вернуть нож

             Было лето. Цикады стрекотали оглушительно громко, море звуков дрожало под их крыльями и разливалось в безбрежном просторе воздуха. Жара беспощадно жалила. Запах океана добирался даже сюда — в тень тропы среди кустарников, в конце которой дремало старое здание ресторана.       Джон стоял перед двумя тотемами. Прошлое поднялось перед ним, хотя он не хотел возвращаться назад. Будущее ему тоже было не нужно. Он не знал, чего искал, но дорога у него оставалась только одна, и она заканчивалась здесь.       Это было год назад. Теперь он вернулся с простреленной головой и едва работающей левой рукой. На спине висел рюкзак, но ничего, кроме материального, с ним не было — он все потерял, пока шел за Шепардом. Шепарда теперь тоже не было. И это была самая серьезная потеря — от генерала не осталось ничего, даже призрака, которого Джон мог пытаться убить бесконечно.       Только пустота.       Он вошел в ресторан. За стойкой стоял мужчина — с коротко стрижеными черными волосами, пронизанными клоками седины, сильными руками и холодным взглядом, мудрым и недобрым. Рё Такэяма поднял на него взгляд. Джон поклонился и поприветствовал его на японском.       Такэяма отложил в сторону нож, которым нарезал имбирь, и взял в руки полотенце.       — Я думал, что забуду твое имя, — сказал Такэяма по-английски. — Но я вспомнил его, как только увидел твое новое лицо. Такое досадно скучное английское имя — Джон, для такого лица.       Он жестом предложил сесть. Джон занял место у стойки и бросил рюкзак на соседний стул. Такэяма положил перед ним меню, и Джон, мельком проглядев все тот же лист, указал на то же блюдо, что и в прошлый раз. Такэяма рявкнул заказ в кухню. Затем он коротко оглядел Джона и произнес:       — Я вижу, ты добился своего. Иначе не явился бы сюда. Оно того стоило?       Джон долго, так долго пытался ответить на этот вопрос. Но смирился с тем, что будет отвечать на него всю свою жизнь — и всегда по-разному.       — Нет, — он подумал и остановился на этом. — Но жалею ли я? Тоже нет.       — Вы, молодые и потерянные, так мечетесь среди леса жизни в поисках пути, что ломаетесь и живете сломанные. Погибшие души, растраченная человечность. В вашем несовершенстве есть красота, но это красота слабого, а не сильного. Ею наслаждаются, но не восхищаются.       Джон удержал усмешку. Старик был все так же претенциозен, как и прежде. Теперь Джон видел его глубже, понимал его лучше. Знал истоки его чувства. Но все равно сказал бы, по-прежнему, что Такэяма просто сменил претенциозное презрение на претенциозную жалость.       — Не всем открыт ваш путь, — ответил Джон. — Это моя гармония.       — Гордишься этим, хотя не знаешь ничего лучшего. Все так же туп.       — Я сделал выбор и несу последствия. Это мое решение.       — Это не решение — твоя незрелость шагает впереди тебя и тащит тебя за шкирку. А ты волочешь за собой свои ошибки. Ты и Райли — вы оба полны этого сожаления, которое не можете переварить. Это не решение. Это проклятье.       Прежде чем Джон задал вопрос, отогнулась белая штора и в дверном проеме появился Саймон Райли. Он держал в руках, знающих искусство убивать, деревянную тарелку с сашими из канпачи, лосося и тунца. У него было смятое от шрама лицо, торчащие светлые волосы, кривой и угрюмый изгиб губ, живое спокойствие в глазах. Он посмотрел на Джона и опустил тарелку на стойку. Такэяма смешал васаби с соевым соусом и поставил блюдце на тарелку, положил рядом палочки.       Джон подтянул их к себе, обломал и умело обхватил пальцами — теперь это было так же легко, как держать нож, но он не чувствовал себя так, словно чему-то научился. Он чувствовал, будто восполнил то, что должен был знать с самого начала.       За давние несколько месяцев он привык к сырой рыбе и рису. Не получал от них удовольствия, но смог их есть.       Тунец был на вкус таким же, как те мучительные дни в чужой стране, полные истощения и боли, когда он вставал с восходом солнца и посвящал всего себя тому, чтобы научиться убивать. Это был мокрый, холодный вкус истины, которая открылась ему тогда и к которой он вернулся теперь, потому что ничего больше у него не осталось.       Он ел неторопливо, а когда доел, аккуратно отложил палочки, поклонился и поблагодарил за еду.       Такэяма фыркнул.       — По крайней мере, он научился этикету, — сказал он по-японски, наклонился, забрал тарелку и ушел в кухню.       Джон оглядел Саймона Райли, снова думая: как он здесь оказался? Это зрелище поразило его не меньше, чем в первый раз. Высокий, сильный европеец, светловолосый и с нежно-карими глазами, стоял посреди японского ресторана в традиционной одежде. Он принадлежал и не принадлежал этому месту одновременно. Кое-что отсюда вцепилось в него, но не распространилось до конца.       — Ты сделал это? — спросил Саймон Райли так спокойно, как будто интересовался погодой.       — Да, — ответил Джон.       Саймон кивнул.       — Как это было?       — Удовлетворительно. На одно мгновение. Теперь это бесконечная пустота. Словно я должен был умереть прямо там. — Он провел по следу от шва на щеке, который остался от недавнего шрама. — Это было все равно что плыть по течению. Ничто не могло убить меня, ничто не могло остановить меня. И на самом деле остановиться — в конце всего — ощущается неправильно. Как смерть.       Саймон снова кивнул.       — Это и есть смерть. Одна из многих. Человек может выдержать несколько.       Джон подумал о Вашингтоне, об Афганистане, об Алтае. Потом подумал о том случае, когда его сбила машина в шестнадцать. Потом подумал о собственном рождении.       — Зачем вернулся? — спросил Саймон.       Джон слегка улыбнулся.       — Я не знаю. Что-то привело меня сюда. Я думаю, это ты.       Веки Саймона чуть дрогнули в удивлении, словно он очнулся ото сна. Это было искренне, как лишь немногое другое.       — Я, — повторил он. — Почему?       Потому что те дни, полные свободы убивать, были самым близким, что Джон мог вспомнить о счастье. Что-то из тех времен, когда он был капитаном группы, которую собрал, обучал и оберегал. Он изменился, и счастье изменилось тоже. Теперь оно выглядело похожим на Саймона Райли.       Вместо того, чтобы сказать что-то из этого, Джон спросил:       — Почему ты вернулся?       — Я не знаю.       — Вот и ответ.       — Чего ты хочешь?       — Поехали со мной.       Удивление прошло, сошла какая-то нега. Перед ним снова был Саймон Райли, который смотрел на него с расчетом и такой яростной силой, которая говорила лишь об убийстве.       — Куда? — спросил он. Слова бесшумно скользили, как затаившаяся в траве змея.       — Куда угодно. В леса, на вершины гор. Пока наконец не доживем эту жизнь и не умрем.       Саймон Райли наклонил голову так, что шрам оставил от его лица две половины. Его светлые ресницы ловили тусклый свет солнца, а взгляд ловил всю жизнь, которая осталась в Джоне. Джон хотел прикоснуться к шее — и проверить, остался ли на ней грязный след руки. Связь.