Тарелочка

Болит голова, страшно скачет давление На абстрактные картинки распадаются факты Никто тебе не звонит и не спрашивает «как ты?» «Всё будет отлично!» И истерично пропела и сдохла птичка «Всё будет отлично!» И истерично пропела и сдохла птичка

***

Дима:

Задержусь. Что-то купить?

Серёжа ведёт взглядом в сторону, смахивает пальцем уведомление и пару секунд тратит на собственную загрузку. После неопределённого времени сглатывает что-то вязкое и нудное, вставшее на языке и тут же горестно скривляется. Рука привычно ложится на ножик, движения заточено происходят. Вверх, тягостно вниз, опять вверх уже почти бессильно. Кажется, словно силы постепенно покидают его тело, сосредотачиваются лишь маленькими капельками в кончиках пальцев. «купи себя», — возникает в голове вдруг ответ на димино сообщение. — «или выкупи» Рядом, на плите, бурлит какой-то никому несдавшийся суп. Серость воды, что бурлит, едва едва отражает лицо Горошко. Тот быстро отворачивается. Глядеть на себя такого не хочется. Кажется, что отражение сейчас ему не пренадлежит. Худощавое тело, впалые щеки, тёмные круги под глазами и неестественно отросшие спутанные волосы. Серёжа никогда не был фанатом такой длины, но за время беременности отрастил локоны аж до плеч. Всё думал состричь их после того, как родит, потому что в беременность было некогда — токсикоз, отсутствие как таковых сил во всём теле, тяжесть, едва ли не обмороки, проблемы с гормонами, страхи, стресс, истерики и Димина поддержка с его коронным «спи, потом подстригешься». Нет, Серёжа Диму не винит, в конце концов он бы повесился, если бы его и его поддержки не было рядом. Чеботарёв был с ним весь срок беременности, обходил как лев вокруг хрустальной вазочки, помогал, заботился, нежил, любил и целовал. Делал всё, что полагается хорошему отцу все девять месяцев. Потому что Серёжа требовал много, сильнейшим образом боялся и от мужа отлипнуть не мог, потому что если Дима уходил куда-то дальше квартиры без него у него начиналась сильнейшая истерика, едва ли не паническая атака. Чеботарёву приходилось сидеть рядом с ним и гладить по голове, пока тот сворачивался на кровати и просил прощения, не понимая такой своей эмоциональности. И в этот срок он конечно едва ли работал — можно сказать жил перебежками между домом и работой, почти всегда выбирая между ними именно дом, с Серёжей и детьми. Горошко помешивает суп как-то машинально, словно он не живой механизм, а пластмассовый игрушечный робот. Сломанный, забытый где-то в ворохе других игрушек, робот. Ложка с солью мерно опускается в воду, движение кисти выводит по часовой стрелке после чего ложка выныривает из воды. Серёжа ещё секунд пять застывше смотрит на водоворот в воде. Отдыхает. То, что Дима начнёт пропадать на работе после того как Серёжа родит, парень вполне ожидал. В конце концов Горошко сидеть в декрете ещё год, а то и два оттого на плечи Димы легли двое детей и супруг, которых надо кормить, поить, давать деньги на одежду и остальное, по мелочи. Чеботарёв носится как белка в колесе по разным съëмочным площадкам, взбирается на Эльбрус ради роли, осваивает новые навыки — всё, чтобы никто из их семьи не нуждался в деньгах и был счастлив. Да, Серёжа ожидал, что Дима будет пропадать на работе, он делал так и раньше, ещё до беременности, сейчас просто чуть в большей степени. Это не стало открытием. Открытием стало то, что будет настолько тяжело. Что Серёжа будет когда-то засыпать, а самое главное просыпаться с единственным желанием — оглохнуть и ослепнуть, стать каким-то до боли статичным овощем, что лежит всегда на кровати. Просто манекеном. Чтобы мозг не вкалывал стрелы вины в его тело, когда он сворачивается на кровати, а где-то в соседней комнате рëвом надрывается его дочка. А он тем временем лишь хлопает глазами и думает свои ужасные мысли о том, что хочет хотя бы на минутку послушать тишину. Послушать тишину... Горошко ощущает что-то до боли едкое в груди от этого выражения и того факта, что раньше ему подобного никогда не хотелось. — Папа Серёжа. Папа Серёжа, — Иванна не сильно поддëргивает его за рукав растянутой кофты, обращая его поплывшее внимание на себя. Горошко поворачивает и наклоняет голову, смотрит на девочку в лёгком платьице, что глядит на него в ответ отцовскими глазками. Словно Дима смотрит, Серёжа даже улыбается. Беспокойно также глядит своей синевой. Хоть так Дима рядом, Горошко улыбается. — Там сестрёнка опять плачет. Ты что, не слышишь? — А, — осипше пытается ответить Горошко и неопределённо чешет затылок, продолжая держать ложку в руке. Только сейчас до его ушей долетает плач маленькой Эсми — отчаянно громкий, голодный и расстроенный. Парень протяжно вздыхает, опускает ложку на стол и не смотря на плиту обходит Иванну. — Сейчас. Сейчас. Ноги ватные, Горошко едва в них не путается пока шагает из кухни в тëмную спальню в которой вроде как совсем недавно спокойно и мирно посапывала его дочь. А сейчас она уже надрывает своё горло и ревёт, дрыгаясь в кроватке. — Эсми, Эсми, — осторожно подходя, тихо и сипло тянет Серёжа опуская руки в кроватку, беря дочь на руки. Та продолжает реветь. — Ну что такое, почему ты плачешь? Хочешь кушать? Я вроде кормил тебя совсем недавно. Беззубый рот раскрывается всё больше, а мокрота на маленьких глазках становится всё более явной. Серёжа кажется задыхается и опадает на диванчик рядом с кроваткой, пытается стянуть с себя кофту одной рукой, другой придерживая дочь. Собственная грудь безбожно ноет каждый раз стоит начать кормить дочь. Горошко не может сдержаться и закусывает губу, прикладывая маленькую кроху к груди и закрывает глаза, прося и моля неясно кого. Лишь бы было молоко и лишь бы дочь поела и уснула, он просто не может больше слушать этот вой. На самом деле может быть и стоило перейти на смесь. Так было бы легче и проще, хоть и более опасно, наверно. Серёжа может днями ничего не есть, едва ли пить что-то. Молока у него видимо слишком мало для того, чтобы прокормить маленького ребёнка, наверно поэтому она так часто требует кушать. Не наедается. Омега сглатывает и вспоминает Диму, который, когда всё же находился дома, брал Эсми на руки, гладил по щёчкам и говорил, что они у неё в Серёжу. Серёжа тем временем смотрел на дочь и видел впалые щеки. Ему постоянно казалось, что она слишком худая, слишком маленькая, крохотная. Он безумно боялся, что из-за того, что сам он постоянно нервничает и не ест Эсми получает некачественное молоко и как следствие совсем не развивается. В голове роем бились мысли и почти каждая из них была мрачной. И ни одна из них не была хоть на толику позитивной. Единственное «серое», что было его в голове это желание. Услышать тишину. Минутку тишины и покоя. Может хотя бы секунда сна. Отдых Серёже не нужен. Он родил, он пережил такую тяжёлую беременность, он принёс на этот свет ребёнка, которого они вместе с Димой так долго ждали. Серёжа хочет уничтожить себя руками Димы, когда думает о том, что он хочет хоть как-то заткнуть Эсми. Любым способом. Он ненавидит себя, когда понимает, что его руки становятся не мягкими и нежными вблизи дочери, а деревянными и холодными. Поэтому она наверно и плачет, потому что руки её папы не греют. Руки механически гладят дочку, что всё же начинает тихонько затихать, по голове, Серёжа пустым взглядом смотрит куда-то в глубину тёмной комнаты. Казалось бы самое время для того, чтобы послушать тишину — Иванна ушла к себе в комнату, Эсми у его груди и вроде спокойна. Но Серёжа не слышит её. Слышит шипение и неясный шум. Суп. Чёртов суп. Горошко не помнит как именно, но укладывает дочку в кроватку буквально отрывая её от груди, едва успевает натянуть на грудь одежду, несмотря даже на тут же ощутимый дискомфорт на сосках от ткани. Он бежит почти спотыкаясь об пол, бежит к супу. Потому, что вот он, его шанс — услышать тишину. Нужно только убрать суп с плиты и такая ценная тишина наконец окутает его уши, он наконец то сумеет расслышать её. Он бежит к этой кипящей кастрюле будто к своей самой главной мечте. Только вот за спиной он уже слышит совсем тихие, но уже слишком хорошо ощутимые всхлипы Эсми. Она не наелась, она недовольная и кажется сейчас начнёт плакать опять. В глазах начинает щипать, а Серёже кажется, что он бежит как будто на месте. Как когда бежишь во сне — перебираешь тяжёлыми ногами, но не приближаешься к цели. Также и тут — плита всё ещё далеко, несмотря на то, что Серёжа вблизи может рассмотреть весь кухонный гарнитур с висящим детским носком на одной из дверцев шкафчика, с завявшими цветами, которые принёс Дима и которые Серёжа поставил к горячей плите из-за чего они быстро повяли, с этой самой кипящей кастрюлей, которая напоминает вулкан из которого течёт бурлящая лава... — Чëрт, чëрт, чëрт, — Серёжа не может кричать, у него просто нет сил и он шепчет слова серыми сухими губами, шуршит и хватает с полки полотенце — хотя бы додумывается до того, чтобы взять кастрюлю не голыми руками. Выкручивает запястье, выключая плитку и резко ставит суп (или уже скорее его жалкие серо болотные остатки) на деревянную подставку рядом с раковиной. Суп переливается немного и туда, пару горячих капель из-за этого попадают Серёже на руки. Но он чувствует эти маленькие ожоги лишь слегка, потому что в голове уже начинается ураган мыслей и страха, шума, ора. Он не понимает кажется ему крик Эсми или она правда кричит? Правда Иванна сейчас стоит рядом с ним и смотрит круглыми, напуганными глазами или у Серёжи уже глюки? А сообщение от Димы, что приходит в этот момент, правда?

Дима:

Что-то случилось? Почему не отвечаешь?

— Папа Серёжа... У Серёжи в голове всё смешивается в единую картину, в одну кашу. Его шатает. Неужели паническая атака? Или что-то другое, более ужасное? Нет, пожалуйста, не надо, у него двое детей, у него напуганная дочка и ещё один голодный ребёнок. Крик Эсми в ушах застывает словно радиопомехи. Серёжа отчаянно хочет что-то сделать, хоть ударить себя по голове чем-то тяжёлым, чтобы переключить их и перестать слышать этот шум. Тишину. Дайте тишину. Он не понимает зачем берёт в руку тарелку. По логике, чтобы налить суп и поставить его на стол. Дима же скоро с работы придёт, он устал, он голодный... Эсми тоже голодная и наверно напугана. Как и Иванна... Всё так смешивается. — Папа? — Иванна подходит к нему совсем близко и касается ошпаренной руки. Серёжа опускает голову пытается ориентироваться на звук, чтобы понять где дочка, но... Глаза в пелене, он не видит её, а в ушах лишь рëв Эсми. Серёжа уверен, что он действительно такой громкий и непрекращающийся пускай остатки здорового разума пытаются убедить его в том, что младенец не может кричать так долго и так громко, что омеге кажется, что у него кровоточат уши. И глаза. Горошко уже не чувствует своего тела и хочет только одного. Чтобы это всё прекратилось. Пальцы слабеют и кажется ненужная пустая тарелка выскальзывает из его рук, падает на пол. Хах. Ха-ха. Не говори, что тебе плохо, потому что всегда может стать ещё хуже. Сейчас в одно мгновение всё отламывает и падает. Серёже кажется, что рядом с его ушами происходит ядерный взрыв, потому что он глохнет и слышит лишь длинный писк. Видимо, это испуганно вскрикнула Иванна. И теперь наступает тишина. Только вот она не радует. То, чего Горошко так долго ждал, холил и лелял, оказывается совершенно ужасным. Потому, что несмотря на гробовую тишину, несмотря на то, что Эсми молчит, несмотря на то, что нету в голове даже писка... Иванна стоит как маленький зашуганный птенчик. А у её маленьких ножек лежит осколок разбитой тарелки. — Я... — собственный голос ощущается так, будто он глотает стекло не жуя его и оно режет ему горло. Слишком низко, слишком хрипло и слишком ужасно. Будто не он говорит. — Иваш... А Иваша поднимает голову, вся трясётся от страха, но смотрит на папу глаза в глаза. Серёжа ощущает, как его ведёт в стороны. Голубые димины глаза. Разум дорисовывает тело мужа, его хмурое лицо. Серёжа пытается отрицать, Дима не такой, Дима его любит, он много работает и ведь не станет ругать его за то, что он напугал... — ...мою дочь. Как ты смеешь её пугать, — говорит образ Чеботарёва в голове. Его тёмные синие глаза, совершенно такие же как и глаза Иванны перед ним, только не напуганные, а гневные, впечатываются даже не в лицо Горошко, а куда-то в сердце. Разрывают его. — Я сейчас, сейчас уберу, сейчас, — шепчет он фактически падая на колени на пол. Руки тянутся к множественным небольшим осколкам. В голове гудит настолько сильно, что уже ощущается физически, голову сковывает обручем. — Сейчас, сейчас, прости, прости, я не хотел, я просто не успел, я буду лучше, я, я, я... Осколок кажется ровным со всех сторон, гладким, но оказывается, что он очень острый. Серёжа думает, что это наверно логично, так и должно быть, но только вот его руки этого не понимают. Иванна опять вскрикивает, когда видит как кровь из руки папы начинает капать на пол крупными алыми каплями. Она закрывает руками рот и отшатывается назад, а после и вовсе сбегает. Серёжа думает, что это хорошо, что так... Так и нужно. И несмотря на то, что из его руки хлещет кровь он продолжает подбирать осколки. Опять резать ладони и пальцы, развозить кровавую лужу по полу ещё больше. В этот же момент в носу начинает сильно сильно щипать, а с глаз скатываться огромные и тяжёлые слезы, буквально крокодиловы... Они капают туда же на пол, смешиваются со стеклом и кровью, всё опять смешивается. Серёжа ничего не понимает, шмыгает, ревёт, собирает осколки, слышит плач Эсми — теперь точно реальный и безмерно отчаянный, слышит ещё какой-то звук из комнаты Иванны — какой-то шёпот. Она с кем-то говорит? Серёжа не знает. Хах, Серёжа ничего в этой жизни не знает и не знал. У него за спиной стоит силуэт Димы, нарисованный собственным мозгом. Он просто стоит там и осуждающе смотрит. Потому, что Серёжа не смог справиться даже с таким малым. У Димы работа, у Димы заботы, у Димы он и двое дочерей. Он пытается делать всё, чтобы помочь им, чтобы быть рядом, а Серёжа напугал его ребёнка. Иванна даже не его дочка, но он на её глазах выглядит так ужасно. Он потерял себя на её глазах. Да что говорить об Иванне, если Серёжа даже не думает об Эсми, которая кричит в своей кроватки. Этот маленький комочек он носил под сердцем девять месяцев, Дима охранял его всё это время, чтобы потом этот комочек вырос в самого счастливого человека. А Серёжа не подходит к ней, Серёжа бессмысленно собирает по полу осколки. Хотя как он сейчас подойдёт. Он случайно поворачивает голову в сторону, смотрит на своё отражение, которое видно в прозрачной дверке печки. Заплаканное серое лицо с сине-красными глазами, спутанное гнездо волос на голове, отвратительные руки абсолютно все в крови. Он отвратителен. Он ужасен. Он никчёмный муж. Он никакой папа. Он ужасный человек. Он не заслуживает ничего в этой жизни. Серёжа начинает задыхаться и заваливаться на бок, почти падая на собранные еле как осколки. Опять кажется режется, но... Это уже не имеет смысла. Он уже потерял много крови, многим ли больше из него выйдет теперь. Щеки стягивает от влаги, а слезы уже заканчиваются. Голова кругом, тело обезвожено. Он ничего не пил и не ел уже так давно, хах. Похоже, придётся перейти на смесь, молоко навряд ли теперь у него будет. А если и будет Эсми оно не понравится. Он шмыгает носом, утирает слезы раненой рукой. По щеке расплывается кроваво розовое пятно, а слеза наливается красным цветом и стекает вниз. Вот бы всё это закончилось. И Дима бы простил его. И Иванна. И Эсми. Но у Серёжи истерика. Нет, не простят. Такое не прощают, таких людей нельзя простить. Вся его семья, о которой он так мечтал, которую он любил, она вся точно отвернется от него. Он любил недостаточно. Он должен был быть лучшей версией себя, но он истерически смеётся и дёргается, режет себя, подбирая осколки опять и опять, будто специально. Тишина разрывает его мозг. Он не достоин этих людей.

***

Диме кажется, что он летит по ступенькам, а не идёт. Просто перепрыгивает сразу несколько ступеней, как скалолаз взбираясь вверх, к своей квартире. «Папе Серёже плохо, ему нужна помощь. Он порезался, на полу кровь, папа, мне страшно» Он помнит то, как шёпотом произнесла эти слова Иванна. У него были какие-то дела, съëмки, но сейчас Чеботарёв уже не помнит о них. Он сорвался сразу же, полетел домой. Потому, что пока Иванна тихо шептала в трубку он слышал совсем тонкий голос Серёжи, который в бреду что-то шептал. А потом его всхлипы. У Димы сорвало голову. — Сука! — Дима рычит, потому что в веренице ключей не может найти нужный от квартиры. Ему кажется легче выдрать эту дверь голыми руками, чем найти нужный ключ. — Ну давай, блять! Дима впрыгивает в квартиру волком и рыскает глазами по сторонам. Иванна тихонько выглядывает из своей комнаты и дрожащей рукой указывает на кухню Чеботарёв уже слышит истерический сорванный смех, а ещё эту ужасную давящую тишину. Он бежит туда, сбивая по дороге ногами какой-то столик. Забегает на кухню. — Серё... Замирает. И не знает, что делать. Кажется, вздохнуть становится страшно тяжело. — Сейчас, я, хах.. — истерично доносится от Серёжи, сидящего у кухонного гарнитура, всего в крови. Дима думает почему-то о том, что это грим и неправда, что это просто... Просто для роли у него такое пластиковое лицо и руки в крови. Но он видит глубокие порезы и лежащие рядом осколки стекла. Это реальность. Чеботарёв бывал и не в таких ситуациях, были казалось и похуже, но сердце схватывает от такого вида родного человека. Родного своего Серёжи. Что с ним произошло, почему он... Такой? Что случилось? Дима не знает, хотя мозг кидает множество разных идей. Мужчина почти их не слышит и шагает по стеклу, слыша как оно хрустит под ботинками, вступает ближе к Серёже и осторожно касается его. А Серёжа уже не реагирует, только истерически смеëтся и шепчет что-то бредово бессвязное. Единственное, что Дима разбирает так это отчаянное загнанное, словно у птички, сидящей в клетке «не уходи». — Не уйду, Серёжа, я рядом, — говорит он едва ли слышно, поднимая его и беря на руки. Он проходит пару шагов и садит Серёжу на стул, придерживает двумя руками, потому что Горошко как тряпичная лёгкая кукла, которая от ветерка готова упасть и разбить себе голову. — Я тебе помогу, слышишь, Серёжа? Серёжа, ты меня слышишь, Серёжа?.. Серёжа смеётся, покачивается. Дима набирает номер скорой. Иванна испуганно заглядывает на кухню. А ревущая Эсми вдруг почему-то замолкает. Тишина.