В наушниках

Боль не накатывала волнами, как маленькими наплывами, мочившими носки, а потом доходившая зябким холодом до колен и груди; не была цунами, что с огромной скоростью и предупреждением до неё, срывала дома и машины, поглощала полностью и без поворотно. Нет, боль была константной, она была всюду и везде; он уже родился на дне океана. Прохлада металлической решетки впивалась в спину, давя и оставляя неприятные ощущения. Толстовка и штаны не помогали справиться от леденящего взгляда Смотрящего и не менее пробирающего до костей одиночества. Лололошка, с передергивающимися пальцами и мешками под глазами, старался не замечать боль и холод. Старательно надевал ярко-рыжий скафандр, пятно насыщенной жизни среди серых стен, застегивал каждую пуговичку, чтобы не попасть под давление концентрированного времени - ведь тогда придется ещё дольше работать над нужными блоками бункера, необходимо будет ещё дольше лечиться... Искал способы подогреть приевшийся томатный суп, отмахивался от мысли подлить капли своей крови - она была теплой. Наушники, ставшими частью его головы и мыслей, давили на виски необычайно сильно. После стольких лет ношения они вросли в кожу красными воспалёнными полосами. Снимать их было больно, следы чесались, хлад добирался до ушей. Носить — ещё больнее. Носить означало слышать Рому, его не пропахший хрипцой голос, слабые отголоски обычной жизни вне серий и бесконечные приветствия. Но альтернативой была тишина. Мертвая, что оставляет неприятный привкус пыли и праха, даже сквозь скафандр, даже в стерильном бункере. Полная обречённость, давящая со всех сторон, тянущая на дно, даже когда Ло уже был на самой глубине. В этой тишине появлялся голос - не Ромы, даже если Ло и пытался сделать из наушников подобие музыкальной колонки. Не Джона, который любил появляться на периферии взгляда, но никогда не оставался надолго. Не, тем более, Смотрящего. Его собственный. Отголосок прошлой жизни, односторонние диалоги. Обращения в пустоту, вопросы про ужин и мольбы прикрыть спину. Наушники заглушали. Они выдавали другой белый шум. Сквозь звенящее безмолвие конца времён прорывался весёлый, невероятно живой, местами игривый, иногда обеспокоенный голос Ромы. Он бил по ушам сильнее, чем еле слышимый дым Смотрящего или рык тварей на поверхности. Лёгкая обыденность разговоров о крафте, восхищение пиксельным небом, которое было слишком ярким для Ло после темного Архея, попытки выговорить и перезаписать некоторые моменты — всё это обрушивалось на Ло с силой разорвавшейся бомбы. Каждое слово было не звуком, а осколком нормальности, и каждый осколок впивался в незаживающую рану его собственного существования. В моментах между выкапыванием новых ресурсов и воровством из опустевших домов он давал себе право представить это - тёплую клавиатуру под пальцами; чашку кофе, которая просто кофе, а не спертая вода; приятное чувство усталости от работы, а не вечно ноющие мышцы, незаживающие заусенцы и бесчисленные бинты; ожидание сна в мягкой постели, а не кошмары под жужжание систем. Его собственная реальность поглощала с удвоенной силой. Холодная стена под спиной. Металлический привкус крови на губах (когда он в последний раз ел что-то кроме салата и томатной пасты?). Вечный, ни на секунду не стихающий гул — звук самой ткани бытия и времени, рвущейся на части, или все же мерное гудение вентиляции, которая слишком часто ломается? Всем доброго дня, хорошего настроения! До связи! Пока-пока-пока, пока! До связи. В висках стучит. До связи. Перед глазами - воспоминание о первой галлюцинации Джона на вышке радиостанции. До связи. Ни одного живого существа во всем Архее, во всей реальности. До связи... Наушники с треском ударяются о гладкий бетон. Стук пластика, - пластика ли? – при соприкосновении с полом легким эхом прошелся по бункеру. Голос Ромы всё ещё гремел в ушах, несмотря на отсутствие аппарата. По ушам ударила прохлада и более ощутимый гул бункера; кажется, снялась завеса, будто вместе с подавлением звука, наушники также подавляли другие чувства. Пальцы подрагивали от адреналина. Ло тяжело дышал, тупым взглядом уставившись на причину своей истерики. Из горла раздался хрип проклятия – на бункер, Джона, Рому, себя, ситуацию, - не особо важно. Он смотрел на устройство, потертое огромным временем и неизвестными приключениями. На этот кусок материала и проводов, который годами кормил его иллюзией связи. Который подсовывал ему пародию на жизнь, когда его собственная превратилась в ад. Который предлагал односторонний разговор с тем, кто даже не подозревал, что где-то его слова — единственное, что стоит между человеком и безумием. — Зачем? — его голос прозвучал хрипло, тихо, обращаясь к наушникам. — Зачем ты мне, если ты не слышишь? Рома, как всегда, не отвечал. Он бултыхался на дне, яростно пытаясь выплыть, сам не зная, погружая себя на ещё большее дно. — ТЫ СИДИШЬ ТАМ! — его рёв оглушил его же самого в давящей безмятежности бункера. — В СВОЁЙ КВАРТИРЕ! СО СВОИМИ ПИКСЕЛЬНЫМИ ЗАКАТАМИ И ПРОКЛЯТЫМИ ПОДПИСЧИКАМИ! А Я ЗДЕСЬ! Я УМИРАЮ КАЖДУЮ СЕКУНДУ, И ДАЖЕ ВОЗДУХ МЕНЯ РВЁТ НА КУСКИ! ТЫ МОЖЕШЬ ЭТО ИСПРАВИТЬ? ТЫ МОЖЕШЬ ХОТЬ УСЛЫШАТЬ? НЕТ! Слезы, едкие и горячие, текли по его грязным щекам. Он неотрывно смотрел на кусок пластмассы, у которой не было никакой возможности ответить. — "ДО СВЯЗИ"?! ДО КАКОЙ НАХРЕН СВЯЗИ? НЕТ У НАС НИКАКОЙ СВЯЗИ, ТВОИ РАДОСТНЫЕ КОММЕНТАРИИ О МОИХ ПОПЫТКАХ ВЫЖИТЬ - НИКАКАЯ НЕ СВЯЗЬ! Стеклянное безмолвие стояло в бункере. Его собственный крик звенел в ушах, смешиваясь с гулом вентиляции и мерным мерцанием. Грудь вздымалась короткими, судорожными рывками, воздух проходил сквозь лёгкие будто сквозь ржавую канализацию. Слёзы высыхали на щеках, оставляя стянутые, солёные дорожки. Шаги гулко отдавались от стен, когда он в кромешной тиши шел от главного зала до.. да хоть до куда-то. Ноги донесли в мастерскую; Ло на автомате уставился на крафтовый стол, не зная, что собирается делать. Брюзжание электричества и собственное дыхание ощущалось громче, напористее. Всё его тело дрожало — не от холода, а от выброса адреналина, которому теперь некуда было деться. Вылить эту энергию не получилось: для построения нового блока необходимы ресурсы, для вечно недостающих ресурсов необходимо выйти на поверхность, а Лололошка прямо сейчас не доверяет себе надеть скафандр. Тишина не просто была вокруг, она просочилась внутрь, в промежутки между кипящими мыслями, в паузы между ударами сердца. Океан заполнял не только снаружи, но и пробирался в легкие. Одиночество как никогда резало по сознанию. В лёгкой истерии он подумал, что сейчас самое время появиться воображаемому Джону и объяснить ему, дуболому, сколько неправильных и идиотских решений он только что сделал, и сколько вздохов надо совершить до того, как Ло вернётся за наушниками. Но Джона не было. Не было и вечно болтливого Ромы. Не было даже холодного взгляда Смотрящего. Были обкусанные и слегка кровоточащие пальцы, необычная пустота в мыслях и душе, и слишком громкий шум извне. Время в бункере тянулось зябко, долго, никак не посмотришь, пришел ли следующий день или все ещё ночь стоит над бездыханным городом. Вернее, посмотришь, - Ло не зря делал метеостанцию, - но тогда пришлось бы пройти мимо наушников. Он сидел около шкафа со скудными запчастями и просто существовал. Дно океана пробиралось шумом вентиляции, крови в ушах, отсутствия. И тут его слух, отточенный неизвестным количеством времени в бункере, уловил изменение; металлический скрежет, наружное завывание. Что-то сломалось. На секунду Ло не хотелось вставать. В другую секунду он уже был на ногах, потягиваясь, чтобы поправить наушники, но обнаружил только воспаленную кожу и холод. Желание остаться на месте и ждать своей участи от поломки... чего бы там ни было, стало сильнее. Ло втянул воздух, напоминая себе, что это будет болезненный способ умереть, и с огромным усилием начал поиск очередной неисправной детали. Он, словно зомби, бродил по помещениям, высматривал повреждения — не только главное, но и другие, на эфемерное будущее. Шаги были тяжёлыми, будто на дне были зыбучие пески, и вот он уже находит третье, четвертое дно... Мозг, замусоренный болью и пустотой, с трудом переключался на режим диагностики. Нужно было проверить датчики, давление, фильтры. Нужно было думать. А чтобы думать здесь, в этом гуле и этом давлении, ему был нужен... Вентиляция… Лопнувшая труба в коридоре… Возможная трещина в обшивке... Необходимые ресурсы (или сама их необходимость) плыли перед глазами, не складываясь в картину. Потому что для сборки этой картины, для концентрации, ему была нужна изоляция. Не тишина — её здесь не бывало. Нужен был привычный фоновый шум, отсекающий океанское давление. Акустический кокон, в котором его мысли могли двигаться по прямой, а не метаться, сбиваемые каждым новым скрежетом и гулом. Его руки снова потянулись к голове. Не к виску, а к дужкам, чтобы поправить, утопить амбушюры глубже в ушах, усилить плотность прилегания. Создать вакуум. Но его пальцы встретили только холодный, липкий от пота воздух и голую кожу. Рефлекс, отточенный годами, а то и забытыми тысячелетиями, сработал вхолостую. Ожидаемое сопротивление, давление на уши, знакомое чувство отсечения — ничего этого не произошло. Вместо этого в его сознание ворвался полный, нефильтрованный хаос бункера: визг поломанной вентиляции, гул генератора, собственное учащённое дыхание, даже скрип его зубов. Это было невыносимо. Мозг отказывался функционировать в этом режиме. Без фильтра, без этого буфера между ним и реальностью, он не может вклиниться в механизм бункера; для починки жилья нужно починить его самого. И тогда его тело, повинуясь чему-то более древнему, чем воля к смерти, развернулось и понесло его прочь от стерильного медотсека. Туда, в главный зал, где лежал его недостающий элемент, без которого Ло не был способен ни на что в голых стенах. Он не шёл за утешением или связью, он бежал за протезом. За внешней частью своего восприятия, без которой он не мог выполнять базовые функции выживания. Он опустился на колени перед наушниками. Гулкий шум поверхности сменился цепким взглядом на аппарате. Трещина, оторванный провод, деформированная дуга. Может, Ло не смог сделать из наушников что-то другое, но мышечная память древнего мира не спрашивала разрешения. Руки уже делали своё дело — точное, выверенное, забытое сознанием, но вбитое в плоть на уровне рефлекса. Он чинил не «связь с Ромой», а связь с самим собой, с миром снаружи, которая превращала невыносимый шум в управляемый фоновый гул. Когда он надел их — грубо залатанные, уродливые, с резким запахом пайки и горелого пластика — они вдавились в раны на висках, и новая, свежая боль пронзила старую, фоновую. Он её не заметил. Океан существовал, Лололошка никогда не сходил со дна. Хаотичный рёв — визг, гул, скрежет, собственное учащённое дыхание — не исчез. Он отъехал, стал дальше. Приглушённым, как за толстым стеклом. Он сделал вдох, будто первый за всё это время, будто ему наконец-то провели кислород. Прямо в уши хлынуло шуршание, легкий, отдаленный шум – настройка микрофона, клацание по клавиатуре. Потом в нём проступили обрывки: смешок, вздох, фраза на полуслове — Ромы, который, вероятно стоял чуть вдали, но Ло так сильно впивался в наушники, что мог, вероятно, услышать и соседнюю комнату, если бы там кто-то был. Скоро начнется бесконечное приветствие, и, наверно, Лололошка как никогда был готов услышать его. Это не было смыслом. Это было стеной. Прочной, знакомой стеной, которую он годами выстраивал между собой и океаном. Он ещё раз глубоко вдохнул, и легкие наполнились не спертостью и ржавчиной, а лишь легкой свежестью, единственной, что ему была доступна здесь. Поднял голову. В коридоре все ещё была лопнувшая труба, а в вентиляции всё ещё была поломка. Но теперь мозг имел возможность видеть в них проблемы – а проблемы имеют решения. В голове, где секунду назад бушевала метель из отвлечённого шума, установилась странная, рабочая тишина. Тишина внутри бури. В ней родился план действий — простой, пошаговый, как инструкция по сборке. Лололошка встал. Ноги больше не были ватными, лишь слегка дрожали от долгого бездействия. Он пошёл за инструментами, и шаги его теперь отдавались не эхом в пустоте, а чёткими ударами по полу — звуком дела, которое нужно сделать. Боль не ушла. Но теперь она была просто болью, а не всей вселенной. Этого было достаточно.