Когда останавливается вечность

      Теплота ласково трогает бронзу кожи, стоит лишь плавно опуститься на землю — спрыгнуть на неё с далёких небес, принося с собой недостающую прохладу. Изящный взмах кистью руки — и полупрозрачная дорожка, сотканная из серебряного света, начинает блёкнуть. Пропадает, истлевает на глазах, будто всасывается обратно — рушится, оставляя тут навсегда.       Помедлив ещё немного, Кэйа наконец отмирает, приходя в вечность движения. Плавная поступь — тихая и неслышная, воздушная, будто он не касается босыми ногами разогретой почвы, а плывёт в приятной невесомости. За его прямой спиной мантией тянется темнота, надвигается неминуемо и сгущается всё плотнее и плотнее; следует послушно.       А вдалеке слепящей яркостью пылает закат. Цветастый и алый — горячий и обжигающий. Краски проливаются на нежную лазурь, пестря сначала некрасивыми пятнами. Игривое время, вооружившись невидимой кистью, размешивает мандариновую рыжину с васильками.       Кэйа дарит миру очередную ночь — растягивает её покрывалом по земле. Остужает всё, чего касалось Солнце, и приносит застывшее спокойствие. Накрывает неизбежностью, восходя на богатый трон — кончиками пальцев любовно проводит по подлокотникам, а цветы, увивающие резную поверхность, закрывают пышность своих бутонов. Засыпают и видят сладкие грёзы, пока им на смену открывают глаза сверкающие звёздные осколки. Тоже по-своему яркие, — такие же, какие привлекательно сияют в его тиаре и каплями стекают по серебряным цепочкам, тихо перезвякивающими при каждом шаге.       Птицы срываются с веток. Встречают витиеватой песней, а затем улетают — ныряют в гнёзда, тщательно чистя лёгкие перья перед сном.       Бархатный смешок срывается с губ, когда Кэйа замечает чуть в стороне высокую фигуру — единственное пятно, что не отворачивается, покорно исчезая. Золотой ореол, переливающийся светом за головой, отбрасывает пшеничные блики на медь волос — и пряди стекают по обнажённым плечам воина кровавыми дорожками. А взгляд его поднимает бурю внутри — прямой и уверенный, огненная мощь.       Дилюк — взрывная стабильность — чуть кивает в знак немого приветствия и, крепче сжав золотое копьё, стучит дважды по земле. Глухие удары посылают мощную вибрацию, гибкой волной сотрясая округу и живо рассказывая ей, что день окончен; рассказывая, что двигается ночь. Кэйа смело подступает совсем близко, будто вовсе не боится пламени, способного его обжечь — оставить уродливые кратеры на упругой коже. А внутри всё ликует от новой встречи — пускается в сумасшедший пляс, водя хороводы вокруг бухающего сердца.       — Стоишь тут, — не сдерживает лукавой ухмылки, — а если бы я не спустился?       — Ты бы спустился, — утвердительно хмыкает Дилюк без капли сомнения. — Ты всегда спускаешься.       Кэйа коротко посмеивается под разлив серебряного звона:       — Я тебя разбаловал.       — Нет, — теперь усмехается Дилюк. — Ты бы не приходил, если бы не желал меня увидеть.       Закат — ничейное время. Брешь в пространстве, когда дневной конец уже наступает, а ночь только-только приближается волной цунами. Пожирает всё светлое, стирает из мира и возвращает его к истинному первоначалу, когда не было ничего, кроме звенящей тьмы. Кэйа — её пустоты, её чёрные дыры, её серебряный осколок, неизменно восходящий каждую ночь серебряным светилом.       Дилюк стреляет точно в цель — попадает копьём в сердце.       Закаты и рассветы — мгновения, на которые можно воссоединиться, чтобы после — в томительной разлуке ожидать новой встречи. Такова их вечность — до тех пор, пока один не погаснет, растворяясь в хаосе-отце.       Ветер доносит свой вкрадчивый шёпот — пением рассказывает скопившиеся сплетни на самое ухо и, покружившись в шумной листве деревьев, ныряет под одежду. Звериной лапкой трогает серебряные украшения — играется с цепочками, закручивая их между собой в покачивающиеся жгуты; любопытно рассматривает тиару, чьи концы теряются в морской воде длинных волос. Кэйа поправляет прядки, выбившиеся из высокого хвоста и щекочущие лицо, а ветер резко перебрасывается на Дилюка — облизывает молочную кожу и ныряет под схенти.       Кэйа присвистывает:       — Какой ты жаркий.       — Зато ты холоден, как льды океана, — парирует Дилюк. Он поднимает голову к небу, а Кэйа замирает на мгновение, не в силах оторвать взгляд, прикипевший к тёплым бликам на чужом лице. Красиво — красиво так, что дыхание сводит. — Куда хочешь отправиться сегодня?       А времени так много и одновременно так мало. Вечность, запертая в мгновениях.       — Домчишь меня на своей колеснице? — любопытно склоняет голову к плечу, но не позволяет чужому рту открыться, чтобы осуждающе произнести его имя — пропеть и выдохнуть вместе с солнечной теплотой. — Шучу-шучу, не хмурься так, морщины будут. Я хочу на наше место.       Дилюк молча кивает, внимая его словам — его желаниям. Кэйа подмигивает и, ускорив шаг, вырывается чуть вперёд — раскидывает руки в стороны, позволяя последним лучам голодно на себя накинуться. Но они, вопреки всему, не жалят, а ласково обнимают, слушаясь глухого биения сердца Дилюка, идущего следом.       Солнце, что гонится за Луной.       И Луна, что гонится за Солнцем.       Становится до ужасного смешно, но вырывается оно кривым изломом пухлых губ, который никто больше не видит, кроме звёзд-сестёр, взирающих с покинутых небес. Осточертевший порядок естественных вещей — само мироздание, крепкое и никем нерушимое. Законы, текущие по венам вместе с кровью. А они оба — параллельные прямые, которым не суждено когда-либо встретиться. Только смотреть друг на друга издалека, любоваться и бояться протянуть руку, ведь огненный жар оставит страшные ожоги, а ледяная темнота — потушит пламя. Ничейное время кажется глотком свежести, необходимым воздухом, распирающим внутренности.       Босые ноги тонут в сочном изумруде. Длинные травинки мягко касаются щиколоток, так и норовя залезть под просторный кобальт шаровар. Рассматривают украшения на поясе — тянутся к искусному плетению, к цепочкам, свисающим с бедра. Серебряные отливы, лишённые ярких красок — только нескончаемая темнота родного дома.       Лесная густота обволакивает коконом. Шелестят листья и трепещут кусты, тонкими веточками цепляющиеся за одежду. Кэйа переступает поваленное деревце, чей ствол, испещрённый шрамами-линиями, украшает нежная мховая шапка. Дилюк шумно пробирается следом — наступает на сухие ветки, с треском ломает их на части — неумолимо сжигает. Дожди тут редки, только палящий зной.       Лето вступает в свои права, покрывая всё цветущей жизнью.       Они минуют небольшую рощицу; деревья расступаются, прокладывая единственную тропинку, тянущуюся светлой полосой дальше. Нефритовый ковёр плавно перетекает в необъятное жёлтое море одуванчиков. И они, как неоперившиеся птенцы, тоже ждут своего часа, когда пух исчезнет, а ветряной порыв подхватит под неокрепшие крылья и унесёт далеко-далеко. Туда, где простираются новые и неизведанные края — туда, где можно осесть в земле и прорасти, неся свою красивую, но скоротечную историю.       Место, отзывающееся в груди щемящей нежностью; место первой встречи, навсегда застрявшее острым осколком в сердцах. Это было так давно — настолько, что никто из ныне живущих не способен помнить или знать. Нетронутый клочок, оставленный в своём первозданном виде — край света, ни разу не изменившийся за столетия, проносящиеся мимо. Но цветы тут — тысячи и тысячи пушистых канареек. Персикова мякоть, кажущаяся на фоне золота Дилюка выцветшей и блёклой, умирающей.       Иллюзия, приятная глазу. Ведь однажды, когда ещё совсем молодая Луна впервые спустилась с небес, своей прохладой она коснулась солнечных даров. Пролила на них серебро и укрыла саваном, сшитым из ночи, смягчая слепящую яркость. Прохлада спасла пушистые цветы от испепеляющей дневной жары, дала напиться влаги из почвы, а не иссохнуть — и Солнце очаровалось Луной.       Кэйа невольно усмехается, вспоминая давно ушедшее прошлое, превратившееся в разные-разные сказки, гуляющие среди людей. В груди только трепещет всё, рокочет — и просит, конечно, так безумно сильно просит обернуться назад. Он сдаётся безумной тяге, сопоставимой с космической — с тем, что неподвластно даже им двоим. А Дилюк стоит уже совсем рядом — хмурый, как тучи в непогожий день, серьёзный до очередного лукавства. Манящий в своём золотом великолепии.       На многие мили вокруг нет никого и ничего — лишь пустота и свобода, вьющаяся в ногах ветром. Остров покоя, отделённый от всего остального мира невидимыми стенами из звёздного света. Кэйа чувствует себя сегодня ужасно странно — сердце клокочет и просит ладонями зачерпнуть немного тепла, будто оно ему необходимо.       Может, виноваты нескончаемые россказни звёзд-сестёр, любящих присаживаться на уши от гложущей скуки? Только вчера они, бродя вокруг, забрасывали тысячью вопросов — о том, какая земля; какая вода на вкус и что такое птичья песнь, пробуждающая ранними утрами; о воине-Солнце, не выпускающим драгоценное золото копья из рук. А Кэйа смеялся заразительно в ответ — отмахивался, как мог, порождая только больше любопытства. И, сдавшись, поливал их сладким мёдом своего голоса — о том, как красива летняя листва, шуршащая на деревьях; о том, как свежа кристальная чистота вод; и о любовной мягкости, запрятанной под огненную броню.       Кэйа позволяет себе усмехнуться ещё раз. Тишина, опустившаяся на плечи, приятно убаюкивает. Он даёт ей ещё несколько секунд — последние призрачные вдохи, прежде чем порвать своими же руками, как тонкую-тонкую тряпицу. И, крутанувшись на пятках, он резко разворачивается к Дилюку лицом — улыбается вызывающе, смело.       — Сразись со мной.       Дилюк звучно хмыкает:       — У тебя сегодня игривое настроение?       — Ты даже представить себе не можешь, насколько, — кивает. Ждёт коварным хищником, притаившимся в темноте.       — Луна бросает мне вызов, — с голодом в голосе басит Дилюк. — Удивительные сутки. Давно такого не было.       — Я — твой спутник, — Кэйа плавно отступает назад, увеличивая между ними расстояние. Драгоценный металл тиары отражает яркие всполохи заката. — Но не тень.       Удар копьём по земле. Её дребезжание, будто под ногами сейчас пойдёт крупная трещина, а плиты разойдутся в стороны — вырвутся пламенные столпы из глубоких недр, оросят расплавленные звёзды округу. Дилюк принимает вызов — и у Кэйи кровь закипает от этого зрелища. Бурлит и пузырится.       — Ты — война.       Следом за изящным взмахом ладони тянется серебряный свет. Полупрозрачные крапинки собираются вместе, густея и густея, пока на их месте не возникает острая тяжесть меча. Кэйа ловко подхватывает клинок, крутит умело. Дразнится, чтобы резко сорваться с места. Он летит острой стрелой, но Дилюк в последний момент отбивает удар, выставив древко копья прямо перед собой. Глаза — кровавая насыщенность кармина, фантомно разливающаяся по округе, будто здесь — не цветочное море, а жестокое поле брани.       Визг оружия закладывает уши. Высекаемые искры от ударов градом оранжевых бусин летят вниз. Дилюк — дикость и грубость, сумасшедшая агрессия и невероятная сила, но Кэйа — изящная гибкость и головокружительная хитрость, спрятанная под рельефными мышцами. Он ловко отпрыгивает в сторону и уворачивается, будто заранее знает, куда сейчас обрушится новый удар. Может, столетия, проведённые бок о бок, всё же невольно сказываются. Отпечатываются шрамами в сознании, становятся вечными линиями. Кэйа ведь знает Дилюка лучше, чем свои пять пальцев — одно целое, однажды разделившееся на две части.       Приминаются цветы под хаотичной резкостью шагов, изламываются тонкие стебельки и изрыгивают из своего нутра белую жижу. Но ступать по пушистым головам — одно удовольствие. Ветер свистит — тоже что-то шепчет, но в пылу разгоревшейся битвы не различить ни слова. Бугрятся мышцы под кожей, струнами натягиваются обнажающиеся нервы. Одно касание — они задребезжат чудной мелодией, какую ещё ни разу не доводилось слышать. Рокот крови превращается в удары барабанов, пульсирующие в горле и в висках.       Дилюк распаляется сильнее. Крутит копьё, будто готовится метнуть его — и попасть лезвием прямо в чужую грудь, пробить её, совершенно открытую; на бронзовом теле подрагивают несколько серебряных цепочек, тянущихся падающими каплями от замысловатого украшения на крепкой шее. Кэйа кусает внутреннюю сторону щеки, стреляя умелым взглядом в разные углы-точки и с невероятной скоростью выискивая лазейку, куда можно просочиться ледяной иглой.       Крутанувшись вокруг себя, Дилюк открывается, являя слабое место в идеальной защите. Кэйа гортанно посмеивается — дикой кошкой ныряет ему под руку, оказываясь на другой стороне — лёгкая бесшумность, скрытая в тени охота. Он колосом вытягивается во весь рост, пока кончик меча почти-почти задевает открывшийся бок Дилюка, но разрезает один лишь воздух. Копьё появляется перед самым носом, угрожающе царапая напряжённое пространство. Кэйа, не успев толком отпрыгнуть, выставляет перед собой руку; блокирует острие серебряным наручем.       Грудная клетка ходит ходуном от тяжёлого дыхания. Кэйа ртом хватает воздух, раскалившийся летним зноем, наполняя себя до лёгкой распирающей боли в грудине. А вверху, в недосягаемости, цветёт закат — ещё более красный, будто небо напивается крови, смакуя на облаках-языках железистую пряность. Мыслей в голове почти не остаётся — звенящая пустота и приятное эхо неизвестности. Нет прежней тяжести, взваленной на плечи, и нет болезненной тоски; только непрекращающееся движение и кипящий азарт в жилах. Сумасшедший блеск, перемеженный с неприкрытым восхищением, и лязг оружия.       Дилюк сражается так, будто дышит; будто копьё — продолжение его рук. Воин, а Кэйа — кровопролитная война, не знающая жалости. Он делает обманный выпад в сторону, словно бросает голодному псу кость, и, пригнувшись, сильным ударом сбивает Дилюка с ног. Потерянное равновесие — непростительная ошибка, в настоящем сражении стоящая жизни, но ведь и это — не больше, чем приятная разминка, где никто не сражается в полную силу. Не полыхает пламенем округа, не обрушивается непроглядные тьма и холод.       Кэйа ловко усаживается Дилюку на живот, пригвождая всем собой к земле. Усмешка колкой изморозью режет прямую линию губ, а лезвие меча смотрит прямо в бледную шею, готовое выпустить первый багрянец и жадно впиться в плоть.       Грудь Дилюка часто вздымается. Он дышит загнанно-загнанно, а на лице горит удовлетворение, выламывающее кости.       — Твоё последнее слово? — быстрые вздохи кружат голову, но Кэйе кажется, что это всё от Дилюка.       От Дилюка, растягивающего губы в шкодливой ухмылке. Он оставляет копьё утопать в цветочном море и бережно хватает Кэйю за запястья, отводя острую сталь клинка как можно дальше от себя. Кэйа — война, чума, поражающая целые народы; он позволяет забрать своё оружие и отбросить в сторону — лунное серебро бьётся о солнечную сталь.       Удовлетворение от славной битвы кипит в венах; он не сопротивляется, когда чувствует чужую руку на своём плече, а другую — на шее. Дилюк, ловко вывернувшись, меняет их местами. Кэйа готовится к тупой боли, разливающейся глухой волной от неожиданного удара, но затылком приземляется аккурат в мозолистую ладонь.       Прочная ловушка, из которой и выбираться-то не хочется.       — А твоё? — вопросительно приподнимает бровь Дилюк.       Кэйа смеётся медовой сладостью:       — Поцелуй меня.       Искры, танцующие у костра, когда вокруг — жуткая темнота. Маленькие мушки, взлетающие вверх от трескучего огня. Они, покачавшись в воздухе, словно хаос-отец баюкает на руках, медленно оседают на землю, чтобы истлеть насовсем. Подарить капельку тепла перед тем, как их свет поглотит нескончаемая серебряная темнота — и каждое прикосновение Дилюка ощущается ласковым ожогом. Кэйе кажется, что он готов разорваться от нежности, переполняющей всё тело. Разлететься ошмётками и больше никогда собраться воедино. Треснутое светило, на чьей поверхности бессчётное количество шрамов.       Но Дилюк, вопреки своей вечной хмурости, мягко усмехается. И не спешит, зараза такая, медлит нарочно. Отводит прядь тёмных волос с чужой щеки, убирает, чтобы не мешалась — и глядит до того внимательно, что раз за разом лёгкие сжимаются в крохотную изюмину. Кэйа сглатывает ком, появившийся в горле, замирает, ощущая, как пыл прошедшей битвы постепенно оттеняет нечто захлёстывающее с головой.       Дилюк медлит. Знает, что ещё чуть-чуть — и Кэйа, раздражённо огрызнувшись, возьмёт всё в свои руки. Знает, но всё равно продолжает — опирается одной рукой о землю, чтобы равновесие держать, а другой любовно оглаживает острую скулу. Кэйа льнёт — щурится и поворачивает голову, усиливая касание, словно старается ухватить как можно больше.       Спокойствие. Как вода без ряби, как мёртвый штиль. А тишина вокруг — цветочное пение перед сладким сном, длинные рассказы обо всём, что доводится видеть. Почти как звёзды; только те — шебутная невесомость, а здесь — мерно покачивающиеся волны. Краткий миг, чтобы позабыть все свои тревоги и просто утонуть — в мягких касаниях и тягучих поцелуях, в аромате палящего зноя. Дилюк напоследок чмокает его в уголок губ, чтобы отстраниться — зарыться ладонью в морскую темноту волос, с аккуратной дотошностью освобождая серебряную тиару. Тонкое плетение короны, инкрустированное горящими камнями-осколками — тоже звёзды, замыкающие порочный круг существования.       Тиара откладывается ближе к мечу и копью, а Дилюк склоняется снова. Осыпает разнеженное лицо Кэйи короткими чмоками-касаниями, получая в ответ млеющие смешки.       Кэйа вовлекает Дилюка в неторопливый и почти ленивый поцелуй. Длинными пальцами ведёт по рукам, чувствуя, как перекатываются мышцы — перетекает плавностью на плечи, по которым раскиданы веснушки. Они — каждая-каждая — всплывают в памяти, позволяя коротким ногтем чертить тонкие дорожки от одной крапинки к другой, воссоздавая красоту звёздных небес, которую Дилюку не дано увидеть вблизи. Ореол света над головой — горячий сгусток энергии, светлая вуаль, симпатично ложащаяся поверх холодной смуглости. Кэйа слегка прикусывает его губу, посасывает, и вновь примыкает поцелуем, не давая отдышаться.       Жадно — хочет всего и сразу, целиком и без остатка. Врезаться друг в друга, как космические тела, впаять жгучее пламя в вечные льды. Окропить золото серебром, как кровью, проливающейся из тел.       Он тянется — тянется всем собой, словно пушистые цветы к округлому диску на небе. Кэйа не признается вслух, но он тосковал. Так сильно, так нестерпимо — до призрачного зуда под кожей, когда хочется расчесать себя до красноты, выпустить терпкий гранат, смешанный со сверкающими отблесками. Касания становятся смелее; Кэйа отрывается от его губ и заглядывает в глаза, а Дилюк кивает, понимая чужие желания без слов.       — Лепота, — хрипло смеётся Кэйа, вновь повалив его спиной на траву и усевшись между разведённых бёдер. — Солнце... а сдаёшься так просто.       Дилюк пожимает плечами:       — Война покоряет даже самых сильных.       Кэйа — текучая плавность, за которой прячется кровавое прошлое. Ведь поговаривают, что в дремучие времена, когда люди неустанно бились друг с другом, кровь лилась рекой под покровом темноты и ночи. И её было так много, что светило, взошедшее с приходом мглы, впитало пролитые слёзы сотен матерей, став кроваво-красным. Луна — это загадка и тайна; война, свирепый солдат, приходящий туда, где пахнет скорбью и утратой.       От Дилюка пахнет летом. Распушившимися растениями, жарой, забивающей нос. Гарью, въевшейся глубоко в молочную кожу. Но Кэйа шумно вбирает свою гибель, вдыхает, проведя носом по ярёмной яме, а затем плавно чертит дорожку из влажных поцелуев выше — к шее. Припадает к пульсирующей вене, кусает несильно — до тихого полустона, несдержанно вылетающего из чужого рта; зализывает и, поднявшись ещё выше, прикусывает мягкую мочку уха.       Играется и дразнится, руками беспорядочно шарит по телу Дилюка, словно заново хочет изучить каждую мышцу, каждый шрам, рассекающий молочную упругость блёклой полосой. У самого Кэйи все они видные — как кратеры от падения небесных тел, как историческая летопись, где увековечены давно ушедшие события. Он порывисто ведёт по чужой груди, намеренно задевая розовые соски и получая темнеющий взгляд в ответ, скользит снова по рёбрам, по бокам. Останавливается только перед набедренной повязкой — шаловливо заныривает под пояс, коснувшись бедренной косточки, и снова вверх, слыша недовольное шипение.       Дилюк терпением не славится — уж точно огонь. Он притягивает улыбающегося Кэйю к себе за шею, целует нетерпеливо, мстит — прикусывает юркий язык и зарывается ладонями в морскую смоль волос. Лента, держащая высокий хвост, чуть слабнет, протекая шёлковым хвостом. В ответ ему — хриплый смешок.       У Кэйи в груди — сжатый ком из всего-всего.       Он не остаётся в долгу — кончиком пальца поднимается выше: минует хребты ключиц, линию челюсти и касается яркой меди. От висков у Дилюка тянутся тонкие косички, сливающиеся с пучком на затылке — тоже ослабевшим от возни. Кэйа слабо дёргает за одну из длинных прядок, вынуждая запрокинуть голову — целует подрагивающий кадык. Награда — ещё один хриплый стон. Глаза у Дилюка — драгоценность граната; тёмные уже совсем, туманные, сгорающие от закрутившегося желания.       Небо — выгорающий антрацит — отражается синеватыми бликами в солнечном ореоле. Кэйа беспорядочно шарит руками по чужому телу. Щупает, щупает, щупает; спускается кусачими поцелуями от шеи до груди — вбирает в рот горошину твёрдого соска, покатав на языке, и продолжает опускаться ниже. Он красивый — с блестящими от слюны губами, с бездновой тьмой, растёкшейся от зрачков по кармину. Это отдаётся горячей тягой в паху и Кэйа, сжав себя сквозь тонкие шаровары, коротко вздрагивает от волны удовольствия, на мгновение прошившей всё тело.       Он подхватывает Дилюка под коленями, задирает набедренную повязку выше, почти целиком обнажая крепкие бёдра.       — Какая всё же удобная вещица, — низко посмеивается.       Кожа на внутренней стороне оказывается такой нежной — просто создана для чувственных поцелуев; Кэйа не отказывает себе в этом желании — прихватывает губами, посасывает, оставляя небольшую отметку. Лунные цветы — тёмная краска, живущая в серебряном сердце.       Дилюк — Солнце; но как же невозможно сильно ему идёт серебро. Дымчатые переливы ночи, укрывающей собой совсем нежно — как мягкое-мягкое перо. Это нежность, какую нельзя выразить словами; это любовь, не умещающаяся в жестах.       Это всё лежит далеко за гранью чувств и понимания.       Это то, что аккуратной рукой хаоса-отца вплетено в суть мироздания.         Совсем скоро рыжины почти не остаётся. Её симпатично прогоняют родные холода глубокой синевы, наползая всё сильнее и сильнее. Шаловливых теней становится больше с каждой минутой. Они с удовольствием поедают остатки света, уничтожают его и занимают освобождённое место.       Вся жизнь замирает; щемящее ощущение, будто больше никого и нигде нет. Они вдвоём — единственные крапинки, продолжающие медленно плыть по небу.       Кэйа сгибает ещё один тонкий стебель одуванчика, пальцы склеивает густота белого сока. Цветочное плетение выходит немного кривоватым: местами зелёная вязь сильнее, а местами — совсем-совсем слабая, будто вот-вот — порвётся. Распадётся жёлтым водопадом, польётся солнечными лучами на руки.       Света почти не остаётся. Сидящий рядом Дилюк прижимается губами к его острому плечу в новом поцелуе, а после — ещё один, и ещё, и ещё, пока Кэйа не начинает бархатно смеяться.       — Ты меня сбиваешь, — жалуется он.       — Я знаю, — угукает Дилюк, полной грудью вдыхая первую морозную свежесть. Ничейное время неумолимо утекает, как вода сквозь пальцы, как мягкий песок. Час очередной разлуки — снова ужасно томительной. В такие моменты Кэйа искренне жалеет, что никто из них не может договориться со временем — не может попросить остановиться и подарить ещё хоть один миг, полный приторного забытия. Небесный порядок — и они его верные рабы, не смеющие нарушить давние законы. Но так хочется — так хочется пойти против всех: против всех правил, против хаоса-отца.       Сплетённый венок плавно ложится на кровавую медь волос. Дилюк поднимает глаза вверх, но, не в силах разглядеть, тянется руками, любопытно ощупывая каждую цветочную канарейку — любовно поглаживая маленькие лепестки-пёрышки. Солнечный ореол бросает светлые блики на желтопузых пухляшей — согревает, не позволяя им пугливо закрыться.       А внутри всё продолжает пылать от долгих поцелуев, полных необычайной нежности.       — Нужно будет как-нибудь вырваться и заглянуть к тебе днём, — задумчиво кусает губы Кэйа.       — Люди зовут это Затмением, — голос у Дилюка — невозможно низкий, хриплый. — Снова хочешь навести шумиху?       — Ага, — довольно тянет гласные. — Украду тебя у всех.       Кэйа проводит большим пальцем по чужой скуле, тронув россыпь маленьких веснушек. Будь его шальная воля — похитил бы насовсем. Спрятал бы под своей мантией-тенью, продолжающей всё надвигаться за спиной, подползать, гоня оставшееся золото прочь. И пусть Солнце навсегда станет чёрным, знаменуя новую эпоху — эпоху, когда им не нужно расставаться на долгую временную тягу.       Ведь говорят, Луна и Солнце без перерыва ищут друг друга — бегут, не зная усталости, желая наконец увидеться. День сменяется ночью, а ночь сменяется днём — единственное, когда можно прикоснуться к убивающей противоположности, ловя за юркий хвост время.       Но оно продолжает ускользать — этого недостаточно, чтобы наконец насытиться. Сейчас Дилюк исчезнет; сгорит пустынным миражом, передавая правление в бронзу рук, покрытых воинственными шрамами.       Дилюк уйдёт, чтобы скоро вернуться — взойти над горизонтом и растопить темноту. От рассвета до заката, от заката до рассвета — всё, что есть. Таков закон, таков порядок. Очередное прощание отзывается сосущей дырой глубоко под рёбрами — там, где самое яркое звёздное сияние, озаряющее серебряным светом непроглядность тьмы. У Кэйи непомерная тоска в глазах и глупая идея в голове — поймать Солнце, обжечься об его горячность, но спрятать за собой.       — Прям-таки украдёшь? — вопрошает Дилюк, потянувшись к золотому копью. В его глазах та же удушающая волна и то же притяжение.       Кэйа ломано усмехается:       — А ты сомневаешься?       — Нисколько. Я буду ждать.       Надежда — её слабый всполох, заключённый в клетку из сердечного трепета — застревает в горле. Кэйа вдруг смеётся, разливая сладкий мёд — и вязкий, как янтарь. Грёзы, распускающиеся под крепко смеженными веками.       Они — противоположности, спасение и гибель друг для друга.       — Кэйа, — зовёт Дилюк перед тем, как раствориться и превратиться в фонтан из ярких искр, — скоро встретимся.       Ответом ему служит кивок, полный затаённого ожидания и нерушимой веры.       Встретятся в лучах кровавого рассвета — сгребут нежность коротких минут, проведённых рука в руке.