В наушниках

Джон бросает на него последний, слегка подбадривающий, взгляд и растворяется. Лололошка остается один в белом пространстве — без друзей, без голоса Ромы, только с мыслями. Он сглатывает, готовясь, что он вернется обратно на пирамиду, но… Странное место слегка мерцает, и Лололошка уже стоит в комнате без потолка; стены уходят в пустоту. Стол, игровой стул, компьютер — похоже на игровой уголок Дилана, только слегка моднее, с богатым интерьером, расплывающийся. А в кресле сидит знакомый незнакомец — Ло моргает, пытаясь вспомнить, кто это, кого он опять забыл; понять, почему в груди щемит от знакомого чувства близости и удушения; даже то, как дышит человек перед ним, кажется невероятно правильным. Лицо человека не получается четко разглядеть, мироходец смотрит будто сквозь толщу воды, но почему-то взор человека ощущается смутно своим, хотя не совсем уместным. Необходимость видеть лицо собеседника не выходит на первый план. Парень резко поднимается с кресла, будто осматривает своим размытым взором Лололошку. Тянет ладонь прикоснуться, но тут же отдергивает, руки слегка трясутся. Ростом, вроде, с самого Лололошку, может слегка ниже; стоит и смотрит, не загораживая монитор компьютера, хотя как бы Лололошка не пытался навести взгляд на него, чисто физически не мог. Он и не смотрит — он вглядывается в мутный облик, который резко приобрел лицо самого Лололошки, стоило заговорить дрожащим голосом: — Что только сценаристы не придумают, правда? — Рома? Голос — теперь нет, теперь не просто голос, а Голос, Рома был перед ним, во весь рост, — нервно усмехается. Тот, кого он не слышал со времен своей отвязки, только помехи, смутные обрывки. Его поддержка и зависимость, пустоту от которых Ло с лихвой почувствовал в Синклите, где нужно было выживать в ещё большем одиночестве, чем в бункере. Он сглатывает ком в горле, снимает свои наушники, но сжимает в руке. Источник прямо перед ним, проводника не нужно. Не знает, что говорить — нужно ли вообще говорить? Лололошка так много раз пытался связаться с Голосом, провел столько исследований, столько попыток… Столько сценариев в голове, которые, как будто, никогда не подтвердились бы в жизни. Обнимет ли Ло Рому? Накричит? Будет бить кулаками в грудь, когда как Рома будет успокаивающе обнимать в своей манере, или Рома будет боятся его? Или вообще не поймет, кто перед ним стоит? Не узнает, не примет? Но теперь, стоя перед Ромой, даже в этом странном белом месте, он обомлел. Пальцы Ло подрагивают, когда он смотрит на… на не совсем себя, ведь лицо Ромы опять слегка меняется, и он все ещё похож на Лололошку, но не совсем, и это неуловимое «не совсем» мешает ему увидеть настоящего Рому — хотя, он никогда и не видел его. — Я, на самом деле, не знаю, что сказать, — прерывает тишину Рома, нервно разглядывая его лицо, будто не веря, что видит перед собой. Ло нервно усмехается, соглашаясь. Заламывает пальцы, не зная, куда деть. — Я не ожидал, что ты будешь таким высоким, — вдруг выдает Рома. — Что? — Ну, в игре все модельки людей плюс-минус одинаковы, и хоть Лололошка прописан как 190 см… Боже, нет, я несу чушь, прости, не обращай внимания. Рома мотает головой и Ло слышит бормотание: «он же прямо перед тобой, какая нафиг игра?!». Лололошка не знает, смеяться или плакать. — Я думал, ты будешь чётче, — произносит он, так и не получив от своего мозга вразумительного лица Ромы. Тот замирает, проводя рукой по голове: — Да, это такая… Моя особенность в этом месте. Никто ж меня в лицо не видел. — Зато слышал, — уверенно, с удивлением даже для самого себя, говорит Ло. Рома почему-то становится ещё более нервным. Шепчет: — Ты серьезно слышал меня? Все это время? Лололошка смотрит на размытое лицо, в котором только мелькают тени его собственного, и чуть растерянно кивает. Рома закрывает лицо руками и отчаянно стонет, слегка пятясь назад и садясь в игровое кресло. Казалось, он в панике. Ло медленно подходит к нему, становясь всего в паре сантиметров, без возможности утешить: — Рома? Что… разве это плохо? — Ты прямо… прямо всё слышал? — Ну, эм, «серии», переозвучки, и когда ты пытался подражать голосам моего окружения… — Озвучка персонажей, — еле слышно, чуть ли не одними губами, произносит Рома, — Боже, Ло, прости! Это же… о боги, о Господи… Лололошка в растерянности. — За что? Рома поднимает взгляд на него, и Ло даже на размытом лице может увидеть ужас и стыд: — За что? Это же… это же должно быть невыносимо, — сбивчиво начинает, — То есть, ты же… ты слышал все мои неуместные шутки, все эти повторения, раз за разом… Я обращался с тобой, как с куклой, неживым человеком! Игровым персонажем! Ты был для меня игровым персонажем! Рома закрывает рот руками, шок виден на лице. Осознание только настигло — Лололошка был игровым персонажем для него. Идущего по сценарию, не имеющего выбора, без свободы воли. Конечно, Рома питал к Ло, как к персонажу, теплые чувства. Черт возьми, Рома был Лололошкой! Они оба были Лололошками! Пока, конечно, не наступил конец времени, и Рома встретился с Джоном в этом белом пространстве, который был очень… настойчивым. И теперь самый настоящий Лололошка стоит перед ним и смотрит слегка недоуменно, пораженно, но решительно и спокойно говорит: — Но это я сам сделал наушники. Я сам, — даже если не помню, — создал эту связь, Рома. Ты просто… Не мог знать. — Но мог догадаться… наверно… — Как? Я для тебя, — Ло делает паузу, пытаясь не показать, насколько всё же его задевает это чувство, — Я для тебя был игрой. Способ заработка, не знаю. У вас, насколько понимаю, нет магии… И твои «сценаристы»… Рома не выглядит хоть сколько-то утешенным, качает головой. Устало протирает глаз, легонько усмехается: — Ты всегда такой обаятельный, и знаешь, что сказать, да? И все же я ещё раз прошу прощения… — Рома… — …За то, что не слышал тебя. Лололошка замирает. Может, неосознанно, под слоями стойкости, поддержки неуверенности, он хотел это услышать. Маленькая, почти детская, частичка его самого, которая была забыта под шквалом сражений и быстро сменяющихся миров, которая иногда цеплялась за голос из наушников как за спасательный круг неизменяемости, мечтала быть услышанной. Это никогда не происходило. Но у него, у них, не было много времени, — дней, недель, — чтобы обдумать это сейчас. Переварить. Сценарий в голове никогда не приводил к такому исходу. У них так, так мало времени. Лололошка закрывает слегка мокрые глаза, глубоко дышит. Когда он смотрит на «лицо» Ромы, на нем видно только раскаяние: — Я прощаю тебя. — Что? Лололошка, это не… это сложно простить, ради меня не надо через себя… — Рома, не решай за меня. Не сейчас. Рома замолкает, пораженный. Выпрямляется и будто смотрит на Ло с нового ракурса. — Я прощаю тебя, Ром. Он смотрит на Ло, долго. Потом вздыхает, шумно, нервно, почти со смешком: — Ты невозможный, ты знаешь об этом? — Догадываюсь, — ухмыляется Ло; атмосфера разбавляется. Рома откидывается на спинку кресла, закидывая руки за голову; неловкость уходит, сменяясь чем-то более позитивным. Парень с энтузиазмом спрашивает: — Ну и? Что будем делать? О чем хочешь поговорить? — А? — моргает Ло; руки чуть крепче сжимают наушники. — Раз ты все это время слушал мою болтовню, было бы справедливо, чтобы я послушал твою. Пока… пока у нас есть время, — пытается улыбаться Рома, хотя последнее предложение произносит болезненно. Проводит рукой по пространству за Ло, и внезапно появляется игровое кресло, точно такое же, как у Ромы. Тот делает пригласительный жест, мол садись, не стесняйся. Ло неуверенно присаживается, и Рома, видя его нервозность, приподнимается и упирается локтем на подлокотник: — Да ладно, Ло, — Рома озорно ухмыляется, легко выхватывая наушники из держащих их рук мироходца. Напяливает на голову, слегка настраивая, примеряя. Ло растерянно, слегка ошарашенно, наблюдает за ним с открытым ртом, — Теперь моя очередь быть получателем! Ло смотрит на свои наушники — теперь на голове у Ромы, на голые руки, чувствует пустоту на ушах, и понимает, что улыбается. Тихо, искренне, но так, как никогда не мог в Синклите и в бункере — да как будто он так не улыбался с настоящего Хэнфорта! Он откидывается в кресле, прямо-таки растягивается, наконец-то позволяя себе немного расслабиться. Мысли летают в голове, едва ли помогая понять, с чего начать. Ло решает вернуться немного назад: — Так… ты что-то говорил про озвучку персонажей? — Ну, я занимался озвучкой каждого перс… эээ… — Ничего страшного, можешь использовать свои термины. Только мне иногда понадобятся объяснения. — А, хорошо. Ну, вот, чтобы не нанимать никого, я занимался озвучкой сам. — Не всегда удачно. — Эй! Я старался! И они говорили. — Ты правда призраков боишься? — Откуда это взялось? — Да вот, вспомнилось, когда в Видомнии был… Там был момент… — Ааа, это! Господи, как давно это было. — Ну так что? — Я просто, мм, не очень люблю скримеры. И говорили. — Твои неуместные шутки совсем не помогали. Ты должен это понять! — Что?! Это оскорбление, Ло! Мои шутки всегда разбавляли обстановку! — Ты хоть представляешь, как мне приходилось сдерживаться, чтобы не засмеяться?! — Я заставил тебя смеяться! — Ты заставил меня научиться подавлять смех! Люди думали, что я безэмоциональный! «О, Винс, давай запремся в раздевалке, только ты и я…»! Что, черт побери, это было?! — Подарок писателям фанфиков. — Что такое фанфики? Говорили… — А ты, когда пропадал… что с твоей стороны было? — Пропадал? — Я не слышал тебя. Например, когда тебя Джон слышал — но до этого точно были ещё моменты. — А. Наверно меня тогда переключали на других персонажей. Помню, в Идеальном мире- эээ, Алло-Терре часто такое было. — Мне было… Одиноко. Это часто слишком внезапно было. — …Прости. — Ты не виноват. Но у них не было много времени. Ло почувствовал это раньше, чем увидел. То же самое ощущение, когда Джон, Джодах, Райя и Окетра начали по чуть-чуть пропадать. Свёртывание в груди, плотное, удушающее. Скоро конец. Мироходец отвёл взгляд от Ромы, осматривая колеблющиеся стены импровизированный комнаты, которая медленно, но верно, распадалась. — Ты тоже мне скажешь, что я должен переписать вселенную, да? — тихим голосом говорит Лололошка. Он смотрит в глаза Голоса, отчаянно, желая услышать в последний раз совет от него. Рома слегка колеблется, абсолютно нежно и внимательно следя за ним. Протягивает наушники обратно Ло; руки не соприкасаются: — Нет. — Нет? — Неа. Я делал слишком много выборов за тебя. Теперь твоя очередь. И ты уже все решил, остаётся невысказанным, но летает между ними. Лололошка сжимает в руках возвращенные ему наушники. Они впиваются в ладони, но здесь, в белом пространстве, не причиняют знакомой физической боли. Ему тяжелее смотреть на Рому. Угасающего, мерцающего, и, кажется, с грустной улыбкой. Он не хочет, чтобы тот исчезал; чтобы они забыли друг друга, как Ло забыл и остальных, даже если другие не забыли его. — Лололошка, — слышит затухающий голос. Он зажмуривает глаза и надевает наушники, как всегда, чтобы избавиться от шума разрушающегося мира, отгородиться. Знакомое беззвучие обволакивает его, но мироходец не принял во внимание тот факт, что теперь он мог слышать Рому ещё лучше, — Лололошка! Он поднимает взгляд и натыкается на свой Голос, держащий микрофон у рта. Взор Ромы направлен точно на него, размытый, но бесконечно печальный и всепоглощающий. Лололошка не может оторвать взгляд. Из всех исчезновений друзей в белом пространстве, этот был самым болезненным. Но он уже принял решение. Рома подносит микрофон поближе ко рту, и он слышит это так отчётливо и ярко, так неожиданно от блеклого силуэта: — И всем пока, дорогие зрители, с вами были я, Рома, и Лололошка! До новых встреч, всем пока-пока-пока, пока!