Я не жалею, — поджимает губы Антон и чуть наклоняется. — Я просто помню, когда ты говорил, что не празднуешь днюху и что ты в основном один. Дома еще. Вот я тогда подумал, что, может, тебе… типа не с кем? Арсений кривит уголок губы, смотрит на Антона — но уже не в глаза, куда-то ему в плечо; туда, где пальцы, выгнувшись, поглаживают — назад-вперед, назад-вперед — рубашку, кожу под ней; это даже через одежду должно быть приятно. — Мне есть с кем, но-о… не всегда. То есть я просто не хочу. Там все уже парочками, знаешь, а я не вписываюсь. — Сам так решил? — Да, — серьезно кивает Арсений и вздрагивает, когда Антон, вскинув руку, до этого лежавшую перед ним на злосчастном подлокотнике, дотягивается до арсеньевского бока и сжимает его. Не сильно, не больно. Мягкие тиски пальцев. — Я же чувствую и вижу. Когда у кого-то из друзей появляются отношения, дружба все равно меняется. «По-прежнему» не будет, какие бы эти воздушные замки я себе… ни строил. На пару секунд Арсений позволяет себе замолчать — переработать то, что уже сказал, и следом продолжить: — Все мои друзья с кем-то сошлись. Один друг начал встречаться с моей подругой, и я себя таким… предателем чувствую, когда думаю о том, а что мне делать, если они расстанутся, как мне с ними дружить? Я не буду выбирать ничью сторону, поэтому я заранее… как бы сказать, отделяюсь, наверное. Я лучше буду один, чем прицепом рядом с ними. Это… не единственная причина. Одна из, почему я чаще решаю быть один. — Да, — только и говорит Антон, и Арсению хочется обнять его еще сильнее и крепче, чем до этого. Он понимает — видно по глазам, если Арсений достаточно хорошо улавливает смену настроения, антоновских чувств; плечи под пальцами все еще мягкие, но — теперь — прямые, больше не чуть-чуть сгорбленные; их хочется расслабить. Проходит где-то пару минут. Антон гладит Арсению бок, разглядывает что-то у него за спиной, в окне за самим Антоном солнце дотрагивается до макушек деревьев — держится с ними на одной линии, готовое упасть. Уличных звуков так и не слышно — все затихает; только где-то в отдалении раздаются чьи-то шаги в обуви на тяжелой подошве — она шаркает об асфальт. Признаться Антону в вещах, которые Арсений никогда не произносил вслух, в которых он никогда не осмеливался признаться друзьям, — это какой-то новый шаг, о котором было бы страшно даже помыслить; но Арсений уже это сделал. Он уже здесь. — Я, если честно, — слышится, — думал, что у такого, как ты, не может не быть отношений. Такого, как ты. Арсений уставляется на кроткую, задевшую губы будто случайно улыбку. Вторая рука Антона продолжает лежать на подлокотнике — он корябает кончиком ногтя на указательном пальце темную обивку. Ответить нечего: Арсений примерно понимает, что Антон имеет в виду, а говорить, просто чтобы что-то сказать или спросить, он не хочет. Возможно, Антон не закончил — у него задумчивый взгляд, уткнувшийся Арсению в грудь, чуть сведенные брови и словно неконтролируемые движения пальцев. Правой — на Арсении — и левой руки. Так и происходит. — Какое же мировое упущение, что ты один. Арсений улыбается Антону в ответ — так же бесконтрольно, как бесконтрольны движения пальцев, уже скользящих за воротник рубашки, поглаживающих затылок, пушок светлых волос. — Считаешь? — Вполне. — Содержательно, — еще шире улыбается Арсений и, рассмеявшись, когда Антон корчит лицо, дает подтянуть себя ближе — обнять, словно на улицах уже темно, словно уже никто не увидит, что они делают. И так… все равно. Вот сейчас — точно, точно, точно. Он бубнит ему в шею: — А ты? Антон не переспрашивает, не уточняет, просто отрезает: — Я тоже. — Один… да? — Учитывая, что я уже почти начал трогать тебя под футболкой, а ты, — Антон причмокивает губами на ухо; слышно, как скрипят у него во рту слюни, — гладишь мне шею и мне нравится, то я явно один. Окна открыты, но Арсению все равно не хватает воздуха — на следующем вдохе он спотыкается, отворачивается, чувствует: просто охереть, как его вставляет — Антоном, всем, что он делает, всем, что происходит в последние недели. Он шумно выдыхает, сталкивается с Антоном взглядами и думает, что все вокруг такое контрастное — то медленное, то быстрое, то не трогающее, то огревающее по башке, то тихое, то громкое, то бессловесное, то наполненное сотней слов, то где-то без любви — то с любовью. И это, может быть, и есть та самая жизнь, которую все ждут, но не дождутся, потому что она уже идет, даже когда кажется, что нет. У Арсения получилось сформулировать это давно, но сейчас — вот как будто бы — тот самый момент, когда стоит это вспомнить.

***

Когда живешь один, что бы ни происходило, всегда возвращаешься домой — к себе. Напоминает те идеи, о которых Арсений слышал не раз, — мол, куда бы ты ни отправился, ты всегда берешь с собой себя, и это… правдиво, прямо, точно. Где-то обескураживает, где-то, наоборот, вдохновляет? Да, наверное, да. Арсению не привыкать — он всегда с собой. Сейчас в его жизни появился Антон — вернее, он и так в ней был, однако его стало больше, и он мелькает в те временные отрезки суток, где раньше его не было, зашагивает в те комнатки — разума, сердца, памяти, — где были другие люди или где не было никого; Арсений стопорится, на несколько секунд задерживает дыхание, но пропускает его. Правда, в итоге вечером все равно остается один — и, может быть, в этом есть смысл; все должно быть постепенным: сближение с Антоном — тоже. Вот так хочется себе это объяснить. Арсений же даже не знает, не помнит, что это: быть в эмоциональной близости — на грани дружбы и чувств; платонических и романтически-намекающих. Симпатия — человеческая, обычная человеческая — соскребает скорлупку с сердца. Арсений наступает на нее, и ему вроде бы даже не больно — чуть-чуть островато, непривычно, но не больно. Охереть. Стоит шагнуть в кухню, Арсений напарывается глазами на оставленную на столе грязную тарелку — с засохшими разводами сметаны, прибивающимся к кромке, и крошками — от белого хлеба. Могло ведь быть такое, что Антон бы пришел к нему сегодня, — вот как бы он отреагировал? Наверное, никак; они обсуждали беспорядок как явление не один раз — Антон сказал, что, бывает, у него настолько нет сил, что он может копить посуду в раковине днями; что ему хочется вызвать клининг, но он стесняется; что вещи на сушилке и батареях могут висеть теми же сутками — пока ему не понадобится что-то конкретное. Арсений его… понимает — правда, по-человечески понимает. Чистое пространство — это супер-пупер класс, серьезно, но — Арсений через силу хватает тарелку и просто переносит ее в раковину, сразу уходя из кухни, потушив за собой свет, — бывает такое, что просто не получается. Уже столько лет все зависит только от него — и он пытается жить эту жизнь, как может, и даже если у него где-то на полках пыль или он помыл голову не спустя день, а спустя два, — планета не расколется на две части, магма не вытечет, не утопит их. Мысли, которые он заслужил на ночь глядя. Арсений умывается, быстро — максимум минуту — чистит зубы, сплевывает пасту и полощет рот. Перед поцелуями люди, наверное, должны чистить зубы. Или не должны. По-разному же бывает. Арсений этого не знает, но он бы — если у него все-таки когда-то будет поцелуй, хотя бы самый маленький — хотел, чтобы это было после чистки; это, наверное, приятнее. По Антону скучаешь. Арсений смотрится в зеркало, пробует улыбнуться — выходит неественно-выгнуто, фальшиво — и протирает белым полотенцем, висящим на краю ванны, лицо. Антон уехал — не сразу, Арсений видел, что он даже машину не завел, когда Арсений заходил в подъезд — все так и стоял, возле деревьев, возле расцветшей светлой сирени, с выключенными фарами, наверное — глядя ему вслед. Ему можно написать. Арсений думает об этом один раз — когда, постояв под водой буквально минуту или две, выползает и голожопо бежит в спальню, чтобы надеть трусы и сразу лечь; второй раз, уже укутавшись, замерзнув, как при минус десяти и повышенной влажности, — и третий: когда берет телефон и залезает в галерею. Там — фотографии из театра, один снимок подсвеченной сцены, а еще — нарисованный на асфальте кривоухий медведь, очерченный белым и розовым мелками. Антона сфотографировать хотелось тоже, но Арсений не решился — ни спросить, ни сфоткать исподтишка. Безумие какое-то — но Арсению даже нравится. Вообще, это странно: лежать сейчас, зная, что еще час назад он был с Антоном в машине, а буквально минут сорок назад — в последний раз (лишь бы только на сегодня, бесконечное сегодня) крепко прижимался к нему, чувствуя — пальцы на боку, под футболкой, близость его рта — приоткрытого, пышущего горячим воздухом, что-то пограничное — как когда знаешь, что что-то может произойти, но никто из вас не пересекает черту. Об этом особенно трепетно, волнительно думать, когда смотришь на статус сети Антона в Телеграме и видишь, что он то появляется, то пропадает — значит, уже дома; значит, если ему написать — возможно, сразу получишь ответ. Арсений прикусывает ноготь, долго-долго смотрит в экран и — не успевает он моргнуть — как сверху всплывает: Я уже соскучился, прикинь Арсений кивает телефону — и, наверное, сияет.

***

Им как будто и не нужен здесь свет: работают только настольные лампы — самая яркая у Артема. Самая тусклая — у Арсения: у него побаливают от самого яркого режима свечения глаза. Из их «шайки», как их назвал на летучке утром Стас, на внеплановом созвоне с хедами только Антон — сидит сейчас в наушниках и постоянно что-то печатает. Он никогда не перебивает говорящего и пишет все вопросы или комментарии в чат — пока ему не дадут слово. Арсений, наклонившись к клавиатуре, спрятавшись за монитором — от Артема, не от Антона, — смотрит вбок: на стоящий на краю белого стола термос, лежащие там телефон, большие черные наушники и длинную линейку. Возле монитора стоит пластиковая квадратная «коробка» с пустыми стикерами и бумажками — у Арсения такой нет: у него все валяется в единственном ящике стола. Стас сегодня на удаленке — созваниваться с ним с утра втроем из одного помещения все еще смешно и где-то нелепо. Арсению по факту уже все равно, но Антон с Артемом продолжают подстебывать его — Арсений в их разговоры не влезает. Он вообще не особо хочет влезать. Просто смотрит сейчас на Антона. Тот не выглядит скучающе, устало, грустно — он просто спокойно сидит за столом, чуть сгорбившись, и обеими руками что-то быстро-быстро печатает по тонкой белой клавиатуре. Браслет с черными бусинками стукается об стол. Губы Антона вытянуты, брови — сведены, и в этом есть что-то, что Арсения… да, привлекало — все эти месяцы, даже когда их общение сосредотачивалось на разговорах за самым угловым столом на кухне или парочкой фраз в машине. Арсений думает: «Он правда предлагал такое только мне». Эгоистично — это так же эгоистично, как антоновское «рад, что именно я тебя вытащил в театр». Кажется, так он тогда — неделю назад, бесконечную и одновременно пролетевшую — сказал. Корпоративный чат — не место для комплиментов, если это не комплименты о работе, так Арсений считает, однако, сжевав передними зубами рвущуюся улыбку, ищет среди десятка диалогов чат с Антоном и пишет ему, зная, прекрасно зная, что тот прямо сейчас увидит это сообщение на экране: «красиво хмуришься». На реакцию Арсений не смотрит — делает вид, что продолжает работать над макетом лендинга и бессмысленно едва слышно клацает мышкой, — только перезагружает страницу и чертыхается, когда вспоминает, что не успел сохранить введенные в одно из полей данные. Ну дурак — он везде дурак. Уперевшись локтем в стол и спрятав правую часть лица рукой, Арсений жует щеку, покусывает боковушку языка — ощущая, как грохочет сердце. Наверное, если с кем-то встречаешься, сходишься, такие вещи не чудные, не странные, где-то, возможно, даже привычные — но когда между вами происходит что-то, о чем не имеешь никакого понятия на личном опыте, абсолютно все действия и слова воспринимаются как что-то «слишком». Слишком открытое, слишком явное, слишком не скрывающееся. Арсений правда считает, что Антон красиво хмурится — и что он вообще красивый. Сбоку — снова короткое щелканье кнопок клавиатуры. Всплывшее на мониторе: «так и знал, что ты хуи пинаешь и на меня пялишься»

«вздор»

«я смотрю, ты мог даже не подключаться на созвон?»

«ага)))) без меня бы обошлись» «но зато нам не придется завтра всем на созвон идти, я все спросил уже что мы хотели»

«о! супер вообще»

«спасибо большое»

«поблагодаришь потом, красавчик» Арсений большими глазами уставляется вперед — на три слова под именем Антона в чате. В низу живота словно хрустит разламывающееся на две части полено — оно горит, но все никак не сгорает; и не должно, наверное. Там — хрустит и тянет: теплом, тем же трепетом, смущением. Потому что Антон — снова, вот, блядь, опять — с ним в открытую флиртует; Арсений, конечно, начал первый — возможно, даже раньше, чем успел догнать. У мая, как и у апреля, как у, видимо, каждого месяца, с которым каждый раз сталкиваешься, есть большие планы — на всех, на них, на Арсения. Думаешь, что то, что было в апреле, останется в апреле, а оно переваливается в май, в другой форме, изменившееся, растущее или уменьшающееся, и оно вот здесь прямо перед тобой — заметишь, только если искренне сильно захочешь; Арсений вроде бы замечает — и у него действительно после апреля наступает май, где есть место и себе, и Антону, и вещам, которых у него никогда до этого не было. Где никто заигрывающе не называл его «красавчиком» и не смотрел на него через комнату, полную людей, — кухню, холл, любое место в офисе. А теперь это есть — и вот теперь это правда не хочется просто так отпускать. Арсений бы мог: ему же так привычнее, безопаснее, легче — быть одному, только с собой, но вокруг — другие люди, и у других людей может быть что-то, что они хотят с Арсением разделить. — Шаст, — вдруг шепотом зовет Антона Артем, и Арсений пытается не задирать голову и не привлекать внимание — своим любопытством и желанием вслушаться в разговор, глядя то на Артема, то на Антона, — майк вырублен? Боковым зрением: Антон даже головой не шевелит — только тихо угукает. Артем говорит уже громче: — Макс и Серый там? — Угу. — Заебок, спасибо. — Артем встречается взглядами с Арсением и зачем-то объясняется: — Да я просто хотел понять, есть ли смысл щас к ним сходить. А то посовещаться надо. Арсений пару раз кивает. — Деловая колбаса какая, — вслух говорит Антон и, вытащив из ушей капельки черных наушников, встает с места. Потягивается, наклоняется — вниз, вправо, влево. Арсений бездумно крутит колесиком мышки, перебирая шрифты. Взгляд направлен сквозь монитор. — Так и скажи, что хочешь выцепить их, чтобы пивка бахнуть вечером. — С нами хочешь? — Не, — мотает головой Антон и проходит мимо арсеньевского стола к окну, — занят. Арсений нащупывает телефон, сильно наклоняется к нему, пряча лыбу. Чего он о себе не знал, так это того, что его будет так… сводить с ума, с сердца тот факт, что в этой комнате о реальных планах Антона знает два человека — Арсений весь вчерашний день взволнованно таскался по дому, понимая, что впервые за долгие-долгие года в понедельник останется ночевать не у себя в квартире — не на своей кровати. Антон предложил — Арсений как-то без особых раздумий согласился. А завтра они вместе поедут на работу. Выглядит как кусок жизни, сворованный у кого-то другого и случайно вставленный в сюжетную линию Арсения — Арсения, который ночует один, возвращается домой один, много-много один. — Пон. Ну ладно. Мы реально просто решили рандомно в понедельник собраться. — А еще тут выебываешься, что у тебя к ним вопросики. Работяга. — Ну что ж, весь мир театр, а я в нем — главный актер. Антон смеется, распахивая на полную окно, и высовывается наружу — руки у него сложены под животом: они упираются в подоконник. Арсений тоже любит так выглядывать на улицу — сегодня, правда, было не до этого. — Главный актер — Арсений. Арсений — держа телефон в руке, готовясь положить его на край стола, чтобы уже наконец добить макет и не отвлекаться, — застывает. Смотрит на Антона, задравшего голову к небу и пялящегося, наверное, на садящееся солнце. — Почему это? — спрашивает Артем. Арсений хмурится — и это же выражение замечает Антон, когда оборачивается на него; Арсений видит, как медленно скатывается с его губ улыбка. С улицы доносится протяжный сигнал клаксона — и буксование шин по асфальту. Антон отворачивается, говорит Артему: — Ну или я. А тебя за три версты видно, когда ты собираешься бухать. — Это оскорбление моей личности. — Там созвон закончился. Ты идешь? — Ага. Скоро приду. Когда за Артемом захлопывается дверь, Арсений еще несколько секунд смотрит Антону в живот — не может поднять взгляд в глаза. На самом деле никто ничего «такого» не сказал, однако чувства — такие привередливые и капризные — улавливают что-то неправильное; нашептывают Арсению, что — нет, Антон не мог такое сказать вслух, так нельзя. — Это было неуместно? Он спрашивает это уже извиняющимся голосом — не собирает буквы в прямое «прости», но в голос впитывается заочная вина; хотя Арсений даже не сказал ничего. Он мотает головой, переворачивает телефон экраном вниз, отъезжает от стола на стуле и вытягивает ноги. До конца рабочего дня — буквально полчаса. — Нормально. — Нет же. — Нет же, — эхом говорит Арсений и звучит тише, чем хотел, — я не знаю, почему меня так это дернуло. — Может, потому что это… что-то личное твое? А я это так ввернул приколом. Последнее слово Антон произносит скривив губы — как если бы почувствовал неприятный запах или поговорил с кем-то саркастичным, грубым, агрессивным. Он говорил, что такие люди его отталкивают. С такими людьми его обычно не сводит жизнь — разве что только вынужденно. Люди, которые остаются в жизни, — это зеркала, отражения. Или как-то так. И зачем Арсений вообще об этом думает. Он закрывает глаза. Слышит шаги. Думает: Антон сейчас, наверное, сядет рядом. Или что-то еще скажет. Или Арсений сам — как обычно — откроет рот раньше, чем успеет сообразить, что хочет сказать. Но Антон вдруг кладет руки на его волосы — и медленно, медленно начинает гладить. Арсений не хочет даже двигаться — будто это Антона спугнет. — Это было опрометчиво с моей стороны. — Боже, — тихо фыркает Арсений, немного отклоняя голову, чтобы Антон потрогал, погладил ему виски. Его пальцы тянуще-медленно, всей пятерней зарываются в волосы на макушке, а затем касаются самыми кончиками висков — средний палец, наверное, дотягивается до уха. Щекотно. — Откуда такие слова. Антон тоже смеется — Арсений расслабляется еще сильнее. Облокачивается спиной на спинку стула, закидывает голову. Губы еле шевелятся. — Нет, ну правда. Пальцы Антона скользят по лбу, рисуют тонкие маленькие кружки. — Если тебе будет нужно, ты расскажешь о чем-то сам. Я не буду о таком больше шутить. — Это было даже не грубо, ты… похвалил меня. — Естественно, я же с тебя тащусь. — Они недолго молчат. Арсений жмурится, Антон гладит его голову. Где-то мягко тянет пряди, поправляет спадающую на лоб челку, вычерчивает призрачные фигуры на затылке. — Веришь? Он спрашивает это так, словно ему просто нужен ответ — любой, главное, чтобы не тишина. Арсений едва дергает подбородком. Шепчет: — Да. Очень. Остановить бы это мгновение — оно прекрасно, оно совершенно, и Арсению хочется, так хочется, чтобы Артем сегодня больше не возвращался сюда, чтобы вечер не переходил в ночь, чтобы май — и пусть это противоречит всем законам времени — всегда был маем. Чтобы пахло сиренью, не пекло жарой солнце, иногда шел дождь, а Антон — шел рядом. Не сидел в машине, пока Арсений хочет перейти дорогу, а шел сбоку. Вот чего хочется. И — совсем чуть-чуть — чтобы он продолжил гладить Арсению волосы. Арсений так и говорит. А Антон смеется и отвечает: — Хоть всю ночь.

***

Белые прозрачные занавески приподнимаются и опускаются. Стелятся теплым ночным ветром по полу. Окна приоткрыты. Если повернуть голову в их сторону, можно вдохнуть запах — вечернего мая, приближающейся грозы, цветущих деревьев. Если не поворачивать, а продолжать глазеть на Антона, можно сказать: — Я никогда ни с кем не целовался. Нет «воу», «ого», «как так» — Антон просто глядит на него; затяжно так, безотрывно — у него ни разу не опускаются веки. «Ты не моргнешь вообще?» — хочет Арсений сказать. И слышит: — Я почему-то догадывался. В темноте, в тишине, за закрытой дверью антоновской спальни — она примерно такого же размера, как и арсеньевская, у него дома, — сейчас эти слова кажутся… неуместными. Арсений мог не признаваться в этом — продолжать гладить Антону плечи, руки, давать касаться себя — кожи, головы, поверх одежды. Антон мог ничего не отвечать — но вот они здесь; и с этими сказанными вслух вещами что-то уже нужно, наверное, делать. Арсений пододвигается ближе — Антон склоняется ближе тоже. Нельзя было не сказать; это как пойти на обгон — предупредить о том, что тебя тревожит, чтобы потом не услышать что-то, что может расстроить. И — нет, от Антона не ждешь, Арсений вообще от Антона не ждет смеха, не ждет, что тот вообще скажет что-то плохое о том, как Арсений целуется — и целуется ли он вообще; однако эти слова рвутся из него, как через сеточку, как через тонкую бумагу, протыкают тишину иголкой — слов, взглядов, касаний. На кровати Антона сидеть тепло. Здесь одна подушка, утыкающаяся углом в стену, и мягкий плед — он мнется под их ногами, когда Арсений подползет на коленях ближе, чтобы рукам было удобнее держаться за антоновские плечи. Антон снова гладит его бок — гладит, так неторопливо-крепко, до мурашек, до желания звучно выдохнуть. Арсений лишь в последний момент успевает закрыть рот. Он улыбается. Антон улыбается ему тоже. Пальцы его правой руки дотрагиваются до щеки — лицо горит, губы горят, внутри горит тоже. Указательный, пока остальные словно невесомо повисают над кожей, скользит от скулы к виску, от виска — ко лбу, и, возможно, Антон ощущает этот жар. — Мне очень приятно, — шепчет Арсений, не представляя, что может быть приятнее этого; касаний к лицу, к голове, к шее. Мягкого скольжения пальца по переносице, сверху вниз — до кончика. Антон кивает — то глядя ему в глаза, то следя за движением руки. Левая все еще на его боку: жмякает, щупает, иногда заскальзывает за спину, каждый раз возвращается точно все более нехотя; Арсений хочет попросить Антона трогать его так, как он хочет, он доверяет, ему очень хочется — как и получить подобное разрешение в ответ. — Меня никогда так не трогали, — продолжает Арсений, не сдерживаясь, зная, как слащаво звучит, но ему наплевать, похер, вообще буквой «ю». Он хочет Антону сказать хотя бы что-то — не молчать в этот раз. — Вообще? — Угу. — Ты это говоришь, — сглатывает Антон, и его ладонь целиком ложится Арсению на щеку, — а у меня аж пальцы на ногах… поджимаются. — Почему так? — Нравится мне все это очень, — прикусывает губу Антон и смотрит на приоткрытые губы Арсения: он специально их не закрывает. Еще даже облизать хочет — останавливает себя; это будет провокация, еще более открытая, чем сейчас. — Трогаю тебя и не верю, что делаю это. У слов, вообще, бывает, заканчивается лимит — и Арсений сейчас не находит в голове, на языке ни одного: пристально смотрит Антону в глаза и не моргает теперь сам. Это ни на что не похоже и в то же время похоже на все и сразу — на сон, на жизнь, на любовь, на прошлое, на будущее, на разбитое сердце. На все сразу и ни на что одновременно. — Давно хотел, — коротко объясняется Антон, словно отвечая на не озвученный Арсением вопрос. — Я не замечал. Антон тихо усмехается. Его кончик носа почти дотрагивается до арсеньевского. Рука на щеке, рука на боку, руки на плечах. Согнутые колени, свисающие с кровати пятки — у Антона свисают, у Арсения согнуты. Они так близко, дыхание — как там романтично говорят — поделено на двоих или что-то типа того. — Я умело скрывал это. — И где ты сейчас? — со следом улыбки в уголке рта спрашивает Арсений. — И где я сейчас… Вот здесь — здесь мог быть поцелуй. Арсений знает: все идеально для него сходится, но никто из них все еще не наклонился, приблизился достаточно, чтобы губы оказались вплотную друг к другу. Арсений совсем не знает, как себя вести, как поворачивать голову, не будет ли мешать нос, где будут руки и насколько хватит дыхания — глубокий будет поцелуй или нет, но… он точно будет — Арсений бы услышал его шаги. В глазах Антона — разводы нежности. Теплые, как на воде под солнцем, круги. Арсений хочет ему сказать: «Я хочу узнавать о тебе больше… я хочу знать, как ты закончил школу, как ты учился, какой был твой любимый предмет. Я хочу узнать, какую музыку ты чаще слушаешь, когда один и когда с кем-то. Я хочу услышать твой голос утром, а еще — прямо перед сном. Мне хочется узнать, какой была твоя первая работа и твой первый поцелуй. Сколько тебе было, когда ты впервые, может, перестал с кем-то общаться; когда захотел жить отдельно; когда почувствовал, что тебе могут нравиться мальчики. Я хочу увидеть твои детские фотографии, хочу потрогать твое лицо, когда ты только побрился, хочу поцеловать тебя, хочу узнать, что ты не любишь и кого любишь; я хочу узнать, какой ты, когда влюблен, хочу дружить с тобой, хочу проговорить с тобой всю ночь, хочу показать тебе свои детские фотографии, хочу дать тебе трогать свое лицо, рассказать, что я люблю и кого — нет. Хочу, чтобы ты был первым, кто поцелует меня, хочу сказать тебе это вслух». Арсений хочет Антону сказать, что он бы не умер без любви, но если она сейчас начнется, он не будет делать шаг назад — может, все сработает? С чего-то надо начинать. Тебе всего двадцать шесть. Еще триста раз все поменяется. И недавнее: один ты не будешь. Арсений не будет — он и не был, если уж так подумать. Даже если говорил, что да. Всегда был кое-кто, кто всегда рядом. А теперь, возможно, будет кое-кто еще. По полу скользят занавески, небо сотрясает гром, облака-тучи не плывут — тяжело висят над городом, будто вот-вот сорвутся. Плед под коленями мягкий, матрас — мягкий, плечи под пальцами — мягкие, ближе, чем раньше; одна только тонкая футболка между подушечками и кожей. Арсений дает Антону дышать себе в губы, задерживает дыхание сам, думает — он не сможет рвануть, у него не получится быть первым, он и не хочет; пусть это будет Антон. Он просит: — Поцелуй меня, пожалуйста. Это не мольба — но звучит как она; особенно когда прямо в губы, особенно — когда голос снижается до шепота, изломистого, хрупкого, просящего. Как это происходит, как соединяются губы? Как это ощущается, удобно ли, жарко ли, тесно ли? Мешает ли нос, где должны быть руки, как шевелить ртом так, чтобы другому поцелуй казался приятнее — так, чтобы потом он смог подумать, что это — лучший поцелуй в его жизни? У Арсения высокие запросы — он их даже не скрывает; если Антон станет тем, кто первым поцелует его в губы вот так, по-романтически, — то Арсений хочет стать тем, с кем поцелуй Антона будет самым лучшим. Антон мягко отстраняет руки — правда, сразу кладет их — обе — Арсению на бока. Не сжимает, не прижимает. Ничего. Он просто держит их там. Теплые, большие, они Арсения согревают — он вновь приоткрывает губы и… вот, сейчас можно — облизывает их. Влажные приоткрытые губы. Антон сглатывает. Громко, с придыханием. Смотрит на его губы. Гладит их взглядом. Дернуть подбородком навстречу, прикрыть глаза — с мыслью: еще успею увидеть его, — и вольно-невольно сжать плечо. Эхом — каскад вопросов: как это ощущается, как двигаться, что делать, как мне тебе понравиться еще сильнее, — и Антон, может быть, знает о них; потому что, когда он прижимается распахнутым ртом, тепло-сухими губами к арсеньевской щеке, прямо возле краешка рта, все вопросы смывает — похер, куда. Ресницы трепещут, веки дрожат. Арсений чувствует это — а еще чувствует антоновский запах, его руки на спине и на боку, невесомое, крепчающее касание к щеке. Челюсть сдвигается вперед, рот приоткрывается шире. Кончиком языка — в щеку, то в правую, то в левую. Беспокойно сидеть на месте — беспокойно сделать шаг от себя. Антон не двигается. Его волосы слабо щекочут Арсению кожу возле прикрытых глаз. Над Арсением словно звенит набатом колокол: «Он сейчас поцелует меня, поцелует меня», — и Арсений жмурится, подается еще ближе, думает, что можно было бы повернуть голову, буквально нащупать губами губы Антона, но — громкий выдох, шелестящие края занавесок, гудение крови в висках — он делает все сам: оставляет слюнявый след на щеке и прикасается к арсеньевскому рту своим — сейчас целует его. Арсению ничего не нужно делать — он даже не задумывается над тем, что происходит: просто еще сильнее стискивает Антону плечи, еще сильнее вжимается в его губы, то приоткрывая, то прикрывая их, чувствует, какие они влажные, мягкие, как их приятно ощущать, и ничего не мешает, и всему находится место — только глаза распахивать все еще не хочется; смотреть только через щелочку, видя линию антоновского носа, его верхнюю губу, и чувствовать, как иногда трутся друг об друга их щеки. Антон словно… дает ему время — привыкнуть, прочувствовать; либо дает время им двоим — сам он замирает, Арсений даже не слышит его дыхания. Следом — долетает, как невидимыми лоскутками, один вдох, второй выдох, следующий вдох. Кожа вокруг губ влажная. Губы тоже влажные — будто Антон возюкает по ним слюнявым мокрым языком, но этого нет; есть только его губы, губы, губы. Между лопаток — прохладная испарина. Арсений выпрямляет плечи, потом сгорбливает, потом — опирается на Антона, слыша, как шерстит плед, вздрагивая, когда рука Антона, до этого лежавшая на боку, ложится Арсению на ляжку — просто поверх, никуда больше не двигаясь. Это спокойно, это размеренно — ни капельки не странно, не страшно. Антон отрывается — всего на секундочку — и жмется вновь: не глубже, примерно так же, и Арсений надеется, что он не захочет сейчас целовать его с языком — это было бы слишком; не в смысле, что плохо, а в смысле, что Арсений не уверен, что у него выдержит сердце — сейчас оно грохочет: в ушах, в висках, в голове, в клетке ребер; все еще в клетке. Места мало. И — это больше, чем один маленький поцелуй, которого Арсению хотелось. Все и сразу, одно громадное событие, а в масштабе всей жизни — только пару минут, о которых будешь помнить долго; память все переработает, с каждым разом воспоминание о первом — одном маленьком — поцелуе будет становиться все менее и менее похожим на то, каким оно было, но — пока оно есть сейчас, Арсению хорошо. Он выдыхает Антону в рот — тот улыбается, его губы под губами Арсения растягиваются, и вроде уже некуда, негде, правда — нет места, где ощущать это кристаллическое, концентрированное «хо-ро-шо», но Арсений ощущает, потому что: Антон улыбается, когда они целуются. Потому что: они целуются, а Антон улыбается. От перемены мест слагаемых сумма не меняется — а чувства очень. Арсений водит — вправо-влево, влево-вправо — приоткрытым ртом Антону по губам. Знает, что у него красные щеки, знает, что Антон уже обеими руками щупает ему ноги и что, наверное, затекли они в полусогнутом положении не только у него — но остановиться не получается. Пальцы — на его шее, указательный упирается прямо в бьющийся пульс; ощущение, что, где бы Арсений Антона ни коснулся, он везде почувствует — как бьет давление. Как вообще… не целовать его — как не гладить Антону шею, не чмокать его щеку, не касаться кончиком языка уголка губ, а потом снова прижиматься к нему ртом? Как быть без этого — и как с этим быть? Арсению вдруг так… много, ему так жарко, так «слишком», так резко, так хорошо — что он, отстранившись, слыша тот-самый-чмокающий-звук, когда вы перестаете целоваться, который он всегда слышал везде, но не вблизи… что он, отстранившись, приоткрывает глаза, смотрит на Антона, промаргивающегося, розового, нагретого, почти мурчащего, и скатывается подбородком по его плечу, носом — в шею, за ухо. Ему хочется много сказать — в том числе спасибо, но Арсений не думает, что сейчас время; можно потом, можно попозже. Сейчас он хочет просто тихо его обнимать, а еще — сменить позу, потому что ногам больно; Антон кряхтит и просит его сейчас о том же. Это забавно, это смешно — поэтому Арсений смеется, коротко кивает и дает им улечься. Сцепиться руками — пальцы Антона нащупывает Арсений, а переплетает их сам Антон. Сердце все еще грохочет — ему все еще тесно. И пусть. Арсению нужно осознать: у него только что был первый в жизни поцелуй. Не в пятнадцать, не в двадцать, в двадцать шесть. И, блядь, пусть. У «первых разов» не может быть срока годности. Вот что Арсений не понимает — чувствует сейчас.

***

За августом идет осень, но Антону сейчас кажется — пока он смотрит, как Арсений шагает вдоль морской линии, держа себя за локти, и глядя куда-то вперед, — что лето никогда не закончится. Воздух соленый, влажный, чистый — им не надышишься; по крайней мере, после нескольких месяцев затхлого, городского воздушного шума это — та самая благодать. Антон успевает Арсения сфотографировать, поймать застывшим кадром фигуру, утопающую в песке, пенисто-белых волнах, удаляющуюся от него, подставляющую солнцу спину, — и убирает телефон в ту секунду, когда Арсений оборачивается. Останавливается, чтобы подождать. Тогда Антон подумал: если Арсений обернется — он за ним пойдет. Арсений не оборачивался дольше, чем было нужно, Антон уже даже психанул, сказал вслух «блядь», решив, что это была херовая идея — ставить такое условие перед собой; но голова Арсения дернулась — он посмотрел на Антона, ровно когда начал тянуть на себя подъездную дверь. Адреналин — будь он неладен — треснул по вискам болью: заставил Антона выскочить, сумасшедше быстро щелкнуть на кнопку на ключах и рвануть за ним — успеть, пока дверь не закрылась. Она медленная, старая, пиликающая. Захлопнулась ровно за антоновской спиной, когда он нагнал Арсения в подъезде. Это всегда о стечении событий. Если бы Антон не пошел, они могли бы сейчас не быть вместе. Если бы Арсений не спросил — с любопытством на границе неловкости, — почему Антон — перефразировать — трется только с ним и предлагает всякое только ему, они могли бы сейчас не быть вместе. Если бы не это, было бы то. Если бы это, того бы не было. Это такая… жизненная мутотень; кто-то обожает в нее скатываться, кто-то — обрубает ее одним «если бы да кабы». Антону нравится представлять, но реальность сейчас интересует его больше — реальность, где у них с Арсением есть то, что есть. Они пока не съехались — и Антон, он зуб дает, не ждал и не ждет, что все будет быстро. Арсений, можно сказать, охраняет то пространство, в котором он много лет был один; Антон его искренне понимает — он бы свыкся с совместной жизнью, наверное, быстрее, он и хочет уже… пускай быстрее, чем типа можно, однако есть Арсений — и его неторопливое, осторожное притирание; его шаги навстречу; его «я все чаще хочу оставаться у тебя с ночевкой» и отсутствие улыбки на губах — просто спокойное наблюдение, просто спокойный он; его честность — в том, как он признается, что ему пугливо идти дальше, чем они сейчас, но он хочет; его физическая открытость, его тело, изгибы, обнаженность; его тяга говорить по ночам — чаще, чем утром, утром Арсений любит молчать — Антон его тоже понимает; его безусловное нахождение рядом и не-пропадание, о котором он когда-то «предупреждал». Мол, я не знаю много о себе в близости с кем-то. Мол, но я хочу узнать. Антон не думает, что с Арсением тяжело, — если так размышлять, ни с кем легко не бывает. С самим Антоном тоже — он тот еще пройдоха, по факту, ебет мозг всем направо и налево, хотя старается — старается с этим не перебарщивать. Арсений говорил, что ему нравится, когда Антон говорит не только о хорошем, и это, блядь, самая романтичная вещь на свете. Он знает об антоновском кредите на машину, знает о его привычке минимум минут десять пялить в пустоту перед сном, чтобы перезагрузить мозг, знает, что с ним бывает, если он нормально не высыпается, знает — и сам становится причиной недосыпа; Антон не против. Ему вообще заебись. Рано, может, говорить, но ему впервые хочется назвать отношения лучшими на свете — хер поймешь, что будет дальше, а дальше будет еще много всего, но пока… пока ему слишком хорошо — как Арсений любит говорить, хорошо, как в кино. В реальности тоже так бывает. Антону охуенно. Так же охуенно, как слышать: — Так и скажи, что у тебя морское рандеву, где я мог не присутствовать. — Рандеву с кем? — кричит Арсению Антон и, ускорившись, нагоняет его. Пальцы ног греются об песок, тонут в нем — тяжелом и зыбком. Арсений скрещивает руки на груди, склоняет голову к голому плечу. — С самим собой. — О нет, Арс, — стонет Антон и на мгновение касается его локтя, — мне уже достаточно одиночества на сегодня. — Ты сам просил, — щурится Арсений. Волосы у него завиваются. Еще не до конца высохшие после купания, они похожи на темные волнушки — химзавивка Арсению не нужна; от морского воздуха волосы кудрявятся. Антон любит их — гладить, трогать, видеть. На соседней подушке, на соседнем сидении (в машине, в самолете, где угодно), даже у себя на ванне, когда Арсений выходит из душа, — это пиздец, каким романтично-плавящимся Антона сделала влюбленность в него. — Я не просил, я просто сказал, что, — Антон шумно выдыхает, напяливает футболку, которая до этого висела у него на плече, — если тебе нужно, ты не должен со мной везде шататься. Можешь и один походить. — Мне сложно и непривычно вместе где-то быть, ты знаешь. — Я понимаю. — Антон целует его в нос. Здесь им можно — это не другой край света, не место за линией экватора, не так уж далеко от России, но здесь им точно можно. Поэтому Антон целует его еще раз — смелее: в другую щеку и уголок рта. Арсений делает шаг ближе, хватается пальцами за его предплечье. Просто держит, и этого достаточно. — Поэтому и говорю тебе, что… мне норм, если ты хочешь один побыть. — Спасибо. Он молчит секунду-другую. Антон глядит в его глаза, как на небо — безоблачное летнее небо; у Арсения радужка все-таки более переливчатая, закрученная спектром светло-синих цветов; когда у него расширены зрачки, она кажется темнее. Как самая дальняя полоса морского горизонта — еще и ночью. Антон кайфует с этого каждый раз, когда они занимаются сексом. Особенно при свете. — Правда, спасибо, — тянет Арсений в улыбке губы, — хочу привыкать к тебе всю жизнь. — Это ты мне так в любви признаешься? Арсений машет на него рукой — самое яркое, громко выраженное «да». Отворачивается, глядит куда-то вдаль — в сторону бесконечно извивающейся зелено-песочными тропами набережной. С загорелыми плечами, утыканными точками-родинками, с отросшими почти до плеч волосами, с расслабленным лицом — челюсть чуть выдвинута вперед, губы как бы выпячены, — с готовностью схватить Антона за руку — уже за пальцы… он такой красивый, бесконечно красивый, безусловно красивый — где бы он ни был, когда бы, с кем бы. Или без кого. — Арс! Арсений оборачивается — от непривычки щурится, накрывает лоб козырьком. Оставил кепку в отеле. Ресницы длинные-длинные — даже их хочется поцеловать. Антон еще наверстает: у них впереди остаток августа, осень и долгая, долгая зима; за ней — еще один поворот календаря. Весной все начинается заново. — А? — Щас кое-что сделаю. — Сделай. — Тебе даже не интересно? Арсений фыркающе усмехается, смотрит, задрав подбородок, на Антона. Молчит. Конечно, он молчит. Под глазами у него тонкая кожа: если недосыпает, сразу видно. Сейчас кожа светлая, здоровая — ему всего достаточно. Антон вбрасывает: — Поцелую тебя взасос при всех? — Серьезно… — Да или нет? Арсений не мнется, вроде бы никак не смущается — только коротко оглядывается, ступая ближе, и — уже на автомате, как надо, правильно — кладет руки Антону на плечи. — Это какой-то прикол? — спрашивает он. Почти в самые губы. Антон качает головой, выдыхает. Спину печет, затылок мокрый, потный, и Арсений наверняка чувствует это, когда его пальцы скользят выше — по ключицам к шее и дальше. Это в какой-то степени и есть что-то, чего Антону не хватало, — возможности быть в том месте, где можно делать вот так — целоваться на берегу не заброшенного пляжа, где люди, голоса, кафе, забитые шезлонги, музыка; можно надеяться, что вы никогда не расстанетесь; знать, что то, что было раньше, не покроет того, что есть сейчас — и это охуенно. Осень темнее, она холодная, а зима — часто — еще более жестокая, но Антону об этом думать сейчас не хочется. Он… слишком много оглядывался туда, где ему пространства, места уже не было; где его, наверное, даже не ждали. А здесь есть он — тот, кого Антон ждал, за кем Антон типа бегал и в кого Антон пиздец как влюблен. Если это взаимно — а оно, блядь, взаимно, — то это уже самое большое событие, о котором уж точно не захочется забывать. Арсений кусается: сначала нижнюю губу, потом — верхнюю. Он требовательный, он залипательный, он рвущийся туда же, куда рвется Антон, даже если боится; и годы идут за годами, а это, возможно, в нем не изменится. Или изменится все. Вечные гребаные контрасты. Арсений даже целует его так же: то быстро, то медленно, то надавливает на рот языком, скользя им по зубам, то просто посасывает губы — по подбородку стекают слюни. Хочется вдохнуть, но Антон не отстраняется до последнего: держится за арсеньевские щеки, почти вгрызается в Арсения, хочет его всего — каждый раз, когда они целуются, когда стоят рядом; и уже похер, где они стоят. Сейчас он прямо уверен… он Арсению нравится — тот от него тащится так же, как тащится от него Антон. Это может быть чем угодно — любовью с первого взгляда или любовью, которая приходит спустя время, но оно уже есть, и Антону этого достаточно; раньше такого не было, раньше вообще многого не было — и хуй с ним. Просто. Хуй с ним. Есть вот это текучее «сейчас» — оно было, и когда Антону было шестнадцать, и когда ему было двадцать, оно будет, когда ему исполнится тридцать, сорок и дальше-дальше по списку. Раньше бы Антон подумал, что их поцелуй на пляже — это ебучая кульминация жизни, красивая сцена из фильма, но нет: оно пойдет все дальше — они еще вернутся в отель, завтра еще раз сходят на пляж, в конце недели вернутся обратно и начнут работать, наступит осень, зима, весна и снова — лето, август. Нихера не остановится. Может, в этом и есть весь сок. — У меня болят плечи, — бубнит ему в губы Арсений. — Пошли обратно. — Хорошо. Антон берет его за руку. — Потом намажешь мне спину пантенолом? — Намажу, — кивает Антон. — А ты меня за это поцелуешь? — Я тебе еще и спинку поглажу. — Я умру самым счастливым.