Принцесса в башне

      Говорят, привыкнуть к совершенству невозможно – оно должно настолько выбиваться из несовершенного мира вокруг, что всегда будет бросаться в глаза. Простой народ так же любил называть их, Таргариенов, идеальными. Кем-то между людьми и богами, при этом ближе они были к последним.       Деймон вырос среди тех, кто наиболее приблизился к совершенству, и сам был в их числе. Неважно серебряные волосы, золотые или русые, лиловые, фиолетовые или зеленые глаза, неизменной оставалась одна черта – и в дедушке Джейхейрисе, и в ненавистной бабке Алисанне, и дяде, и тетях, и в матери с отцом горело яркое-яркое пламя. Оно могло проявляться по-разному: в словах, в глазах, в любви или смехе, но как отчаянно оно полыхало. Даже в кузине Эймме, о которой никто не думал, как о драконе. Сколько огня должно было быть в её сердце, чтобы не потухнуть до самого конца. Визерис был самым сложным из всех – не рожденный, чтобы стать королем, но всё же ставший им, он запер огонь в груди, стал почти ручным под гнетом ожиданий. И выплеснуть этот пожирающий изнутри жар он мог только на того, кто выдержит и после вернется, обязательно вернется, всегда возвращался.       Теперь их осталось так мало… пять Таргариенов, которые даже не стремились сбиться в одну стаю. Они, в конце концов, не птицы, а драконы. Они любили друг друга, но не могли ужиться, слишком гордые. Рейнис из-за нанесенной обиды и принадлежности семье мужа отдалялась гораздо сильнее, но даже её к семье притягивала одна маленькая драконица.       Когда Рейнира родилась, она стала маленьким солнцем для их семьи. Родители души в ней не чаяли, Рейнис прилетала вместе со своими детьми, налаживая связи, а Деймон получил человека, всегда искренне радовавшегося его присутствию.       Принцесса заполняла унылый Красный замок хаосом не хуже своего дяди, унаследовав острый ум и хорошую память и получив в подарок от любящих членов семьи избалованность и толику высокомерия. Если она хотела смеяться, она смеялась, если хотела залезть на дерево в саду, то залезала, если хотела оседлать своего дракона, а не только кататься на Караксесе, то оседлала в семь лет, став самой юной всадницей.       Когда Деймон закрывал глаза, он легко представлял эту худую, подвижную девочку с послушным серебром волос и темными аметистами глаз. Эти глаза зажигались, как звезды, стоило Рейнире завидеть его. Она обнажала в улыбке белые зубы, подпрыгивала от радости и бежала к нему со всех ног. А потом выпячивала полную нижнюю губу, если дядя не сразу одаривал её подарками.       В ней огонь горел так же ярко, как, по рассказам, горел в Алиссе и в нем самом. Но Рейнира была ещё юна, её сердце – чистым и наивным, и пламя могло ранить лишь случайно. Деймон выжигал на людях раны специально, если ему того хотелось. Фигурально и буквально. В противовес брату он своё пламя никогда не запирал, но с ней, Рейнирой, всегда контролировал.       Его не было в столице год. Он даже подумывал вернуться сам, но в конце концов, письмо от Визериса нашло его первым. Их яростная перебранка на почве смещения Деймона с поста мастера над законами почти сразу после смещения с предыдущего поста мастера над монетами не должна была разлучить их так надолго. Конечно, это время позволило ему побывать в разных местах и набрать новых подарков для племянницы, но он даже успел начать скучать.       В коротком письме Визерис отметил, что Отто Хайтауэр предложил идеальный вариант для его назначения, и пригласил обратно. «Возвращайся домой» – вот что было написано в самом конце.       Как Деймон мог ослушаться? К тому же, пусть внутри него и поднималась каждый раз волна отвращения и ненависти из-за одного лишь имени Отто, любопытство тоже присутствовало. Что же это за должность такая, которую мог предложить Десница? Деймон уже подозревал, что это не место в Совете, но оно и к лучшему. Сидеть на дрянных собраниях и умирать со скуки совсем ему не нравилось.       Чего он не ожидал от своего возвращения, так это того, насколько изменится его племянница буквально за один год. Когда Караксес в очередной раз исчезал в облаках, унося своего всадника всё дальше и дальше от Королевской гавани, их провожала девочка-сорванец, взъерошенная от того, как быстро пришлось скакать на лошади следом за ним в Драконье Логово, худая и в простом, светлом платье, которое полагалось детям. Но встречала его уже не девочка – девица в цвету, вытянувшаяся и начавшая принимать женскую форму, как мягкая глина под руками божественного мастера. Её волосы были уложены в простую, но элегантную прическу, а платье нежно отливало золотом. Она явно не стала пытаться примчаться к Логову быстрее, чем туда приземлится Деймон, вместо этого дожидаясь дядю у ворот замка.       Темные аметисты её глаз всё ещё ярко зажглись при взгляде на него, а губы дернулись, желая сформировать привычную широкую улыбку. Но принцесса одернула себя и вместо этого усмехнулась, сложив руки за спину и медленно приближаясь к лошади, на которой Деймон так и замер, разглядывая её сверху вниз.       – Дядя, с возвращением, – голос Рейниры не изменился, но изменилось то, как она им пользовалась. Раньше она с криком бы бросилась обниматься. Деймон не мог решить, как ощущал эти перемены. Отметил лишь, как застучало его сердце, тяжело ударяя о ребра.       – Племянница, – наконец, он отмер и ухмыльнулся в ответ, ловко спрыгивая с лошади и сразу оказываясь совсем рядом с Рейнирой. Она ещё и сильно подросла. – Ты сделала мое возвращение особенно сладким.       Тут её маска леди треснула, и принцесса искренне, широко улыбнулась. Руки расцепились только для того, чтобы сцепиться вновь, но уже за спиной Деймона. Тот обхватил Рейниру в ответ и коротко счастливо рассмеялся. Его жизнь снова налаживалась и обещала стать интереснее, чем прежде. Сердце не прекращало быстро стучать, гоняя по венам горячую кровь.       Как оказалось, за воспитание из Рейниры достойной леди взялись все, кому не лень, потому что она постепенно подходила к возрасту, когда в глазах всех будет считаться девицей на выданье. Через несколько лун ей должно было исполниться четырнадцать, что означало какие-то полтора года до статуса взрослой женщины.       Если даже Деймон не уследил за тем, как быстро вырос его маленький дракон, то сложно было представить ощущения Визериса, для которого дочь являлась единственным ребенком, центром семьи. Зная брата, он мог предположить, что тот просто решит игнорировать сам факт взросления Рейниры и будет видеть её маленькой девочкой ещё лет десять. Да, это определенно было бы в его стиле.       – Идем, дядя, – она отстранилась от него и отступила на шаг, продолжая улыбаться. – Боюсь, в этот раз тебе придется сначала поговорить с отцом, а потом уже дарить мне подарки…       Деймон ухмыльнулся широко и довольно. Рейнира не только не сомневалась, что у него есть для неё подарки, но ещё и снова показала свое очаровательное надутое выражение лица. От этого избалованную девчонку хотелось избаловать ещё сильнее.       Отто оказал ему услугу тем назначением, которое сумел придумать за время отсутствия Деймона в городе. Возможно, пока принца не было, тот успел забыть, каким жестоким и кровожадным он мог быть, а также – каким он мог быть харизматичным, иначе не отдал бы ему такие возможности прямо в руки.       У него уже был опыт в создании маленьких армий, и ему не потребовалось много времени, чтобы превратить в оную городскую стражу. Золотые плащи внушали ужас преступникам и уважение простым людям. И Рейнира с легким румянцем на щеках отмечала, что Деймону шел золотой цвет.       Работа принца вне стен замка оставляла братьям ровно столько возможностей общаться, сколько не хватало на ссору. Они иногда ели вместе, иногда выпивали вечером, Деймон приглашал короля посмотреть на тренировку Золотых плащей, тот приглашал принца посетить собрание Совета. И пока в отношениях с Визерисом всё было ясно и привычно, а Эймма была занята обязанностями королевы, покуда ей везло оставаться не беременной хотя бы полгода, Рейнира по большей части оказалась сама по себе.       Деймон знал, что список её занятий был не очень разнообразен: она могла учиться, учиться, потом ещё немного учиться, погулять с Алисентой, полетать на Сиракс и поразливать вино на Совете. Он решил помочь своей племяннице не умереть от скуки, сам не заметив, в какой момент всё начало ощущаться не так.       Она не ходила за ним хвостиком, как раньше, не бегала вокруг с неуёмной энергией. При этом её глаза по-прежнему светились при взгляде на него, губы складывались в улыбку, а многие его подарки находили путь на маленькое стройное тело. Заколки в серебряных волосах, рубины на запястьях и шее, дорогие шелковые платья и даже запах бледной кожи – всё это дал ей он. Осознание этого каждый раз посылало молнию прямо в грудь.       Когда они гуляли по саду, это едва ли превращалось в игру, как бывало ещё пару лет назад. Идя рука об руку, они могли долго молчать или так же долго разговаривать и совершенно не уставать от компании друг друга. Деймон более прямо рассказывал о далеких странах, их чудесах и странностях, не скрывая те вещи, которые было бы неприлично рассказывать ребенку. Рейнира слушала эти рассказы так внимательно, словно он был единственным человеком на земле, её пальцы, сжимавшие его локоть, пылали жаром.       Это было так странно. Деймон и раньше легко становился центром мира для своей племянницы, пока был рядом. Но это казалось естественным – на фоне уставшей матери и вечно занятого делами отца молодой, шебутной дядя казался, наверное, богом веселья для маленькой девочки. Рейнира однако выросла. И всё равно продолжала дарить ему ощущение исключительности, нужности одним только взглядом и даже молчанием.       Всё прояснилось одним весенним днем. Визерис устроил большой пир в честь дня рождения королевы, и вся семья сидела рядом, включая Веларионов. Рейниру силком нельзя было оттянуть с места по левую руку от дяди, хотя ей несколько раз предлагали пересесть ближе к Лейнору и Лейне, с которыми, как всем казалось, принцессе должно быть интереснее. Вместо этого практически весь праздничный вечер с ней провел Деймон – они танцевали вместе, а когда присаживались поесть или отдохнуть, то обжигали друг друга шепотом, полным насмешек и язвительностей на валирийском в отношении тех гостей, которые чем-то им не нравились или просто привлекли внимание. Визерис давно остановил бы его, хотя в далекой юности хихикал и ухмылялся в такие моменты почти как сейчас – Рейнира. Иногда их лица оказывались непозволительно близко друг к другу. Деймон мог разглядеть каждую темную прожилку в глазах племянницы, сосчитать бледные ресницы. Это почти гипнотизировало.       Мало с кем он ощущал подобное. Возможно, в прошлом, когда отец был ещё жив, и мир вокруг казался более светлым и приятным местом. Тогда он смотрел на женщин с некой надеждой, романтическим флером. Лишь после женитьбы на Рее эта надежда разбилась, а его сердце, казалось, охладело. Даже Мисария, бывшая его давней компаньонкой, вызывала в нем лишь симпатию, не более. Женщины превратились из чего-то полусказочного и таинственного в такие же куски плоти, как и мужчины, в инструменты. Он всё ещё не стремился быть к ним жестоким – они оставались более нежными, хрупкими созданиями, но на том всё.       Когда он стал рыцарем в шестнадцать, то даже подумывал найти свою валирийскую леди. Она бы отличалась не столь кротким нравом, как большинство героинь романов и поэм, но была бы всё же прелестна и свежа, нежна и влюблена. Теперь ему двадцать девять, и он её нашел. И совсем как в романе, между ними были многочисленные препятствия.       В самых известных историях обычно присутствовали драконы, принцессы, башни и рыцари. Вот только кем был он в этой истории: драконом или рыцарем? Каким бы ни был ответ на этот вопрос, но в тот вечер Деймон впервые поймал себя на мысли, что хотел склониться ещё чуть ниже и украсть поцелуй принцессы. Тот, что пробуждал ото сна, разрушал проклятья, заканчивал любую романтическую историю во время пышной свадьбы. Не то чтобы это желание было странным само по себе: Рейнира была невероятно красивой девицей, а её пухлые губы привлекали мужское внимание. Нет, странность состояла в том, что Деймон четко чувствовал истоки этой нужды. Они не произрастали из похоти, к чему он давно привык. Их корни уходили глубоко в его каменное сердце, а ростки уже пробились на поверхность.       Рейниру не смущало, как близко он к ней находился. Она не отстранялась от его прикосновений, даже если, закинув руку на резную спинку её стула, он проходился кончиками пальцев по открытому участку бледной шеи, играясь с подаренным золотым ожерельем. Наоборот, не так смело и элегантно, она прикасалась в ответ: могла со смехом поправить ленту в его волосах после танца, протянуть ему крупную виноградину и даже не вздрогнуть, если он возьмет её ртом, а не пальцами. Деймон рассмеялся тогда, чтобы скрыть настоящий подтекст сцены, но в его животе что-то перевернулось.       Тот вечер стал откровением и испытанием. Деймон был опасен, непредсказуемый и хаотичный, эмоциональный во многом, а также безразличный ко многим. Семья всегда занимала отдельное место за каменными стенами его сердца, но любовь к Рейнире переполнила эту крепость до краев. И это заставляло его бояться самого себя.

*

      – Знаешь, что сказала мне Алисента недавно? – Рейнира посмотрела на него снизу вверх, и лицо её было задумчивым и слегка обиженным.       – Что-то, что тебя задело? – спросил в ответ Деймон с легкой ухмылкой. Они довольно уютно обосновались в глубине сада, в небольшом природном алькове, огороженном от мира розовыми кустами и старым большим деревом. Деймон сидел в корнях и опирался спиной на широкий ствол, Рейнира же лежала на траве, устроившись головой на его коленях.       Его волосы от того, что смотрел вниз, спустились серебряными занавесками и щекотали кончиками чужое лицо. Принцесса хихикнула инстинктивно и села, обернувшись всем телом в сторону дяди. Губы надулись, брови нахмурились, и Рейнира выглядела, как само страдание. Деймон знал это выражение лица, знал, что за ним последуют просьбы или даже требования. Но было что-то ещё: её щеки порозовели, а глаза ярко блестели вовсе не надуманной обидой. К тому же, она не решалась заговорить, то приоткрывала рот, то снова закрывала и дулась ещё сильнее с каждым разом.       – Теперь мне ещё более любопытно, что такого могла сказать дочь Отто, мать его, Хайтауэра, чтобы ты так смущалась, – ухмылка сама собой появилась на его лице. Он мог бы столько всего сделать, чтобы развеять её волнение: начиная с убийства Алисенты и заканчивая страстным поцелуем, который заставил бы Рейниру забыть обо всем на свете.       Кто бы мог подумать, что после того, как принцесса всё-таки примет вызов и выскажется, Деймон захочет обнять Алисенту, а не убить.       – Она сказала, что после того пира в честь именин мамы, её поцеловал сир Колин Медоуз!       Деймон медленно моргнул. Рейнира выглядела перевозбужденной, взволнованной этой новостью, и ему стоило помнить возраст племянницы – для неё поцелуи это целое событие, а не просто ступень к чему-то.       (Стоило признать, для него сейчас один конкретный поцелуй из навязчивых мечтаний тоже обещал стать событием).       – Медоузы… это те, что с цветами по краям герба? – он не знал, почему вообще заострил на этом внимание, как и Рейнира, видимо, потому что она коротко закатила глаза и слабо ударила дядю по плечу. Он едва почувствовал удар, но воспользовался возможностью и схватил бледную нежную ладонь в свою, словно бы останавливая от очередного насилия.       – Да! Но дело не в этом. Алисенту поцеловали!       Деймон, кажется, начал понимать, к чему шел этот разговор, отчего жаркие волны расходились от груди во все стороны, но выражение на лице у него оставалось слегка растерянным.       – Я, безусловно, удивлен тому, что кто-то захотел целовать дочь Хайтауэра, но, подозреваю, что для некоторых юношей она может показаться привлекательной. И не скучной до смерти.       Он почувствовал, как рука в его хватке напряглась, Рейнире явно хотелось толкнуть его в плечо снова. Судя по более яркому румянцу на её щеках, Деймон совсем не помогал с волнением и смущением своей племяннице.       – Что? Тебе он нравился? Этот Медоуз? – сам он, хоть убей, не смог бы вспомнить, как выглядел юноша из рода Медоузов. Он и главу дома едва помнил. Но даже безликий юноша, который мог бы нравиться Рейнире, порождал внутри Деймона уродливое пламя ревности. Благо, она не дала этому пламени разрастись:       – Нет. Просто… Когда она рассказала мне, то спросила сначала, целовали ли меня когда-то. И теперь я… – Рейнира нахмурилась обиженно, и её напряженная в хватке Деймона рука расслабилась.       Ему хотелось улыбнуться, рассмеяться, развеять все сомнения племянницы в одно простое движение, но перед этим стоило развеять тяжелую тучу над чужой головой:       – Мой маленький дракон, – в голос всё же скользнули нотки снисходительности, и чтобы сгладить их, Деймон отпустил руку Рейниры и приобнял её за талию, притягивая чуть ближе, помогая почувствовать своё присутствие и заразиться уверенностью. – Поверь мне, половина мужчин замка хотела бы украсть твой поцелуй, а вторую половину от такого желания останавливает только твоя юность.       Эти слова мгновенно убрали глубокую морщинку между белых бровей. Рейнира посмотрела ему прямо в глаза, словно спрашивая, правду ли он говорил. Она была избалованной принцессой, центром вселенной для родителей и своего дяди, конечно, она ожидала быть первой даже в поцелуе.       – Тогда почему…       – Потому что ты принцесса, дорогая. Твой поцелуй стоит намного дороже, чем поцелуй дочери второго сына. Мало кто может заплатить его цену, – Деймон инстинктивно опустил взгляд на губы, сводившие его с ума с тех пор, как он понял все те знаки, что посылали ему сердце и тело. Он видел не только их, но ещё и длинную бледную шею, пересеченную, как кровавой раной, рубиновым ожерельем. Рейнира тяжело сглотнула, и это заставило принца снова посмотреть ей в глаза. Они были темнее обычного, почти лихорадочный румянец гулял по её щекам, но выражение лица было решительным и восхищенным одновременно. Словно она уже предвкушала то, что только предстояло попробовать.       – Если я принцесса, то возможно для этого подойдет принц? – валирийский срывался с её языка патокой, она вся едва заметно дрожала, Деймон заметил это лишь из-за хватки на стройной талии. Он прижал племянницу ещё чуть ближе, ей пришлось устроиться удобнее – бедром на его ногах. Теперь они прижимались друг к другу так, что между ними почти не осталось воздуха.       – Не просто принц, – он сорвался на урчание, весь мир сузился до приятного веса Рейниры на его коленях, её дыхание на лице и этой сладостной дрожи первого желания, смешанного со страхом из-за неопытности. – Рыцарь, – его губы коснулись нежной, горящей кожи правой щеки. – Капитан Золотых плащей, – касание левой щеки. – Наездник дракона, – Деймон сам себя дразнил этими короткими и пока достаточно невинными поцелуями, пусть на этот раз один пришелся на уголок чужих губ, заставив Рейниру взволнованно вздохнуть. – И сам он должен быть драконом. Только такой человек может тебя целовать.       Их взгляды встретились ещё раз. Деймон хотел проверить, пусть даже поцелуй не был чем-то разрушительным, как более взрослые удовольствия. Но он любил Рейниру, для него было важным, чтобы она желала этого тоже. И учитывая, как она смотрела на него, почти умоляюще прекратить эту маленькую пытку, желание, возможно, ещё пока более невинное, чем в нем самом, горело в ней так же.       Когда Деймон поцеловал её, не зазвучали горны, не упали небеса, и сказка не закончилась на этом счастливом моменте. Вокруг них всё же шелестела листва, где-то вдалеке по саду гуляли люди, а в замке кипела жизнь. Эта жизнь обязательно их настигнет, но сейчас они сосредоточены только друг на друге. Сначала соприкосновение губ совершенно невинно, первый осторожный глоток чего-то незнакомого. Рейнира перестала инстинктивно цепляться за его камзол, вместо этого обвивая руками его шею, прижимаясь всем телом, скрытым за белым платьем, блестящим серебряной нитью. Любой страх сгорел внутри её горячего сердца и оставил только решительность.       Он помог ей почувствовать вкус поцелуя, но не себя, и собирался это исправить. Остановиться на столь малом было для него невозможно – драконы, особенно, драконы из старых сказок, славились не только жестокостью, но и жадностью. Деймон прошелся языком по сводящей его с ума нижней губе Рейниры, сразу же ощутив ответ в её теле – дрожь прошлась по ней, а из горла вырвался трогательный вздох. Она повторила за ним. Как будто они изучали танец, только на этот раз танцевали их языки, позволяя поделиться вкусом друг друга, теплом и трепетом.       За свою жизнь Деймон знал много поцелуев, он даже целовал Рею Ройс. Но если поцелуй с женой выжгся в его памяти болезненным клеймом, то этот момент, здесь, в забытом уголке сада Красного замка, обещал перекрыть собой все предыдущие воспоминания.       Рейнира была сладкой на вкус, как только уловила, что именно можно делать, стала неловко, но жадно отвечать. Танец превратился в борьбу, которая продолжалась долгие-долгие минуты. Никто из них не хотел прекращать. Когда закончился первый поцелуй, потому что даже хорошие вещи должны когда-то закончиться, Деймон вгляделся в лицо Рейниры перед собой. Её зацелованные губы были ещё привлекательнее. Он увидел в тот день, какой горящей, яростной женщиной может вырасти его племянница, его огонь-близнец, его вторая половина.       – Ещё. Ещё раз, – попросила, нет, приказала Рейнира, и Деймон был только рад подчиниться.       В их сказке он хотел быть всем тем, что окружает принцессу: хотел быть рыцарем, которого она могла бы полюбить и чья любовь развеяла бы любое проклятье; хотел быть башней, в которой она могла укрыться и быть в безопасности; хотел быть драконом и не позволять никому лишнему приблизиться к ней. Он любил её, и это было самое чистое и всепоглощающее чувство в его жизни.       В тот момент Деймон был самым счастливым человеком на свете вместе с Рейнирой. Не зная, что это счастье – яд, а его роль в этой сказке – это роль страшной ведьмы, наложившей проклятье на принцессу, которую дракону-отцу пришлось заточить для безопасности в башне, а темнокудрому рыцарю – спасать от той тьмы, что ведьма в ней поселила.