Когда останавливается вечность

      Лицо Кэйи удивлённо вытягивается, когда он чувствует внезапность чужого присутствия. Гостей не ждёт — на пороге главенствует серебряная ночь, растекаясь вуалью от его плеч. Но по чертогу разносится плавная волна тепла, к какому обычно тянется всё живое — горячее, жаркое, воинственное до шальных искр в глазах. Кэйа любопытно поднимается с трона и поднимает голову вверх, там — звёзды-сёстры игриво подмигивают, а затем, хохоча звонким переливом голосов, отворачивают стыдливо сияющие лица.       К ступенькам ползёт алая волна — как кровь, растекающаяся прямо под ногами; её становится больше — насыщеннее до фантомного хлюпанья. Тёмная бездна в груди отзывается и рокочет, как мурчат большие коты, тянется ближе — тянется искупаться, тянется к солоноватости, оседающей на языке.       Горячо.       На губах начинает играть беззлобная ухмылка. Звёзды-сёстры неразборчиво шепчутся между собой, сплетничают и подглядывают. К часу дня, когда настанет время Кэйи уступить небесный трон, они вновь пытливо окружат его — будут спрашивать обо всём сразу: про людей, что томятся в объятиях тайн, про смятение, зарождённое в тенях их сердец; будут спрашивать про воина-Солнце, внезапно ступившего в ночную свежесть. И только хаос-отец, покачав головой, немо будет внимать всему.       Солнечный ореол, горящий над головой Дилюка, продолжает мягко разгонять тени. Не кусает их пламенем, бушующим в груди, не сжигает беспощадно, а осторожно велит расступиться. Пропустить. Но мгла, будто бы играясь с ярким и губительным, продолжает тянуть руки — слегка обжигается, смеётся перезвоном серебра. Дилюк — стать и гордость; у Кэйи дыхание перехватывает от того, как красиво Солнце выглядит в темноте. Яркое, ослепляющее величием.       От босых ног Кэйи расходятся небольшие серебристые круги, окрашивающиеся киноварью, словно ступает не по воздуху, а по водной глади. Он с хищной грацией спускается по ступенькам, ведущим к трону, увитому белоснежными цветами. Останавливается прямо перед Дилюком, глядит внимательно — хитро-хитро, но в тот же момент совершенно очаровано. Сизые цепочки тоже бликуют алым в солнечных отблесках. И это тоже красиво — красиво настолько, что дышать становится трудно.       Люди говорят, что однажды Солнце и Луна были одним целым, но нарушили небесный порядок, полюбив друг друга — и хаос-отец в наказание разделил их, сотворив день и ночь. С тех самых пор — старых совсем, что уже не помнят даже многие звёзды, Солнце всегда гонится за Луной, а Луна гонится за Солнцем — за своей половиной. Ныне им дозволено встречаться лишь на рассветах и закатах, когда небо озаряется ничейным временем — единственная благодать, подаренная отцом, сжалившимся над своими детьми.       Люди говорят, что когда Солнцу хоть немного удаётся настигнуть Луну, схватив за круглый, но ускользающий бок, она окрашивается красным — цветом проливающихся слёз и жестоких войн, цветом неугасающей скорби.       Мгновения, вырванные из вялотекущего времени.       Говорят, тогда, когда Луна окончательно догонит Солнце, а Солнце — Луну, они сойдутся в сражении за господство, обречённые однажды своими руками убить свою любовь. Небо будет реветь серебром и рваться от огненных вспышек — сгорать в них, оставаясь брешами-червоточинами. А затем светила наконец сольются, больше не разлучаясь.       На лице Дилюка слабая улыбка. Мягкая, как тихие волны, облизывающие песчаный пляж; спокойная, как лёгкий ночной ветер, мажущий невесомостью по обнажённой спине. Он протягивает руку к ближе ступившему Кэйе, кончиками пальцев подцепляет шёлковые ленты непослушной чёлки и неспеша уводит за ухо — млеет от того, как симпатично несколько прядок выпадает обратно. Дилюк заворожённо ведёт дальше — по длинной косе, морской влагой капающей вниз; подхватывает чужие ладони, крепко сжав в своих.        — И что же ты делаешь здесь в такой поздний час? — посмеиваясь, спрашивает Кэйа. Он перехватывает ладонь Дилюка — гладит костяшки подушечками пальцев, а в груди, где звёздные осколки невероятно сильно продолжают пульсировать, всё разорваться готово от нежности. От трепета. Кэйа поднимает их руки, чувственно прижимаясь прохладными губами к тыльной стороне ладони Дилюка; оставляет след-изморозь. — Нарушаешь установленные законы — лепота.       Дилюк усмехается:       — Не только же тебе это делать.        — И что только скажет хаос-отец, когда увидит, как сын, любимое и первое дитя, нарушает мировые порядки?       — Драматизируешь, — отвечает Дилюк. — Даже малые дети знают, что сначала была ночь, рождённая из Его утробы, а только потом из мёртвой звезды появилось Солнце.       — Иногда поражаюсь Его фантазии. Было бы намного проще, если бы мы остались единым целым. Ты упускаешь огромную часть из сути нашего рождения.       — Зато я извлекаю из него пользу.       Кэйа смеётся — вязко, медово. Он засматривается на то, как солнечный ореол рыжими красками играется с огненной рыжиной волос, как чарующе сверкает в золоте лаврового венка — и как его, такого большого и статного, обнимает темнота. Кэйа тянет Дилюка к лестнице, вниз, плавно садясь на одну из мраморных ступенек. Изящным взмахом руки он поправляет вуаль мантии, позволив ей вольным потоком заструиться вокруг. Рассыпанные осколки звёзд убаюкивающе мерцают, становятся путеводными дорогами на небосводе и шепчут забытые истории.        Дилюк не должен быть сейчас здесь — не его сейчас время. Однако ночь невозможно привлекательна в своём серебряном свете и хитром прищуре чуть раскосых глаз. Усаживаясь удобнее, он тянет Кэйю на себя — ближе; притягивает, не отпускает. Держит крепко, будто боится, что это — тоже сон, тоже очередные грёзы.        — Солнце — и толкает такие речи? — удивляется Кэйа. — Даже спустя тысячи и тысячи лет продолжаешь удивлять. Неужто, — склоняет голову набок, не замечая, как тиара немного съезжает, — никак не мог дождаться рассвета?       — Скажешь, — довольно хмыкает Дилюк, — что не ждал? Кэйа, — зовёт он, касаясь чужого лица, а Кэйа ластится к горячим ладоням, трётся щекой, как приласканный зверь. Глаза его — цветное звёздное марево. — Разлука с тобой всегда невыносима. Даже если это время — мгновение на лице вечности, я счастлив видеть в нём тебя.       Кэйа не сдерживает хриплого смеха. Дилюк умеет рвать сердце, сотканное из первозданности, на куски — сшивать их, а затем снова и снова рвать. Нежность — и её так невыносимо много, что в груди щемит.       Затмения не длятся долго, это — тающие льды секунд, зависших в воздухе.       — Ждал, — признаётся Кэйа в сокровенном. — Я давно твержу, что тебе идёт серебро и мгла. Гляди, — хитро щурится, — в моих владениях ты точно свой.       Дёрнув уголком губ, Дилюк покачивает головой. Рыжие пряди огненными язычками касаются молочной кожи. Дай Кэйе возможность — утянет к себе в объятия; покроет вечной ночью землю, греясь о солнечную свирепость.       Дилюк смотрит ему прямо в глаза, без слов выражая всю бурю, что ломает кости — её тепло, её жар, её чудовищную мощь, крошащую светила в космическую пыль. Он так хочет остаться, растянуть драгоценные секунды; не уходить снова, снова и снова. Не покидать. Времени всегда будет чересчур много и одновременно невозможно мало. Напротив — то же сносящее с орбит притяжение, те же волны, накрывающие с головой. Тот же трепет, не умещающийся в понимании.        Темнота вокруг. Она мягкая, как пушистые цветочные канарейки, и лёгкая, как птичьи перья. Обволакивает, ложится на плечи — и мурчит на ухо, ласкается, остужая нагретую за день землю.       — Звёзды сегодня ужасно болтливы. Поговаривают, ты вновь принёс в людской дом перипетии? — без укора спрашивает Дилюк. Кэйа пожимает плечами.       — Ночь — время загадок, — выдыхает он Дилюку прямо в губы. Касается аккуратным чмоком, прикусывает, чтобы игриво отстраниться. — Я властен над темнотой, над отливами и приливами, но не над человеческими умами. Они считают, что в моих тенях удобно скрыться; считают, что под звёздным пологом не будет видно кровь, заливающую землю. Ты — символ защиты. Солнце, что дарует тепло и взращивает посевы, — Кэйа оставляет ещё один поцелуй на молочной коже, трогает губами щёки, как налившиеся яблоки, трепещущие веки, алеющий от прохлады кончик носа. — Но я всегда буду нести тайну и раздор. Это и есть баланс, наша суть.       Война течёт в его венах серебром — ночным холодом, проносящимся мимо и вьющимся в ногах. Дилюк слабо и дурашливо бодается, ладонью стекая сначала к бронзовому плечу, а затем — к бедру, выглядывающему из широкого разреза на кобальтовых шароварах. Кэйа коротко вздрагивает от температурного контраста и шумно выдыхает через рот. Кожу, где остаётся тепло касаний, приятно покалывает. Дилюк ведёт рукой выше, добираясь до ягодиц — сминает, вырывая из Кэйи ещё один сдавленный выдох, а затем вновь медленно ведёт вниз, вторя будоражащей дрожи, бегущей к пояснице.       А время ломается. Идёт сетью тонких трещин, как паутина, налипшая на подмёрзшую воду. Совсем скоро лопнет, веля солнечному свету, рассыпавшись искрами, вновь исчезнуть. Кэйа чувствует это всем собой — как мироздание стремится к порядку и как разбивает космическое притяжение, как рвёт нежелание расставаться снова; Кэйа тянется к Дилюку, целует медленно-медленно.       Отчаянно хочется остаться в этом мгновении.       — Но тебе ведь всё равно льстит их вражда, не так ли? — спрашивает Дилюк, перехватывая ладонь Кэйи. — Головы, что складывают в твою честь.       Кэйа расплывчато пожимает плечами. Возможно, Дилюк прав; возможно, для вестника войны, омывающего поля брани серебряным светом, нет ничего более ценного. Так повелось с самого начала времён, когда хаос-отец только-только разделил их власть, это — тоже часть мирового порядка, пылью въевшегося в кости. Сверху, на необъятной синеве ночного небосвода, мерцают звёзды-сёстры, зашептавшиеся обо всём и сразу — и о свирепой Луне, находящей покой в объятиях Солнца, о судьбоносных плетениях.       Дилюк чувственно прижимается к костяшкам чужих пальцев, осыпает жгучими поцелуями прохладную бронзу. Кэйа чувствует себя мягким, как глина, из которой можно лепить любые фигуры, но стоит заглянуть глубже — и поднимется вой сотен мертвецов, восстанут скелеты, держа над головой клинки, сотканные из острых теней. Он так искренне желает украсть у всех свет — заслонить собой, спрятать, чтобы больше не терзаться постоянной разлукой.       — Я жажду тебя так же, как жажду сражения, — пылко шепчет Кэйа.       Звенят серебряные браслеты, скатившись с сильного запястья к локтю. Поцелуи — вечная тяга, вплетённая в их существо хаосом-отцом; любовность, струящаяся звёздным сиянием по жилам, питающая, чтобы хватило сил дождаться скорого рассвета.        Дилюк хрипло посмеивается.       — Однажды мы с тобой обязательно встретимся на поле боя.       Неизбежно уготованное — обратить клинки друг против друга, когда тяга станет совсем невыносимой.       Солнечный свет падает на лунное серебро, окрашивает его в терпкий алый — в тот, чья фантомная терпкость испещряет трещины тьмы; в тот, чья кровавая насыщенность невозможно притягательно ложится на высокие скулы, подчёркивая острые черты лица. В тот, каким и должна быть щедро полита война, покоряющая пламя дня и целые народы.       Говорят, что Луна — разрушение, приходящее в каждый дом, и именно она, влекомая первозданностью и ночью, развяжет последний бой в отчаянном желании оставить Солнце себе. Но сейчас, трясёт головой Кэйа, не время — ещё нет, ещё можно насладиться друг другом, хватая секунды за юркие хвосты. Спокойствие, помноженное на отчаяние; судьба, выплавленная хаосом. Кончики пальцев покалывает.       Сейчас можно отдаться переполняющим чувствам, потонуть в них, осыпая чужое лицо сотней поцелуев.       — Час рассвета уже совсем близок, — напоминает Дилюк, не выпуская чужих рук из своих. Гладит, как самое драгоценное.       Кэйа улыбается дрогнувшими уголками губ и склоняет голову в кивке.       — И мы совсем скоро встретимся снова.