вернуть нож

             Он пережил многое. И узнал многое.       Человека, что учил его, звали Саймон Райли. О Саймоне Райли не знал никто, кроме нескольких жителей Рейл-стрит, Манчестер, Англия. И Джона МакТавиша, мертвого солдата 22-го полка SAS, капитана оперативной группы 141, KIA по данным профиля. Человека, что учил его, многие знали по позывному «Гоуст» — в том числе и Джон МакТавиш, ранее «Соуп».       «Гоуст» был легендой, о которой Джон МакТавиш услышал от своего давнего друга Алехандро. Легендой, которая разрушила небольшое поселение Чьяпаса за месяц существования. Его тактике обучали новичков в современной мексиканской армии. Полностью разрушенные пути сообщения; сбои ввозов и вывозов продовольствия; ловушки в лесах и на дорогах. Все думали, что это дело целого отряда, отряда «призраков», но это был всего один человек, и из всех живущих на земле об этом знали только трое: Саймон Райли, Такэяма Рё и Джон МакТавиш. Другие, кто знал, были мертвы.       Голова мексиканского картеля была отрублена за неделю. То, что такие отряды, как 141-ая, уничтожают годами.       Но кем был Саймон Райли?       Саймон Райли сидел перед ним большой и спокойный, остывший, как камень посреди ночной пустыни. На нем была расстегнутая форма повара из маленького японского ресторанчика и поношенные кроссовки. На его лице тянулся шрам, уродовавший его, но не было никого, чтобы ужасаться. У него были расслабленные руки и небрежно сцепленные между коленями пальцы, опущенные губы и брови, нелепое чувство юмора, долгая жизнь во взгляде. Он укладывал Джона на спину за пятнадцать секунд, максимум — двадцать пять, и ничто в нем при этом не менялось. Иногда он вминал лицо Джона в пыль даже не глядя, словно мыслями был далеко.       Джон принимал это как прикосновения любовника — отзывчиво и с жаром. Его не валяли по земле с тех пор, как он вышел из медицинского лагеря в Афганистане, вылеченный от ножевого в грудине руками незнакомых женщин и мужчин. Тогда он был хрупким, как тонкая бумага, как кожица на фрукте, защищающая сок и мякоть. Теперь он заново отращивал слои и каждый синяк принимал с удовольствием, граничащим со счастьем. Он забыл, каково это — быть сильным. И он чувствовал бесконечное облегчение, когда испытывал боль, потому что это была хорошая боль, не о смерти, а о жизни, о возможности жить и снова быть сильным.       — Такэяма не смог бы тебя учить, — сказал ему Саймон в момент передышки. Джон был весь в царапинах от ножей. Саймон показывал ему наиболее уязвимые точки в теле человека и как их следовало разрезать. Но получить к ним доступ — это было куда сложнее. Джон никогда не мог дотянуться до тела Саймона. Это было все равно что гнаться за ветром. Прекрасно и бесполезно. Человек всегда был обречен на это.       — Почему? — спросил Джон. — Я не подхожу его «эстетике»? «Искусству»?       — Не совсем, — ответил Саймон. — Ты слишком зациклен. Вся суть не в том, чтобы достичь цели, а в процессе. Он должен очистить, освободить. Погрузить в состояние между.       — Между чем? — не понял он.       — Между жизнью и ничто. Состояние, в котором все материальное утрачивает значение, а эмоции кажутся только краткими вспышками.       Джон помолчал, глядя на его спокойное обезображенное лицо.       — Разве это не противоестественно?       — Для нас — да. Такэяма чувствует это иначе. Он понимает, что мы не такие. Понял, когда обучал меня.       — Звучало так, будто ты знаешь, каково это. Это «состояние между».       — Я знаю, — ответил Саймон. — Но моя природа другая. Такэяма мог бы вбивать в меня это годами, но у него ничего бы не вышло. Ему не повезло с учеником.       — Почему он согласился обучать тебя?       Саймон поморгал, глядя в землю. Это было странно, когда его глаз был искривлен.       — Потому что я был первым, кто просил и действительно хотел. Я пришел к нему наполовину сломленным, так что он легко вдавил в меня все, что хотел. Я был очень послушным и восприимчивым. Два года он учил меня всему. Но в конце концов я все равно ушел, чтобы сделать то, что собирался. Он так и не смирился с этим. Даже теперь.       — Почему ты вернулся? — спросил Джон.       — Некуда больше было идти. Ничего не хотел. Он был прав: месть ничего не дает, только забирает. Я лишился последнего, когда убил человека, который едва не убил меня.       — Чего ты лишился?       Джон жаждал услышать ответ.       — Смысла жить, — просто ответил Саймон. — Хотя вздохнул с облегчением. Я был счастлив. — Он посмотрел в небо, голубое и пустое, с которого жара лилась на человечество. Может быть, там, где был Шепард, солнце тоже проливало с неба свое обжигающее тепло. Тогда они все варились бы в одном котле. — Это было мимолетное счастье, оно ничего не значило. Такэяма говорит об обманчивости, неустойчивости человеческого, но я бы отдал все за то, чтобы снова пережить тот момент, когда человек, которого я ненавидел, истекал кровью под моим ботинком. Не потому что я наслаждался. Я просто не жалею.       — Поэтому ты помогаешь мне?       Саймон лениво перевел на него взгляд. Он был где-то далеко в своих мыслях, воспоминаниях, и Джон завороженно наблюдал за ним.       — Может быть. Я действительно хочу увидеть, что будет с тобой, когда ты закончишь. Кем ты станешь, чего захочешь. Может быть, месть действительно безнадежное дело. Может быть, счастье возможно и я потерял его. А может быть, все это бессмысленно, как и говорит Такэяма. Но я бы не отказался от своей мести, и я вижу, что ты не откажешься от своей.       Саймон Райли знал о нем почти все. Знал, что он был Джоном МакТавишем, сначала сержантом, потом капитаном оперативной группы 141, целью которой было нейтрализовать международного террориста Владимира Макарова, саботирующего войну между Россией и США. Он знал, что Соуп МакТавиш, капитан 141-ой, был убит в афганской пустыне, где и очнулся в своей новой жизни — весь покрытый ожогами, едва живой, высохший, как труп, и переполненный инфекциями. Через два месяца он встал на ноги. Через три месяца война закончилась, громко прозванная американцами «Шумом и яростью», и генерал Шепард считался ее победителем. Через четыре месяца Джон МакТавиш знал, что собирается делать.       Но он мало что знал о Саймоне Райли. Саймон Райли тоже мстил — но непонятно за кого. За себя? Иногда создавалось впечатление, что было нечто большее, но он никогда не говорил. Что он пережил? Он не рассказывал. Джон знал только, что он месяц жил в джунглях и пустынях Чьяпаса, как зверь, а потом вернулся в Японию — из всех возможных мест для мертвеца.       — У тебя есть дом? — спросил Джон.       — Нет, — ответил Саймон. — Но мне он не нужен. Я привык быть там, где я есть.       — Такэяма передаст тебе свое наследие?       — Наследие Такэямы — это ресторан посреди глуши. И Такэяма не отдаст мне его.       — Почему? Разве ты не его ученик?       — Я англичанин, — сказал Саймон с приглушенным юмором. — Разве ты забыл? — А потом добавил: — И я его разочарование.       — Значит, это из-за тебя он не берет других учеников?       Саймон согласно наклонил голову.       — Я твой ученик? — спросил Джон.       — Возможно, — ответил Саймон, глядя ему в глаза. — Ты считаешь себя моим учеником?       У него был проникновенный взгляд, полный жизни, и Джон иногда по ночам видел этот взгляд во снах. Иногда он представлял, что Саймон Райли оказывается на нем и елозит своим членом о ширинку его штанов. Ему не было стыдно.       — Я бы счел за честь, — ответил Джон, — быть твоим учеником.       Саймон улыбнулся. Это была такая неожиданная улыбка, что у Джона даже не возникло сомнений в том, что над ним смеялись. Но все равно — эта улыбка была очень красива. Достойна поцелуя, достойна члена, который обвел бы ее. Но он не осмелился бы хотеть, пока не завершит начатое.       Он засыпал и просыпался в синяках, с мышцами, которые сводило от слабости и напряжения. Его ожоги болели, как будто тысяча маленьких жгучих червей рыла в нем проходы к костям. Он просыпался в синяках, просыпался с болью, отправлялся на пробежку, завтракал, шел в ресторан, встречал там Саймона Райли, и они отправлялись в укромное место в маленьком лесу неподалеку, с хижиной, где хранилось все необходимое оборудование, и поляной, по которой можно было ходить босиком. Они били друг друга, резали, душили, разоружали. Саймон показывал ему смертельные боевые приемы для безоружной схватки. Давал ему случайные предметы: шнурок от обуви, ветку дерева, кожаный ремень, хлопковую рубашку, даже книгу — и говорил: «Используй это, чтобы убить меня». Но сколько бы Джон ни пытался, у него никогда не получалось убить Саймона Райли.       — Ты не готов убивать, — сказал ему Саймон.       — Я убиваю уже десять лет, — ответил Джон.       Они сидели на крыльце, блестящие от пота и пахнущие грязью. Собирался дождь. Джон чувствовал, как по черным стопам ног ползали муравьи — они здесь были громадные, с фалангу пальца.       — Это разный вид убийства. Убийство пулей никогда не личное. Это быстро и небрежно. Не нужна особая готовность, не нужно желание. — Он потянулся и крепко обхватил большой рукой горло Джона. Движение было методичным и аккуратным, ровно таким, чтобы Джон ощутил хрупкость своей плоти, но не опасность смерти. — Если я применю руки, это будет по-другому, но даже так я могу сделать это безличным. Например, если это самозащита или выживание. Но если я намерен убить, — его хватка сжалась, совсем немного, — я делаю это личным, я признаю тебя и меня — меня как убийцу, тебя как жертву. Я устанавливаю связь, отношение. Это отношение должно быть выражено соответствующим образом. Для этого и нужно «искусство». Это как танец, если хочешь.       Он убрал руку и откинулся на противоположную стену. Они сидели лицом друг к другу, кое-как поджав ноги из-за тесноты. Джон заставил себя не тянуться к шее и не проверять, осталась ли там часть рук Саймона, которую он продолжал ощущать. Связь.       — Если нет отношения, — ровно продолжил Саймон, — тогда это не более чем выживание. Не мастерство. Не то, чем можно овладеть. Понимаешь?       — Отчасти, — сказал Джон. — Разве это не требует времени?       — Поэтому Такэяма тебе отказал. Когда я пришел к нему, он начал меня воспитывать. Сказал, что просто учить движениям бессмысленно. Они рождаются из веры и способа видеть мир. Большую часть времени я учился видеть мир как он.       — И как ты научился?       — Я был слаб тогда; ни во что не верил. Насрать мне в мозги было проще простого. С тобой не так; ты более принципиален, закреплен. У тебя есть убеждения. Тебя пришлось бы долго ломать и еще дольше учить заново. У него ушла бы на это вся жизнь, и все равно ты пошел бы и сделал то, чего он научил тебя не делать.       — Значит, это все из-за его веры? Она противоречит мести?       — Можно сказать и так. Однажды он сам пришел к своему мастеру, как ты и я. С такой же целью. Но пока он учился, у него случилось осознание, — Саймон произнес это слово с иронией, лишенной насмешки, странно пустой, — что в мести нет смысла. Он изменился и обрел новый смысл, этот смысл лежал вне человеческого. Как и убийства в целом. Кого-то убийство делает чудовищем, но чудовище — это тот, кто когда-то был человеком. Такэяма считает себя другим. Он не обременен человеческим, поэтому убийство его не извращает. Это для него что-то природное, часть естественного процесса.       Джон видел в этом лишь утешительный и честолюбивый бред. Жить в соответствии с такими абстрактными, размытыми принципами казалось невозможным. Впрочем, чем дольше он находился в этой стране, тем больше начинал убеждаться в собственной ограниченности.       — Ты согласен с этим? — спросил он Саймона.       — Не знаю, — ответил тот. — Я не слишком верю в человека — вообще. Поэтому мне давно все равно, какова его природа и идет ли он против нее, убивая. Кажется, человек начинает убивать себя сразу после рождения. Неизбежно.       Джон обедал в ресторане Такэямы, потому что это было единственным условием Саймона. «Ему надо зарабатывать», — сказал он, и каждый день Джон ел сырую рыбу, безвкусный рис, сомнительные морепродукты и маринованные овощи и оставлял в кассе Такэямы приличные суммы. Как оказалось, ресторан не всегда был пуст — местные жители время от времени приходили, а по вечерам там становилось шумно. Казалось сюрреалистичным жить в мире и не понимать языка, на котором этот мир говорил. Джон чувствовал себя оторванным от реальности и зависшим вне времени, когда смотрел на бесконечные азиатские лица. Никогда прежде он не ощущал этого в других странах, куда ездил с миссиями. Может быть, дело было в том, что здесь он был не по работе. Это было личное.       А может, дело было в том, что весь мир считал его мертвым и он тоже ощущал себя таким.       Такэяма продолжал демонстрировать по отношению к нему суровое презрение. Идея того, что Саймон согласился учить его, приводила старика в ярость. Саймон оставался все так же спокоен и на резкие окрики Такэямы отвечал краткими огрызками фраз. Иногда они препирались, как дед и внук из разных времен и культур. У Саймона был хороший японский — по крайней мере, для иностранца, прожившего в стране несколько лет.       В один из дней, тех, что были бесконечно длинными и бездыханными от усталости, Саймон показывал ему ножи. Они сидели в ресторане, ожидая конца смены. В одну секунду Джон рассматривал лезвие у себя в руках, а в следующую уже метнулся со стула, уклоняясь от удара и выставляя нож перед собой. Это была часть обучения: всегда будь внимателен, ожидай нападения, будь напряжен до тех пор, пока напряжение не станет твоей жизнью. Они обменивались ударами, скользя между столами и стульями. Деревянный пол скрипел под их ногами, сталь звонко скрежетала.       Хотя ножи никогда не были его сильным местом, Джон понял, что драться на ножах было интереснее всего. Это было своего рода искусство, в котором он ничего не понимал, но которым увлекся до глубины души. Из всего, что ему удалось узнать, только в манере, с которой противники двигались и наносили удары, он сумел увидеть ту самую красоту, о которой говорил Саймон словами Такэямы.       Иногда Саймон садился за руль его машины, они складывали на заднее сиденье припасы и ехали через остров куда-нибудь в лес, или к особо трудной для подъема горе, или куда-нибудь, где сыро, туманно и скользко. Джон увидел бесконечные ядовито-зеленые леса Сиратани Унсуйкё и гранитную тропу Кусукава, сложенную из неровных черных камней, облизанных мхом, реку Миянура и водопад Ооко. Там, глядя на бурные, оглушительно шумящие потоки, он вспоминал почему-то о своих товарищах. О Скэркроу, Арчере, Заке, Мите и Ройсе. О Чемо, Мерлине, Ворме. О Роуче. Их лица и смерти проносились у него перед глазами в летящих среди радуги брызгах. И уходили, как уходили потоки. Он один крепко стоял на мокром, покрытом водорослями камне, привязанный к земле фортуной выживания.       В течение двух дней он совершал подъем на гору Нагата, что было в два раза жестче любого тренинга SAS. Саймон Райли всегда шел впереди; его широкая спина, изукрашенная потным пятном на футболке, синий спортивный рюкзак на плечах и светлые волосы, торчащие из-под кепки, всегда маячили перед ним, недосягаемые, но близкие. Саймон выглядел так, словно все это — опасность высоты скал, бурный поток водопадов, вершины, далекие от неба и от земли, — ничего не значило для его тела, но давало ему какое-то глубокое и полное жизненной силы дыхание. Его лицо оставалось невыразительным, но в то время, когда они пытались убить друг друга на вершине Нагаты, он несколько раз искренне смеялся. Это было шокирующе красиво — и оставляло Джона с ощущением бесконечного одиночества, потому что он понимал, что живых и мертвых здесь, на этой дикой зеленой горе, всего один человек — и это не Саймон Райли. Саймон Райли уже стал кем-то другим.       Но даже это одиночество не отвращало его так, как одиночество Афганистана. Он чувствовал за всем этим какую-то судьбу. Словно его привело в эти края течение огромной реки, называемой жизнью. Реки, которая не знала смысла своего движения и не ведала, кто в ней обитает, которой было все равно, кого убьют холодные воды, а кого выбросит на берег или расплющит о суровые пороги.       В конце концов это заняло пять месяцев. Саймон учил его — почти двадцать часов в сутки, и все же учил не всему. Джон знал это, видел это: в Саймоне Райли было слишком много того, что он просто не мог понять. У него не было нужного склада ума, нужной способности ощущать. Часть Саймона, та, что лежала вне их общего опыта, была ему чужда, так же, как был чужд и этот маленький остров, висящий над Восточно-Китайским морем.       Однако он был послушен и усерден. Он делился армейскими историями, некоторыми шутками. Саймон слушал, но без участия. Он был отстраненным, немного ненормальным, странно реагирующим всегда, кроме непосредственно боя. И хотя в их разговорах Джон побеждал, в боях все равно проигрывал.       В конце концов он научился убивать так, как будто это личное. Конечно, у него не было даже шанса достичь уровня Саймона. Он не мог и мечтать о способностях Такэямы. Но он получил то, зачем приехал, — силу для того, чтобы справиться.       Саймону удалось дать ему даже немного из японского языка — Джон мог произнести без ошибок пожелания доброго утра, спокойной ночи, приятного аппетита, освоил интонации и разобрался в эмоциях, даже не зная слов. Его акцент был ужасен. Но он научился понимать — в этом он всегда был внимателен.       Когда он в третий раз уложил Саймона Райли на спину, тот сказал ему:       — Теперь мы закончили.       И Джон, предчувствуя близость расплаты, тем не менее пожелал остаться так навсегда: сверху его бедер, понимаемый и не понимающий, с кем-то, кто близок к нему совершенно чуждым образом, не так, как близки все остальные люди друг к другу. Как солдат, он смял это желание и проглотил. Этому будет время, когда он закончит начатое. Когда Шепард вернет себе нож, который достали из тела Джона в Афганистане.       Но как человек — он желал. Безумно.