Дима в Августе

Дима в Августе Последняя неделя августа превратилась для Димы в бесконечный квест по возврату подарков. Новый телефон, дорогая куртка, даже навороченный пылесос. Всё это бережно, но непреклонно отправлялось обратно. Дима, воспитанный в строгих понятиях о профессиональной этике, считал неприемлемым принимать столь щедрые знаки внимания от фигуранта, пусть и неофициального. А началось всё с одной-единственной визитки, оставленной Хольту. С тех пор телефон разрывался от сообщений с завидной регулярностью немецкого автобана. Август писал каждое утро, интересуясь, как прошло пробуждение, и каждый вечер, как прошёл день. Он настойчиво, но деликатно звал на ужин, неизменно получая лаконичные отказы: «Занят», «Работа». Казалось, в жизни Хольта не существовало других дел, кроме как наблюдать за жизнью Дубина. Ситуация одновременно бесила и... грела. Хольт, при всей своей навязчивости, был словно глоток тёплого кофе в промозглый питерский день. В минуты затишья, когда в отделе было спокойно и оставалось лишь корпеть над отчётами, Дима ловил себя на том, что сам тянется к телефону, завязывая долгие, почти интимные переписки. Но стоило появиться срочной работе, раздражение возвращалось с удвоенной силой. В тот вечер, вернувшись в офис после изматывающего дня, пропахшего потом свидетелей и питерской пылью, Дима наткнулся на странную атмосферу. Коллеги провожали его смеющимися взглядами, давясь беззвучным смехом. Сердце кольнуло нехорошее предчувствие. Оно оправдалось с лихвой: рядом с его столом, словно экспонат в музее современного искусства, восседал Август Хольт. А на столе, занимая всё рабочее пространство, возвышался безвкусный, по мнению Димы, огромный букет роз, который куда больше пошёл бы самому дарителю. Это стало последней каплей. Неделя колких шуток от коллег, игнорирование его просьб не дарить подарки, и вот результат: Хольт явился собственной персоной. Дубин всё это время надеялся решить вопрос тихо. Работа с Громом сделала его жёстче, но и открыла глаза на некоторые «непротокольные» методы. Применять их не хотелось, они были ему чужды. Но когда человек не понимает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза, правила меняются. Схватив мужчину за локоть так, что тот не успел и пикнуть, Дима потащил его через лабиринты коридоров в самую глубь здания. Туда, где царил полумрак, где давно не работали камеры, а заброшенные кабинеты славились своей великолепной звукоизоляцией, наследие советской эпохи. Дубин ещё сам не знал, что именно сделает, когда тяжёлая дверь за ними захлопнется. Но был твёрдо уверен: урок должен быть впечатляющим. Толчок, и Хольт, не удержавшись, полулёг на пыльный канцелярский стол, глядя на полицейского снизу вверх расширенными от неожиданности глазами. Август просчитал множество сценариев, но этот, явно был не в его планах. Рука Димы властно сжала светлые волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову и встретить его тяжёлый взгляд. Хольт смотрел не моргая, пытаясь найти ответ в потемневших, почти чёрных глазах русского. В голове Дубина пронесся ураган мыслей. Вариантов «воспитательной беседы» было множество. Но, поддавшись наконец тому самому желанию, которое он тщательно подавлял в себе всю эту неделю, читая сообщения Хольта и представляя его голос, Дима выбрал лучший. Рывок за волосы заставил Августа подняться. Тут же последовал новый толчок, разворачивающий его спиной и вновь припечатывающий к столу. Открывшийся вид на подтянутую фигуру в дорогом костюме заставил кровь быстрее побежать по венам. Пиджак мешал обзору, скрывая то, что так и манило воображение. Дима, не церемонясь, стянул его с плеч Хольта, который не выказывал ни малейшего сопротивления, лишь тяжело, с хрипом дышал, уткнувшись лицом в пыльную столешницу. Шок сменился покорностью, и Август решил: повиновение сейчас - это лучшая стратегия. Дорогой пиджак полетел в угол. Дима на секунду замер, жадно оглядывая открывшееся зрелище. Мысль, родившаяся от созерцания этой развратной картины, была идеальной. Его рука скользнула под живот мужчины, нащупала пряжку ремня, ловко расстегнула пуговицу и одним движением стянула брюки вместе с бельём до самых туфель, открывая бледные, идеальные ягодицы. Хольт, сгорая от стыда и краснея до корней волос, попытался было протестовать, дёрнулся, но тут же был придавлен к столу тяжёлой ладонью меж лопаток. — Лежать. — Голос над самым ухом был низким, охрипшим от предвкушения, и вибрация этого голоса отдалась пульсацией в паху у обоих. Дима вытащил ремень из своих собственных брюк. Добротная кожа, тяжёлая пряжка = инструмент для внушительного урока. Бёдра Хольта мелко дрожали. Дубин протянул руку и, сменив гнев на неожиданную нежность, провёл ладонью по тугим округлостям, поглаживая, успокаивая. Август на мгновение расслабился под этой лаской, выдохнул. И в этот момент тишину разорвал первый удар. Ремень со свистом опустился на нежную кожу, и крик, полный боли и неожиданности, заметался под высоким потолком. Удары сыпались один за другим. Сначала сдерживаемые, пробные, затем всё сильнее, ритмичнее, беспощаднее. Каждый новый удар вырывал из груди Хольта жалобный, сдавленный всхлип. Слёзы уже текли по его щекам, смешиваясь с пылью на столе. Он кусал губы, но стоны рвались наружу. Тяжёлое, хриплое дыхание Димы вторило этим звукам, создавая жуткую, но завораживающую симфонию. Казалось, время остановилось. Кожа Августа горела огнём, мысли плавились, оставляя лишь чистую, животную боль пополам с чем-то ещё, что поднималось откуда-то из глубины живота. Удары ложились ровными алыми полосами, срывая с губ мужчины всё более отчаянные стоны, и каждый из них доставлял Диме наслаждение острее, чем звук удара. Рубашка Хольта промокла насквозь и прилипла к спине, обрисовывая каждый изгиб позвоночника. Ноги подкашивались, он почти повис на столе, инстинктивно пытаясь уйти от ударов, но жёсткая хватка Димы не давала этого сделать. Наконец, ремень опустился. Дима сделал шаг назад, любуясь делом рук своих. На бледной коже горели ровные, багровые полосы. Сама кожа стала пунцовой. Невыносимо сексуально. Он снова провёл рукой по пылающим ягодицам, чувствуя исходящий от них жар. Август дёрнулся, пытаясь уйти от болезненных прикосновений, но тщетно. Дима задержал ладонь на одной из половинок, с наслаждением сжимая упругую, горячую плоть. Её хотелось трогать бесконечно. Хольт молчал, всё ещё не веря в реальность происходящего. Глаза, полные непролитых остатков слёз, были мутными, губы искусанными в кровь, тело била мелкая дрожь, коктейль из адреналина, боли и... неожиданного, запретного возбуждения. Внизу живота разливался тугой горячий узел, член ныл от недостатка внимания. Его разрывало между желанием сбежать, провалиться сквозь землю от стыда, и остаться, чтобы узнать, что будет дальше. Дубин, чьи собственные брюки стали невыносимо тесны, порылся в своей куртке и извлёк почти полную упаковку смазки. Трофей сегодняшнего опроса: свидетельница, владелица секс-шопа, оказалась щедра на «образцы продукции». Отложив тюбик в сторону, он склонился над распластанным телом, покрывая нежными поцелуями открытую шею, плечи, мочку уха, солёную от слёз щёку. Контраст с недавней грубостью был разительным. Его ладони гладили шею, плавно скользили по мокрой от пота рубашке вниз, к пояснице, вырисовывая круги и узоры. Одна рука скользнула под живот Хольта, накрывая его напряжённый, истекающий член. Тихий, полный боли и страсти стон, сорвавшийся с губ Августа, стал лучшей наградой. Дима хотел услышать это снова, но теперь стоны не боли, а чистого удовольствия. Смазка холодом обожгла разгорячённую кожу. Пальцы Димы, скользкие и умелые, начали медленно кружить у входа, дразня, но не проникая. Август, не в силах сдержать дрожь, вцепился ногтями в край стола. Сердце колотилось где-то в горле. Желание податься назад, навстречу этим мучительным, манящим прикосновениям, было нестерпимым. Он уже потерял связь с реальностью, остались только ощущения. — Август... — прошептал Дима, обнимая его за талию и целуя влажную шею сзади. Одна рука нежно сжала его плоть, начиная медленный ритмичный ход, а палец другой руки, наконец, осторожно проник внутрь. Лёгкий дискомфорт отрезвил Хольта ровно на секунду, сменившись жаром, когда палец начал двигаться внутри. Движения были медленными, осторожными, почти нежными. Тяжёлое, сдавленное дыхание Димы над ухом говорило о том, каких усилий ему стоило это самообладание, как сильно он хочет просто наброситься и взять своё. Но он хотел доставить удовольствие. Он хотел видеть, как этот неприступный иностранец тает под ним. Вид сексуального, подтянутого тела, доверчиво раскрывшегося перед ним, раздвигающего ноги шире, подставляясь под его ласки, сводил с ума. Хольт уже не просто принимал, он требовал. Ему хотелось, чтобы болела поясница, чтобы дрожали колени, чтобы этот русский стёр его в пыль. Он начал сам покачивать бёдрами, насаживаясь на пальцы. Дима, поймав его ритм, другой рукой взял его за подбородок, разворачивая к себе и впиваясь в искусанные губы жадным, глубоким поцелуем. Язык властвовал во рту Хольта, пока пальцы внизу продолжали свою работу. Постепенно добавился второй палец. Внутри было тесно, горячо, невероятно. Дима одновременно ласкал всё, до чего мог дотянуться, заставляя Августа метаться на столе и стонать всё громче, всё откровеннее. «Эта растерянность кажется чертовски милой», пронеслось в голове Дубина. Он двигал пальцами, растягивая тугие мышцы, проникая всё глубже в поисках той точки, которая заставит этого мужчину умолять. Когда пальцы нашли простату и начали ритмично давить на неё, Хольт закричал. Его бедра задвигались в бешеном ритме, голова запрокинулась, спина выгнулась дугой, а руки, казалось, продавили столешницу. — Я... Больше... не могу... — выдохнул Хольт, чувствуя приближение разрядки. Дима усмехнулся, его голос стал ниже, вибрируя от возбуждения: — Не вкусив горького, не узнаешь и сладкого. И убрал пальцы. Хольт застонал от потери, но тут же почувствовал у своих бёдер Диму. Спустив брюки, Дубин приставил к пульсирующему входу свой собственный, давно готовый член. Он входил медленно, дюйм за дюймом, наслаждаясь жалобными, полными нетерпения стонами Августа. Остановившись на полпути, чтобы сжать ладонями горящие, как две вишенки, ягодицы, он дал им обоим привыкнуть к ощущению наполненности. Мышцы Хольта пульсировали вокруг него, сжимая и разжимаясь в умоляющем ритме. Затем Дима начал двигаться. Сначала медленно, давая привыкнуть, но заметив, как Хольт сам подаётся назад, насаживаясь глубже, ускорился. Хлопки влажной кожи, громкие стоны, срывающиеся с губ Августа, заполнили комнату. Дима наклонился и со смаком укусил его за шею, там, где след можно скрыть воротником, но нельзя не заметить. Имя «Дима» срывалось с губ иностранца снова и снова, перемежаясь бессвязными мольбами. Каждый толчок отправлял его всё ближе к пропасти. Дубин гладил его спину, позвоночник, и, наконец, сжал его ноющий член в кулаке, двигая рукой в такт своим толчкам. — Прикоснись ко мне... Пожалуйста... — выдохнул Август, и это «пожалуйста» прозвучало как пароль. Ещё несколько глубоких, грубых толчков и оба взорвались, растворяясь друг в друге, в темноте и пыли заброшенной комнаты. Обессиленный Хольт несколько минут не мог даже пошевелиться. Дима помог ему подняться, развернул к себе лицом. В полумраке блестели расширенные зрачки, раскрасневшиеся щёки, припухшие губы. Он притянул его к себе и поцеловал жадно, вылизывая каждый миллиметр рта, прижимая так крепко, будто хотел сделать частью себя. Август покорно таял в его руках, отвечая с не меньшей страстью. — Надеюсь, урок усвоен, — выдохнул Дима, наконец отрываясь от его губ. Хольт, всё ещё тяжело дыша, с трудом разлепил веки. В голове была пустота, в теле, приятная ломота. Он облизал пересохшие губы, чувствуя вкус поцелуя и соли. — Д-думаю, что да, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли сожаления.