Может, нам повезёт в другой жизни?

      От лица Арсения       Арсений старательно выводил каждую букву, записывая все те вещи, на которые советовала обратить внимание учительница по химии при выполнении лабораторной работы. Его почерк был размашистым, с сильным наклоном; словно он куда-то спешил. Хотя в данный момент он был бы рад, если бы время остановилось хотя бы на долю мгновения. Потому что, даже если сейчас он отвлекает себя учебой, в какой-то момент звонок все-таки прозвенит. И ему придется подобрать для себя оптимальную форму существования, которая не будет с особым мазохизмом воспроизводить в памяти события минувших дней. Проблема заключалась в том, что он напрочь забыл, каково это — жить, с трудом наскребая на «удовлетворительно». И он не хотел никого винить в этом, но на ум все же приходило имя того, кто мог бы быть к этому причастен.       — Черт, — пробормотал он, когда понял, что ушел в собственные мысли и пропустил, что нужно писать в заключении. — Извините, не могли бы вы повторить?       — Перепишешь у одноклассников. Я не могу задерживаться из-за тебя одного, — отчеканила она, не удостоив его даже взгляда. Учительница встала с кресла, намереваясь продолжить раздражать учеников стуком каблуков о паркет.       Арсений глубоко вдохнул, сделав над собой усилие, чтобы не произнести на выдохе едкое «мымра». Он отложил тетрадь, понимая, что создавать иллюзию активной деятельности бесполезно. В целом, многое перестало иметь значение со вчерашнего дня. Например, его образование. Мечты поступить в медицинский университет разбились вдребезги о реалистическую картину мира, так неожиданно вырисовавшуюся перед ним. Боже, как он только мог подумать, что сможет жить по собственным ориентирам? Родители четко дали понять, что это неприемлемо, пока он является их сыном.       Наверное, было бы больнее, если подобное происходило в первый раз. Это произошло с ним три года назад. Тогда он только начал осознавать свою ориентацию. Ни для кого не секрет, что подростки склонны скрывать свои чувства из-за страха быть отвергнутыми или непонятыми. К несчастью, Арсению повстречался именно такой юноша. Его звали Артем. У него была очаровательная щербинка между двумя передними зубами и светло-карие глаза, становящиеся на солнце янтарными. Невозможно не влюбиться, если твой объект воздыхания похож на ангела, сошедшего с картин Санти. Вот и Арсений не справился. Сначала все было просто замечательно: сердечки в сообщениях, долгие чувственные объятия и прошептанные на ушко сливочные нежности. Их застукали в раздевалке за поцелуем. Арсений не успел опомниться — Артем испугался и выставил себя жертвой домогательств несчастного педераста. Слухи быстро прошлись по всей школе, дошли до преподавателей и директора.       Арсений помнил, с какой силой сжимал кулаки, оставляя на ладонях полумесяцы от ногтей, как весь чесался, представляя омерзение на лицах родителей, как хотел сгореть и пеплом вылететь в окно с первым ветром. В кабинете директора пахло дешевым растворимым кофе. Он не поднимал головы и старался не вслушиваться в то, о чем говорили взрослые. Артем, как выяснилось, не пожелал находиться с ним в одном помещении. Одно было известно точно — он полностью переврал их отношения. Родителям пришлось подсуетиться, чтобы замять это дело. Новая школа, новый класс. Бессвязные мольбы, обещания, мол, подобное больше никогда не повторится. Жесткий ворс ковра впивался в колени. По щекам матери катились слезы.       Артема он больше не видел. Все встало на свои места. Он нашел утешение в биологии, ботанике, долгих прогулках на свежем воздухе и сборе цветов для гербария. Все было хорошо. Но ровно до тех пор, пока сердце снова предательски не сжалось при виде мальчика. Было так глупо надеяться, что из этого нездорового увлечения выйдет что-то хорошее. Арсений ведь правда старался. Он не давал волю чувствам, не заводил друзей, практически ни с кем не разговаривал и в принципе держался вдали от остальных.       Казалось, что от одного поцелуя ничего не будет. Чем он только думал, подпуская его ближе к себе? Должно же было быть хоть какое-то понимание, что ничем, кроме боли, подобное закончиться не может. Надеялся ли он тогда, что за поцелуем ничего не последует, не возникнет никаких чувств? Да, рассчитывать на подобное может только тот, у кого нет глаз, носа и ушей. В общем, любых органов, которые могли бы помочь в полной мере ощутить Антона.       Сначала он был лишь поздним весенним душистым днем, легким ветерком, ласкающим лицо, журчащим ручьем с настолько чистой водой, что видно проплывающих мимо рыбок. В какой-то момент он открылся с другой стороны. Антон стал камушками, впивающимися в коленки, когда присаживаешься отдохнуть, травой, пачкающей зеленым соком белые кеды, пожелтевшими от сигарет пальцами. Он состоял из противоречий, постоянных размышлений, проблем с матерью и сигаретного дыма в волосах. Арсению казалось чудом, что Антон до сих пор не перестал бороться. Ведь только из-за этого они смогли насладиться записочками, которыми они перекидывались во время уроков, потому что преподавательница была крайне неумолима с теми, кто разговаривал во время занятий, случайными робкими прикосновениями и бесконечными гляделками в столовой во время обеденного перерыва. Антон всегда был «вовремя». Он моментально находил нужные слова и мог рассмешить его даже самой нелепой шуткой. Арсений впервые за долгое время рядом с ним почувствовал себя счастливым, осознал, что жизнь не так плоха, как кажется на первый взгляд. Антон заставил его забыть прежнюю боль и заново научил доверять людям.       Шастун считал его умным и целеустремленным. Каждая такая похвала ощущалась теплой сливочной карамелью, обволакивающей все его существо. Все это казалось особенно замечательным под влиянием событий давно минувших дней. Как же все-таки было приятно снова почувствовать себя способным вызывать восхищение, способным быть объектом любовных воздыханий. Без тщательно скрытых взглядов, полных брезгливости, и перешептываний за спиной.       Было глупо ожидать, что родители вновь поверят его словам и позволят еще раз попытаться самостоятельно избавиться от наклонностей, которые заставляют его, по их словам, запускать руки в мальчиковые трусы при любой удобной ситуации. Они решили все для себя еще до того, как он перешагнул гостиную. Арсений вновь встал на колени и попросил прощения, как будто подобное поведение уже стало укоренившейся семейной традицией. Воцарилась тишина — время, выделенное для вынесения вердикта. Отец озвучил свое решение, и что-то внутри него оборвалось, будто до этого момента все жизненно важные органы держались на одних страховочных тросах. Вот только на этот раз санкции не ограничились сменой школы и переездом в другой район. Он будет обязан пройти курс лечения от гомосексуальных наклонностей в психиатрической клинике и после окончания школы поступить в выбранный ими заранее зарубежный экономический университет, благо у родителей, по их словам, были некоторые связи.       Арсений не знал, чего боится больше: сложностей, которые ожидают его в будущем, или того, что на предстоящей перемене ему нужно будет подойти к Антону и рассказать ему о случившемся. Как он сможет сделать это и не расплакаться? Нужно ли говорить что-нибудь, или им будет просто достаточно взглянуть друг на друга, чтобы все понять? Как хорошо, что дома в одной из книжек лежит полароидный снимок с их лицами, который они сделали во время сбора гербария. Арсений бы не простил себя, если бы через несколько лет обнаружил, что забыл его черты. Боже, неужели они больше никогда не увидятся? Это буквально сводило с ума.       Арсений сверяется с настенными часами: через минуту прозвенит звонок. Уже совсем скоро ему нужно будет взять себя в руки и начать что-то делать. Для начала сложить школьные принадлежности в рюкзак и выйти из кабинета. Дальше будет действовать по обстоятельствам. Если не столкнется с Антоном в коридоре во время перемены, то придется спуститься на первый этаж и проверить его расписание. Последнее, чего бы ему хотелось, — писать и договариваться о встрече. Пусть у него создастся ощущение, будто они столкнулись в коридоре по счастливой случайности и Арсений всего лишь хочет непринужденно побеседовать с ним.       Он щелкает ручкой несколько раз, парочка одноклассников кидает на него недовольные взгляды. Раздается звонок. Арсений закидывает вещи в рюкзак, срываясь с места. Заворачивая за угол, он слышит пронзительное: «Попов, звонок для учителя!».       Через некоторое время коридор заполняется спешащими по своим делам старшеклассниками. Он сталкивается с некоторыми из них, пока не замечает у подоконника Антона, болтающего с Ленкой. В какой-то момент он улыбается ей, видимо, отвечая на прозвучавшую шутку или сказанный комплимент. Подходя, он не может оторвать взгляда от него. Интересно, его улыбка всегда была такой мягкой, как постоявшее сливочное масло, таящее от малейшего прикосновения? Может, такой ее вариант доступен только для особенно близких людей?       Арсений подходит к ним. В какой-то момент Антон замечает его, и улыбка медленно тает на его лице. Арсений старается не смотреть на него — он кивает Лене в качестве приветствия и уже после обращает внимание на Антона, как будто тот не был его изначальной целью:       — Можно тебя на минутку? — бормочет он, надеясь, что Антон услышал и ему не придется повторять.       Ленка ретируется, ссылаясь на внезапно возникшие дела. У Арсения возникает вопрос, рассказывал ли ей Антон про них, если да, то как много она знает. Если бы не сложившаяся ситуация, он бы всерьез задумался над этим.       — Что-то случилось?       — Ничего такого. — Арсений снова врет, до конца не понимая причины. С другой стороны, как он может вылить на него весь поток информации без какой-либо предварительной подготовки? Не после того, как совсем недавно увидел его полностью разбитым. Он озирается по сторонам, раздумывая, безопасное ли это место для разговора. — Мне просто нужно кое-что обсудить с тобой.       Арсений хватает его за запястье и ведет в туалет на втором этаже, который не пользуется у учеников особой популярностью, именно поэтому является идеальным местом для разговора, не терпящего посторонних ушей. Он на мгновение задумывается, как бы хорошо было провести вниз по его руке, дойти до ладони с соединяющимися линиями жизни и сплести его грубоватые пальцы со своими. Что бы Антон сказал на это? Покраснели бы его уши, как это обычно бывало? Отдернул бы он руку, потому что их могли увидеть?       Они врываются в туалет. Антон выглядит чрезвычайно обеспокоенным. Арсений все еще держит его за запястья, не желая отпускать, словно, если сделает это, тот навсегда перестанет существовать. Как бы Арсению хотелось прямо сейчас взять и разгладить складки между его бровями, стерев напряжение с лица с обычно широкой улыбкой и поблескивающими, словно мокрые камни, глазами.       — Проблемы с родителями? — предполагает Антон, разрывая уплотнившийся с каждой минутой пласт тишины. В это мгновение в туалет забегает школьник, он встает около раковины и начинает намыливать руки. Арсений фыркает от досады и незамедлительно решает увести Антона в последнюю из кабинок, у которой не оказывается шпингалета, поэтому ему приходится придерживать дверцу, чтобы та не распахнулась в самый неподходящий момент. Расстояние между ними значительно сокращается. Этот факт никак не помогает и лишь усугубляет ситуацию. Теперь Арсению будет сложно отвести взгляд — даже если он попытается, то все равно в какой-то момент наткнется на Антона. Арсений был почти что зол на него за чуткость, за то, как хорошо он понимал его.       Арсений задумывается, что будет, если хотя бы в этот раз он расскажет все без прикрас, преподнесет в изначальном уродливом виде? Сможет ли Антон когда-нибудь вновь посмотреть на него с прежним восхищением? Сможет ли даже после того, как он обнажит перед ним свое трусливое нутро, не смеющее перечить родителям? Арсений провел вчера столько времени на коленях. Страшно подумать, как сильно изменится выражение лица Антона под натиском сковывающего отвращения, если он только узнает.       Арсений был трусом. Он сдавался, капитулировал даже при малейшей возможности оказаться быть съеденным общественным авторитетом. Он ни разу не пытался отстоять то, что любит. Родители плевали на его увлечение ботаникой, навязывая экономический, и он смиренно соглашался с ними. Все, что в его силах, — обманом выбрать предметы, которые будет сдавать, и уже после разбираться с последствиями, когда выяснится, что он сдает не обществознание с профильной математикой, а биологию с химией. Антон же ошибочно считает, что он смог отстоять перед родителями свою позицию и те приняли его выбор профессии. Арсений лгал всем. Ложь пропитала все его существование, так, что теперь нельзя было определить, где проходит граница между ним и ей. Ведь было намного проще отдалиться от общества, от самого себя, чем встретиться лицом к лицу с правдой, непониманием и неприятием. Проще поверить в собственное уродство и попытаться его скрыть.       Он снова это сделал. Встал на колени, сдался и отступил от самого себя. Родителям даже стараться особо не нужно было. Арсений словно объявил о капитуляции, только увидев поле боя. Арсений был настолько мнительным, что даже не подумал объясниться перед родителями. Если бы он был хотя бы на толику храбрее, если бы смог рассказать им о том, насколько Антон замечательный. Но он настолько легко предал их чувства, словно варианта развития событий, в котором они смогли бы остаться вместе, попросту не существовало. Он был так виноват перед ним.       Арсений не хотел смотреть в его столь знакомые зеленые глаза. Он просто не имел больше права на это. Каким именно образом он должен признаться, что так просто отпустил их? Он не готов был так низко падать в глазах любимого человека. Может, он просто скажет, что его семья переезжает из-за смены места работы его отца? Лучше ли это, чем признаться в собственной бесхребетности?       — Моего отца повысили, — начал он, на ходу сочиняя то, из-за чего им в теории пришлось бы расстаться, — и перевели в другой офис. В Москву.       — И?       — Ты хочешь, чтобы я произнес это вслух?       — Я просто не хочу додумывать того, чего на самом деле нет.       — Мы переезжаем.       — Вы уже купили билеты? — спрашивает Антон на выдохе. Он находит его руку и вкладывает в нее свою, словно ища то, за что можно было бы зацепиться. — Нет, подожди, не говори. Сколько времени у нас есть?       Арсений сглатывает. Он бы хотел, правда хотел, чтобы у них оказалось все время мира, даже если бы им пришлось провести его рядом с этим загаженным толчком. Но правда заключалась в том, что это неловкое, невнятное прощание — единственное, что они могли себе позволить. Арсений был недостоин его. Он должен был обеспечить им другой конец, в более подходящей обстановке, без рамок в виде ограниченного переменой времени и необходимости изъясняться шепотом.       — Нам нужно расстаться.       — Неужели мы даже не можем нормально попрощаться?       — Пойми, у нас нет времени на это.       Арсений чувствует, как хватка на его руке становится сильней. Он не выдерживает и проводит кончиками пальцев по его щеке, пытаясь успокоить, потому что вряд ли выдержит, если увидит на его щеках соленые дорожки слез. Антон льнет к его руке, прикрывая глаза.       — К чему такая спешка? — начинает Антон, и надежда в его голосе окончательно ломает Арсения. — Если подумать, мы могли встречаться на расстоянии. Летом я бы приехал к тебе. Не такие уж плохие перспективы. Уж лучше, чем окончательно расставаться.       Видимо, именно Арсений будет первым, кто заплачет. Задыхаясь от собственного бессилия, он кладет голову на его плечо и прячет лицо в складках рубашки. Антон запускает пятерню в его волосы и начинает аккуратно гладить по голове. Настал его черед быть тем, кто успокаивает. Когда он говорит, его голос пропитан нежностью:       — Прости, просто все это так неожиданно. Я уже было поверил, что наконец-то нашел своего человека. Наверное, такого исхода следовало ожидать. Нужно что-то сказать напоследок, да?       — Это необязательно. — Арсений приподнимается и обращает на него взгляд. Он притягивает Антона к себе, схватив за воротник школьной рубашки, и целует. Какое-то время они просто стоят так, обездвиженные, и наслаждаются мгновением. Арсений готов был пойти на все, лишь бы не пришлось объясняться перед ним, продолжая раскручивать ранее придуманную им лживую историю. Если бы Антон не захотел целоваться, он бы просто сбежал.       — Прощальный поцелуй? — первым отстраняется Антон и, немного погодя, опомнившись, спрашивает. Арсений думает, что ему было бы легче видеть Антона озлобленным, с перекошенным от гнева лицом, чем таким, с нежным румянцем на щеках, слегка запыхавшимся и полностью смирившимся с участью несчастного влюбленного.       — Самый обыкновенный. — Арсений хочет продолжить и тянется за еще одним поцелуем, как Антон неожиданно заключает его в объятия. Он обхватывает его так сильно, что не пошевелиться. Когда Антон говорит, его голос слегка приглушен, то ли от нахлынувших эмоций, то ли от того, насколько тесно они прижаты друг к другу:       — Давай просто постоим вот так немного, — шепчет он, а после добавляет: — Обещаю, я буду молчать.       Арсений бы рад, вот только в моменте, находясь в объятиях Антона, его начинают одолевать не самые приятные мысли. Они, будто пчелиный рой, селятся в его голове и начинают непрестанно жужжать. Арсений, как бы того не хотелось, вспоминает Артема. Его сковывающую каждый шаг и не дающую спокойно вдохнуть трусость. Его насквозь прогнившее нутро, бывшее когда-то спелым и сладким, таким манящим. Он видит себя в отражении каждого из этих качеств. Может, изначально плохим был именно он? Как еще можно назвать того, кто с такой легкостью пошел на обман любимого человека? Арсений не смог защитить его, не смог отстоять. Он просто сбежал, поджав под себя хвост, как самая настоящая шавка.       Арсению придется жить с этим всю оставшуюся жизнь. Жить без Антона. Понимать, что это был только его выбор. Его исполненное трусостью решение. Осознавать, что он ничего не сделал ради собственного счастья. Ради него.