вернуть нож

             Он нашел ресторан на самой окраине городского пространства Нагаты.       Это было маленькое здание, наполовину из дерева и наполовину из камня, с двумя тотемами возле входа и ленточными украшениями, которые никак не помогали внешнему виду. Иероглифами на бумаге было выведено название, и тонкие листы плавали в теплом ветру. Место выглядело почти заброшенным — чтобы добраться, Джону пришлось пройти по тонкой тропе в стороне от дороги, уклоняясь от густо растущих повсюду кустарников.       Солнечная жара била ему в голову, он чувствовал поцелуй тепла даже сквозь кепку. Футболка, в которой он был, промокла от пота, и он наверняка неприветливо вонял. Его обоняние потерялось за этими бесконечными запахами земли и зелени, влажно прилипшими прямо к изнанке носа.       Он поправил на плече рюкзак, где лежали только смена одежды, деньги, оружие и маленький помятый разговорник, и направился внутрь.       Зашумела бамбуковая занавеска. Помещение было небольшое, свободное — столиков было мало. Света тоже почти не было; он рассеивался повсюду, проникая только через маленькие окна по обе стороны зала. Единственный электрический источник света был над барной стойкой, за которой работал мужчина неясного возраста. Джон дал бы ему около пятидесяти, судя по морщинам на лице, но легко забрал бы свои слова назад, если бы он оказался моложе. Лицо у него было угрюмым, строгим, и, когда он поднял взгляд, Джон почувствовал себя как никогда неуместно. Что было достижением, потому что он впервые был в Японии и проделал путь от Лондона до Якусимы, имея представление о стране только из школьных учебников.       Старик отложил нож, которым нарезал рыбу, и взял полотенце для рук. Затем произнес что-то по-японски. Его голос громоподобно разнесся в маленьком ресторане.       — Английский? — предложил Джон, надеясь, на удачу. Если бы здесь ему не повезло, то все пошло бы насмарку.       Старик долго смотрел на него все таким же холодно-неприветливым взглядом, а потом сказал:       — Значит, американец? — с презрением, если бы Джон был более придирчивым. Но он просто почувствовал облегчение.       — Шотландец, — ответил он, подходя ближе, когда мужчина сделал ему жест сесть возле бара.       — Редкие туристы добираются сюда, — заметил старик. — Особенно с Запада. Как тебя зовут?       — Джон.       У старика были сильные сухие руки с короткими ногтями. Сдержанность, с которой он двигался, выдавала в нем все, если вы знали, куда смотреть и что искать.       — Тогда, Джон, выбирай, чего ты хочешь. — Одна из этих рук хлопнула перед ним меню. — Ты понимаешь что-нибудь в японской кухне?       — Ничего.       Его родители не были особенно обеспеченными для разгуливания по ресторанам, особенно с тремя детьми. Не говоря уже о том, что они жили в месте слишком глухом, чтобы там были рестораны с иностранной кухней. Наверное, это была своего рода шотландская Нагата — такая же тихая, как скука, и полупустая. Только зарослей поменьше и ничего подобного этой беспощадной жаре.       Старик фыркнул — как-то особенно по-японски. Может быть, с каким-то национальным презрением ко всему западному. Это было бы уместно — Джон даже не снял кепку, когда сел.       — Тогда пусть лучше этим займется кто-то более подходящий. — Старик обернулся и рявкнул: — Райли!       Послышались шаркающие шаги. Белая ткань, закрывающая проход в кухню, отодвинулась в сторону, и другой мужчина — Райли, — наклонившись под низким дверным проемом, появился за стойкой бара. Ничего даже отдаленно японского в нем не было, кроме белого традиционного халата. Он был на голову выше старика, светловолос и изуродован — по лицу тянулся глубокий шрам, оставивший от его губ сплошное месиво и слегка искрививший угол глаза. Светлые волосы были коротко острижены и неухоженно торчали.       — У нас здесь англичанин, обслужи его, — сказал старик и добавил несколько резких фраз на японском, после чего исчез в кухне. Райли нечитаемым взглядом посмотрел сначала на Джона, затем на меню на столе.       — Я шотландец, — сказал Джон.       — Ему все равно, — ответил Райли на хорошем, гладком британском английском, хотя голос у него был глубокий и низко скрежещущий. — Он не любит всех европейцев. Даже больше, чем американцев. Хотя не в последнее время.       Можно было понять. Считалось, что США победили в последней войне. Все было иначе, но обобщенное мнение звучало именно так.       — Я тоже не люблю американцев, — сказал Джон.       — Понятно, — просто отозвался Райли и снова посмотрел на меню. — Что ты будешь?       Меню было полностью на японском. Даже без картинок. Джон был готов поспорить, что Райли, как и старик, просто издевался над ним. Он тихо вздохнул.       — Я здесь не ради еды.       — Он знает, зачем ты здесь.       Когда Джон вопросительно наклонил голову, Райли невозмутимо объяснил:       — Не знаешь языка. Держишься так, словно из тебя вот-вот полезет дерьмо. Явно не на отдыхе. И твое лицо говорит само за себя.       Джон удержал лезущую наружу усмешку. «Кто бы говорил», — хотел огрызнуться он, хотя это и не было справедливо. Он снял кепку и провел рукой по потным волосам, нащупывая шов шрама на голове. Весь желтый от выцветающих синяков, с ожогами на шее и лице, он наверняка не внушал никому даже жалостливой симпатии, не говоря уже о доверии.       — Я должен поговорить с ним.       — Он не будет с тобой говорить. Поэтому и ушел. Меню перед тобой.       Джон не сдавался.       — Почему нет?       Райли даже не задумался над ответом.       — Ты — все, что он ненавидит в других. Груб, глуп, слишком целеустремлен и зациклен, чтобы хорошо соображать. — И добавил: — Он так думает.       В армии Джон слышал кое-что похуже. Его капитан, когда он только оказался в SAS, высмеял его позывной, а потом называл его всевозможными нелепыми оскорбительными прозвищами. Когда Джон сам стал капитаном, он узнал, что существуют оскорбления более глубокие, по-настоящему задевающие за живое. Поэтому он только наклонился ближе и спросил:       — Ты так не думаешь?       — Я не думаю, что это плохо, — ответил Райли сухо. — Тебе лучше сделать заказ. Это невежливо.       До Джона дошло. Он опустил глаза в меню, понимая столько же, сколько и прежде — нисколько. Потом он оглядел пространство за стойкой и увидел множество деревянных палочек, соусниц, салфеток и прочего. Никаких вилок, ложек и ножей. Он даже не представлял, как есть палочками.       — Это, — сказал он, указывая на случайную строку.       Райли дернул смятым уголком губ. Затем развернулся и по-японски крикнул что-то в кухню.       — Мне нужно поговорить с ним, — повторил Джон, когда Райли снова посмотрел на него. — Я должен убедить его.       — Ты можешь попробовать, — сказал Райли.       Джон снова оглядел его. Райли был высок и силен. Руки у него были большие и покрытые маленькими шрамами. Кое-где на костяшках поврежденная плоть бугрилась. Несмотря на это, он двигался так же, как и старик: сдержанно, умело, слишком хорошо осознавая себя в пространстве и пространство вокруг себя. Джон видел это в некоторых людях с более изящной боевой подготовкой, чем си-кью-си, которому их обучали в SAS.       — Ты его ученик? — спросил он Райли.       — Не совсем. Больше нет.       — Потому что ты англичанин?       — Потому что я такой же, как ты. Грубый и слишком тупой.       — Как ты уговорил его?       Райли посмотрел ему в глаза.       — Я не уговаривал. Я попросил, и он согласился.       Джон выдохнул через нос, чувствуя, что становится все менее оптимистичным и все более напряженным. Он должен был уговорить старика. Просто должен был. У него больше не было ни одной зацепки, ни одного плана.       Вернулся старик с деревянной тарелкой и опустил ее на стойку перед Джоном. Райли достал палочки и положил рядом. Джон озадаченно уставился на блюдо. Белые, почти прозрачные треугольные куски рыбьего мяса были аккуратно выложены на доске, украшенные зеленью и лаймом. Рядом стояло блюдце с соевым соусом.       «Какого хрена это такое?» — собрался спросить Джон, но не осмелился, потому что старик вместо того, чтобы уйти, отошел и выжидающе сложил руки на груди.       Он проигнорировал палочки и взял рыбу руками, макнул в соус и засунул в рот. Вкус был ужасен, соленый и слегка горький. Не сморщившись, он прожевал и проглотил, думая о том, что это — сырая рыба и в его организме прямо сейчас может разводиться стая паразитов. Райли и старик смотрели на него с пустыми лицами.       — Спасибо, — сказал он, — очень вкусно.       Старик цыкнул.       Он и Райли обменялись словами. Казалось, они спорили. После этого Райли ушел, а старик остался.       — Ты должен знать, Джон, — сказал старик, сказал один из величайших убийц современности — Рё Такэяма, — что не найдешь здесь того, что ищешь.       — Я нашел то, что ищу, — возразил Джон. — Прошу вас, помогите мне.       — Нет.       — Почему?       — Дурной мальчишка. Я больше никого не учу — тем более эгоистичных маленьких засранцев, которые просят о том, чего не понимают.       Джон стиснул зубы, не ожидая прямых оскорблений. Такэяма выглядел так, словно его не волновало, какую чушь он нес. У него было суровое, лишенное мягкости лицо.       — О чем я, по-вашему, прошу? — спросил Джон, стараясь сохранять спокойствие.       — Научить тебя мстить, — ответил Такэяма. — Не так ли? — Когда Джон не ответил, он продолжил: — Но я не учу мстить — это не то искусство, которым я владею. То, чем я владею, станет для тебя лишь инструментом в неумелых руках. Все равно что дать ребенку меч и назвать его воином. Думаешь, станет ли он воином? Он станет разбойником и мародером, потому что его руки не созданы для меча. Не с тем отцом, который его воспитывал.       Боже, это звучало как бред. Джон действительно не знал, о чем пришел просить. Но он знал, чего хотел, что было ему нужно, и не готов был сдаться.       — Тогда для чего вы учите? Чем я должен стать?       — То, что ты задаешь такие вопросы, уже говорит о твоей незрелости.       — Я сделаю, что вы хотите. Я буду работать на вас. Дайте мне шанс.       Такэяма выглядел так, словно смотрел на говорящее насекомое — изумленным и исполненным отвращения одновременно.       — Я обучу тебя при условии, что ты откажешься от того, ради чего учишься.       У Джона не нашлось ответа на это. Все, что он мог, это прямо смотреть на Такэяму и шевелить челюстью в попытках родить во рту ответ.       — Ты хочешь мстить — совершай месть своими умениями. Они для нее подойдут. Грубость, твердость, гнев — пусть они ведут тебя. В этом нет изящества, нет искусства. Мое мастерство служит не эгоизму.       — Тогда чему оно служит? — спросил Джон, чтобы не сказать «теперь оно бесполезно, твое мастерство».       Но Такэяма не обратил внимания на его вопрос.       — Твоя обида, должно быть, сильна, Джон, — сказал он. — Иначе ты бы не добрался сюда. Продолжай в том же духе. Убирайся из этой страны и найди свой путь. Он не здесь.              Джон вернулся на следующий день и просил снова. У него была ночь в гостинице, долгая пробежка в жару и неприятная процедура заботы об ожогах, чтобы обдумать слова Такэямы. Старик был озабочен какими-то традициями, какой-то глубиной деяний. Относился к своим умениям как к драгоценному таланту. Джон ничего не мог сказать ему, чтобы убедить, потому что традиции Такэямы были от него дальше, чем теперь была Шотландия. Все, что он мог, это попробовать дать своей цели смысл, который Такэяма, возможно, поймет.       Поэтому он пришел снова. Он поклонился и рассказал все: о Прайсе, Шепарде, войне с Россией. О Роуче. О всех солдатах сто сорок первой оперативной группы, которые погибли. О том, как он несет ответственность за их жизнь и смерть. Для него теперь не было ни службы, ни личной жизни. Все, что с ним осталось, это желание справедливости.       — Нет никакой справедливости, — ответил ему Такэяма непреклонно. — Ты живешь мечтами, если мыслишь такими категориями. Смерть только уравнивает нас всех, не более того. Убьешь своего врага — и он станет тем же, чем был твой друг.       — Не станет. Просто умрет той же смертью. Я не хочу, чтобы он жалел. Мне не нужен мир в равновесии и прочее дерьмо. Я не хочу исправлять ошибки и не думаю… ни о какой гармонии.       — Тогда в чем твой смысл?       — В смерти. В мучениях. В расплате, которая наступает вне зависимости от того, понимает это человек или нет.       — То есть в удовлетворении гнева и обиды.       — Это больше, чем гнев и обида.       — Не больше. Есть вещи выше гармонии, выше природного порядка. Но то, что ты чувствуешь, к ним не относится. Жажда мести не дает плодов, кроме отчаяния и разрушения. Я учу искусству жизни, а не смерти. Ты хочешь выжить?       Джон промолчал, и Такэяма сказал ему:       — Убирайся!       Он ушел, но вернулся на следующий день снова. Взгляд раскосых глаз Такэямы был злым, убийственным, даже когда лицо оставалось неподвижным. Этот человек мог расправиться с целой армией. Он был несломим. Не существовало никого, кто владел холодным оружием лучше, чем он. Когда Джон заговорил, Такэяма вонзил в барную стойку нож — в то место, где рука Джона лежала полсекунды назад. Лезвие сверкало в миллиметре от костяшки большого пальца. Такэяма даже не опустил глаз.       — Я предупреждаю тебя, — сказал он. — Уходи.       Джон выдернул нож из дерева и повертел в руках. Он плохо обращался с ножами — знал, как вспарывать глотки, как тремя ударами полностью вывести захваченного врага из строя, умел снимать шкуру с животных, как научил его отец. Не более того.       Такэяма достал из-за стойки другой нож — гораздо более длинный, и Джон вдохнул и выдохнул, крепче сжимая рукоять своего собственного.       — То, что ты держишь в руках, называется «дэба» — нож для кромсания костей. То, что держу в руках я — «янагиба». Он режет мясо ласково и мягко, как осенний ветер, отсекающий листья от ветвей.       Но вместо того, чтобы нанести удар, Такэяма быстрым броском схватил его за волосы и два раза ударил лицом о стойку, сломав нос. Джон выдохнул брызги крови и испачкал дерево.       — Идиот, — сказал Такэяма, пока он зажимал руками нос. — Ты даже держишь нож, как идиот. Нет смысла учить того, кто никогда не поддастся обучению. Ты не создан для этого. Уходи — это мое последнее предупреждение.       Такэяма исчез на кухне. Джон помотал головой, отмахиваясь от головокружения, и схватился за нос. Резким движением вправил его, коротко застонав. Шрам на голове горел огнем. Когда он протянул руку за салфеткой, чтобы вытереть кровь, увидел Райли, выходящего с кухни.       — У тебя есть еще, может быть, три попытки, — сказал тот, — прежде чем ты получишь серьезные травмы и не сможешь не то что мстить, даже ходить в туалет. На твоем месте я бы не испытывал удачу.       — Ты уверен, что знаешь, каково это — быть на моем месте? — бросил Джон, зажимая нос белыми салфетками.       Райли проигнорировал его слова.       — Оставь это. Ты не добьешься от него ничего.       — Я не могу сдаться. — Он посмотрел на Райли и вдруг увидел его по-новому. Все эти шрамы, телосложение, манера небрежного спокойствия, похожая на усталость — все вдруг обрело смысл и значимость, которых он раньше не замечал. — Научи меня. Ты.       Райли только наклонил голову.       — Ты уверен?       Возбуждение вспыхнуло под кожей Джона.       — Да, — горячо выдохнул он. — Научи меня. Расскажи мне.       — Будет тяжело.       — Мне все равно. Делай все, что хочешь, только дай мне силу справиться.       Райли равнодушно смотрел на него.       — Тогда ладно. Возвращайся завтра.