Глава 2
3 июля 2024 г., 12:08
Дэни позвонил матери уже вечером. Он знал, что сегодня Франсуаза принимает у себя Миттерана. В такие дни Дэни всегда чувствовал спокойствие и уверенность. Эти встречи шли ей на пользу. Он не переставал удивляться одному: как Франсуаза при бесконечно сопровождающей её череде проблем ещё не потеряла дружбу президента?
Гудки в телефонной трубке звучали слишком долго. Дэни уже готов был начать волноваться, когда услышал усталый и тихий голос.
—Алло.
—Мам, это я, привет! Ты долго не брала трубку…
—Долго? Разве? Тебе показалось. Я ответила сразу.
По интонациям он мгновенно улавливает её настроение. И ему оно не нравится.
—Держи телефон поблизости! Я же знаю, что он валяется у тебя Бог знает где в диванных подушках! Чтобы я не волновался, почему ты не берёшь трубку!
Нервный смешок.
—Боже, Дэни, что, ты думал, со мной могло случиться? Может быть, что я бежала к телефону, упала и сломала позвоночник? Если я не ответила сразу, ты мысленно меня уже похоронил?
—Это не смешно. — Он вздохнул. — Как всё прошло?
—Прекрасно… как обычно… — Она говорит, странно растягивая слова, словно спросонья. Конечно, это может означать, что мать легла вздремнуть и он разбудил её своим звонком, что она выпила снотворное, или что она выпила… что-нибудь ещё.
Пегги умерла год назад. Дэни не ждал, что со временем всё наладится. Он хотел бы этого, но здравый смысл давал ему понять: Франсуаза уже никогда не оправится от потери.
После похорон он пытался уговорить её пожить с ними, с ним и его женой, Сарой, но Франсуаза наотрез отказалась.
«Две женщины, не родственницы друг другу могут существовать в одном доме гармонично только в одном случае: если одной из них ещё нет восемнадцати, а другая уже спраздновала шестидесятилетие».
«А вот можно без этих лирических отступлений? Почему ты не можешь просто пожить с нами? Хотя бы первое время…»
«Мне не нужна нянька, Дэни. По крайней мере, я надеюсь, что она мне ещё не понадобится в ближайшие лет десять…»
«Тебе нужно общество…»
«Мне уже ничего не нужно».
Они сошлись на том, что будут созваниваться каждый вечер, но Франсуаза взяла манеру не брать трубку, если не хотела.
—Оставь ее, Дэни, — вздохнула жена. — Разве твою мать можно заставить делать то, что она не хочет?
Он не надеялся сделать её счастливой. Никому это уже не под силу. Но он надеялся, что она хотя бы не будет причинять себе вред.
—Мама, чем ты расстроена? — он решил говорить прямо.— Что с твоим голосом?
—Дэни, тебе совсем нечем заняться, как анализировать мой голос? — в её голосе сквозит раздражение. — Я просто устала!
—Тогда созвонимся завтра, — он повесил трубку.
Обычно после встречи с Миттераном она в приподнятом настроении. Что сегодня могло пойти не так? Конечно, может быть, он ошибается. Но интуиция, та, что была основой этой неуловимой связи между ними с самого детства, ещё его не подводила. Дэни подумал немного и набрал номер мадам Шери, её соседки.
—Глория, здравствуйте, это Дэни Уэстхофф. Могу я попросить вас зайти сегодня к Франсуазе часов скажем в десять? Зачем? Ну придумайте что-нибудь… Попросите там… соли! Или чаю, или таблетку аспирина! Да… да, я просто хочу удостовериться, что с ней всё в порядке.
—Милый, мне кажется, ты действительно занимаешься ерундой, —Сара, которая слышала этот разговор, вздохнула. — Франсуаза вполне дееспособна, чтобы не проверять её состояние с помощью соседки по дому.
—Я знаю этот голос… она чем-то жутко расстроена. А когда Франсуаза расстроена, у неё есть одно лекарство… и она может принимать его в большом количестве!
Дэни посмотрел на часы. Они с женой должны были идти в гости к друзьям. Он знал наверняка, что теперь не успокоится до десяти часов, пока Глория не сообщит ей, что с матерью всё в порядке. В напряжённом ожидании мужчина укрылся в своём кабинете, налил себе вина и задумчиво присел на подоконник. За окном шёл дождь. Сегодня он лил целый день, с короткими перерывами, нагоняя своими мрачными, свинцовыми облаками меланхолию. Даже погода могла действовать на Франсуазу удручающе. Хотелось бы надеяться, что дело в этом.
Он словно вычерпывает воду из лодки с прохудившимся дном. Не позволяет ей затонуть, но и плыть в ней становится невозможным. Франсуаза, как эта самая лодка… она всё ещё держится на плаву, но стоит ли врать себе, надеясь, что она будет такой как прежде? Как прежде?
Иногда ему кажется, что он никогда не знал мать по-настоящему. Может быть, Франсуаза лишь пыталась отгородить его от чего-то плохого, что отравляло её изнутри? Это всегда было. Пусть он и вытесняет из памяти плохие воспоминания. Теперь это становится делать всё сложнее. Отец умер. Умерли дедушка с бабушкой. И дядя Жак. И Пегги Рош. Один за одним уходят те, кого мать так любила. Она и представить себе такого не могла. Хоть смерть и играла с ней в свои игры, но Франсуаза всегда выходила из них победительницей. Дэни закрыл глаза и глубоко вздохнул. На сердце было тяжело.
Родители расстались, когда ему было шесть. Это ещё совсем юный возраст для ребёнка, чтобы помнить подробности и понимать происходящее, но он помнил тот момент очень хорошо. Воспоминания, как фотографии. Короткие вспышки сознания в картинках. Да, он не помнит деталей, не помнит что это были за дни…
Как-то он оказался под обеденным столом. Ему нравилось заплетать бахрому скатерти в косички и было весело выскакивать оттуда в самый неожиданный момент, пугая горничную, когда та начинала уборку. Он помнит отца и мать, ругающихся в гостиной.
—Мне надоело это, Боб! Надоело! — Мама не кричит, но её голос звенит от едва сдерживаемого раздражения. Родители недавно вернулись из очередной совместной поездки, и с тех пор у мамы всегда такой голос, когда она разговаривает с отцом.
—Что тебе надоело? Чем ты опять недовольна? — Папа в таких ситуациях всегда занимает оборонительную позицию. Он не умеет ей сопротивляться. У него мягкий и добрый характер от природы. И чем больше он защищается, тем сильнее Франсуаза нападает на него.
—Нам нужно расстаться.
—Кики, успокойся… давай всё это спокойно обсудим… — Дэни видит, как отец подходит к матери и пытается обнять её за плечи, но она вырывается. — Чего ты хочешь?
—Знаешь, чего я не хочу? Я не хочу жить с тобой больше под одной крышей! Мне надоело! У меня в доме два маленьких ребёнка! Но одному из них шесть, а второму уже за тридцать!
—Это что, из-за машины? Из-за того что я не вернул её вовремя в аренду?
—При чём здесь машина, Боб! Это просто капля в море! Ты ничего не можешь сделать нормально! Ты ничего не хочешь делать вообще! Конечно, какое тебе дело до того, что сумма долга выросла до колоссальных размеров! Не тебе же придётся её выплачивать! Я ненавижу, что ты вынуждаешь меня говорить о деньгах! Но я больше не хочу решать твои проблемы! — она выставила руку, определяя дистанцию. — Мы больше не можем жить вместе. Тебе придётся найти другое жильё.
Лицо отца печально. Он подавлен и наверняка искренне чувствует свою вину.
—Хорошо. Может быть, ты и права… а как же Дэни?
—Дэни останется со мной, естественно. Будешь видеться с ним, когда захочешь.
Боб молчит, сунув руки в карманы. Возможно, он ещё пытается найти аргументы, чтобы остаться. Он не хочет уходить. Дэни это прекрасно видит. Он и потом будет помнить выражение этого лица и винить её. Неосознанно, конечно. Винить в том, что стало с отцом, потому что она прогнала его.
—Мы можем всё это как-то уладить со временем… — тихо говорит он. —Тебе просто нужно время…
—Мне не нужно ЕЩЁ время, чтобы понять, что я не люблю тебя…
Тогда он впервые узнал, что мама может быть жестокой. Что она может быть злой. Отец разворачивается и идёт к выходу из комнаты. Дэни кажется, что тот уйдёт сейчас раз и навсегда, и с криком «папа, подожди!» он выбегает из своего укрытия. Он не помнил, что было потом. Кажется, его все успокаивали. Родители, смущённые, что он застал эту сцену, утешали его. Отец переехал. Их жизнь изменилась. Он не понимал, что произошло, потому что был слишком мал, чтобы уловить трещину, которая пролегла между родителями. Он знал только, что что-то случилось с мамой. Она, всегда такая ласковая и добрая, вдруг, стала нервной и раздражительной. У неё часто меняется настроение. Утром она может отправить его к бабушке с дедушкой на выходные и тем же вечером решить забрать его обратно. То она не отходит от него ни на шаг, целует и обнимает, а иной раз словно перестаёт замечать. У них в квартире почти всегда толпится какой-то народ. Журналисты, киношники, многочисленные друзья. Теперь он начинает понимать, что мама, это не просто мама, а известная личность. Он знал это раньше, ему говорили, но он не понимал.
Он помнит: мать сидит за столом в своём кабинете. Он играет в гостиной, и через приоткрытую в комнату дверь дышит обрывки разговора Франсуазы со своей помощницей Мэрилин Детшерри, которая занималась всеми финансовыми делами.
— Франсуаза, ты меня даже не слушаешь! — восклицает Мерилин.
У матери усталый, измученный вид. Она сидит, закрыв лицо одной рукой, вторая нервно стряхивает пепел сигареты. Дэни догадывается, что речь идёт о работе. Теперь мама много времени проводит в своём кабинете, стучит машинка по ночам. Как-то раз после ухода Мерилин она вбегает в панике в гостиную и начинает переворачивать вещи, диванные подушки, бумаги, журналы, в итоге опускается на колени и ворошит содержимое мусорной корзины для бумаг, пока с облегчением не вскрикивает:
—О, слава Богу!
В её руке, как он позже узнает, был счёт на оплату налогов, который Франсуаза случайно выкинула вместе с черновиками. Раньше порядок на её столе наводил отец. Ему нравилось раскладывать отпечатанные листы, документы, письменные принадлежности. Теперь же кабинет матери напоминал контору сумасшедшего клерка-делопроизводителя. Стол завален бумагами, набросками новых произведений, пьес, и счетами, и непонятно, чего в этой груде листов было больше. Дэни казалось, эта бумажная гора уже сравнялась по размеру с самой Франсуазой и грозилась поглотить её, доводя до отчаянья.
Он помнит первое интервью, которое берут у матери в его присутствии. Любопытная длинноносая дама в коричневом уродском костюме всё время поправляет съехавшие очки и задаёт вопросы. У Франсуазы скучающий, усталый вид. Дэни не понимает, зачем мама отвечает на все эти вопросы. Франсуаза не любит вопросы. Она любит беседы. Ведь очевидно же что этой коричневой крысе совершенно не интересно то, о чём она спрашивает. Она и книг-то Саган, скорее всего, не читала.
Дэни ловит каждое слово, ему любопытно, хотя он и мало что понимает из разговора.
—Франсуаза, какое определение вы бы дали писательству?
—Сочинять то, что уже знали… Собрать воедино все свои слабости — ума, памяти, сердца, вкуса и инстинкта, как если бы они были оружием… И бросить их на штурм «ничего», белого листа, который то и дело предлагает нам наше воображение.
—Что это такое — любовь? — журналистка произносит это абсолютно механически голосом, будто считывает с листа вопрос. На лице матери появляется сочувствующее выражение. Она вздыхает.
—Обычно то, что зовут любовью, — чувство эгоистическое, чрезмерное, желание обладать целиком и полностью. Но любовь — это совсем иное. Это постоянная нежность, отрада, потребность себя отдавать безвозмездно. Можно очень сильно кого-то любить, а потом любовь превращается в дружбу, а дружба продолжается любовью.
—Вас упрекают в том, что называют пессимизмом.
—Меня иногда упрекают в разочарованном взгляде на жизнь; а что я могу сделать? Отношения между людьми непросты. С какой стати я буду макать перо в розовую водичку? Я знаю: есть на свете большая и прекрасная любовь. Но она самодостаточна и не может стать темой романа. Людям неинтересно будет об этом читать. Ведь почти нет великих романов с хорошим концом… — она рассеянно смотрит куда-то в окно.
—Вам ставят в вину всегда одни и те же темы.
—Две темы преобладают в моих книгах, всегда одни и те же, это правда: любовь, одиночество; лучше бы сказать одиночество и любовь, потому что главная моя тема — одиночество. Любовь в каком-то смысле даже помеха, потому что первостепенным мне представляется одиночество людей и как они от него избавляются.
Иногда мама замирает и странно смотрит на дверь, как будто бы ожидает кого-то. Но в их доме, полном гостей, почему-то всегда оказываются не те люди. О чём она так грустит? Дэни думает, что о папе. Дни сменяют друг друга, похожие все как один. Мама работает целыми днями, встаёт рано, хотя чаще и вовсе не ложится. Иногда проснувшись вечером, он проходит мимо её кабинета и видит полоску света за закрытой дверью. Иногда ему хочется постучать и войти, но он не решается. Что-то происходит. Он чувствует это, но не может выразить на словах. Какой-то безотчётный страх и тревога.
В тот день с утра шёл дождь. Серое небо хмурится, по стеклу стучат капли, их так много, что даже на улицу не посмотришь в окно. Когда утром, проснувшись, он заходит в гостиную, мать стоит у окна. В её руке стакан с виски, а на столе нетронутый завтрак. Дэни подходит и встаёт рядом, положив ладони на подоконник. Он в ещё в пижаме, сонный и взъерошенный. Франсуаза оборачивается к нему и улыбается. Он обнимает её почти машинально, чувствуя руку, которая гладит по волосам. Ему грустно, потому что идёт дождь. Они садятся за стол и Дэни, как это часто бывает, ест её завтрак, к которому мать не притронулась, предпочитая обжигать горло виски. Она теперь много пьёт. Он практически всегда ощущает этот острый, терпкий запах спиртного, который, кажется, пропитал её одежду вместе с духами и дымом от сигарет. Конечно, виски ему никто не даёт, и он чувствует разочарование, потому что ему интересно, чем маме так нравится этот напиток, раз она предпочитает его всему остальному.
Франсуаза включает телевизор. Показывают новости. Это неинтересно и ему, и ей. Мама быстро выключает экран и, закурив, садится на диван. Пальцы нервно барабанят по подлокотнику кресла. И снова этот отсутствующий взгляд в никуда. Дэни подходит к полке с книгами, деловито залезает на стул, чтобы дотянуться и достаёт с верхней полки художественный альбом. Потом идёт к матери и забирается рядом на диван, протягивая ей на колени книжку.
— Расскажи.
Мама не любит сказки. Она не читает ему детских книжек, это всегда была задача отца. Но у них есть другая игра. Франсуаза рассказывает истории. Они берут альбом с картинами известных художников, выбирают одну, и она сочиняет про неё историю. Он обожает её рассказы про королей, придворных дам, мама даже дереву может посвятить целый рассказ. Дэни может просто слушать её голос часами, рядом с ней ему никогда не бывает скучно. Франсуаза открывает альбом, в какой-то растерянности перелистывает страницы. Он чувствует, что мысли её где-то далеко от него и ему очень грустно. Словно почувствовав его разочарование, она будто бы берёт себя в руки и обнимает его, прижимая к себе. Дэни кладёт голову на тёплое плечо. Ему не так уж интересны все эти истории на самом деле, но они дают ему возможность быть рядом с ней, удерживать её внимание.
—Ты хочешь, чтобы я тебе что-нибудь рассказала? Дэни, зайчик, у меня очень болит голова… Давай лучше пойдём погуляем… — слышит он тихий голос.
—Но на улице дождь! — он удивился.
—А мы возьмём зонтики! — неожиданно эта идея придаёт ей энтузиазм.
Франсуаза собирается быстро, охваченная нетерпением. Она говорит, что сегодня они целый день проведут вместе. Дэни знает, что всё может измениться в любой момент. Мамы никогда не бывает много. Её отнимают у него все эти люди — мамины друзья, гости в их доме. Он пока ещё боготворит её и безумно ревнует к каждому, на кого Франсуаза направляет своё внимание.
Они выходят на улицу, мама берёт его за руку, и они идут по улице вместе, спрятавшись под зонтом. Дэни пользуется моментом — он задаёт ей вопросы. Он спрашивает обо всём подряд, лишь бы разговорить её, лишь бы она не ушла туда, куда иногда она уходит, — в глубину собственных мыслей. Франсуаза терпеливо отвечает на каждый вопрос. Они заходят в небольшое кафе, с вывеской в виде вафельного рожка, и она покупает ему мороженое, а себе чашку кофе.
—Луиза говорит, что нельзя есть сладкое перед обедом.
—Необязательно ей говорить, — мама улыбается.
—Она говорит, что если я ем сладкое до обеда, то не стану есть суп, но я не ем его, потому что я не люблю его… он противный. Но если я не ем суп, то значит не будут есть вообще ничего, пока не проголодаюсь. Луиза говорит, что если человек голодный, он будет есть всё.
—Дэни, ты можешь есть, когда захочешь и не есть, то что тебе не нравится… — Мама очень серьёзно смотрит на него.— Я скажу Луизе, чтобы она не заставляла тебя.
Он молчит и принимается за мороженое. Он знает, что ему не избежать супа. Мама забудет сказать их экономке об этом, а если и скажет, та не придаст этому значения. Дело в том, что мамины распоряжения почти никто не принимает всерьёз. Все знают, что она делает их больше для вида. Но сейчас хорошо сидеть просто так, рядом с ней, есть мороженое, пусть потом его и ждёт неизбежная расплата с супом.
Дождь заканчивается, и они снова гуляют по улице, мама рассказывает ему о встречающихся на пути домах, каких-то постройках, о городе и тех, кто здесь жил, и он удивляется, откуда она столько знает! Ему кажется просто невозможным запомнить всё это.
—Как ты запоминаешь всё, о чём пишешь? — удивляется он.
—Я не запоминаю, я всё выдумываю!
—Выдумываешь? — он задумался. —То есть, ты врёшь? Но это же плохо… Луиза очень ругает меня, если я вру. Она говорит, что дети, которые врут — попадают в ад…
Мама останавливается и в изумлении смотрит на него.
—Луиза так тебе говорит?
Он кивает. Она хмурится и как будто даже на что-то злится.
—Кажется, ты слишком много времени проводишь с ней… послушай, Дэни, — Франсуаза присела на корточки рядом с ним и положила руки на плечи. — Врать действительно нехорошо. Но врать и выдумывать, фантазировать, если это никому не причиняет вреда — совсем не плохо.
—А как я пойму, когда я вру, а когда фантазирую? Если я говорю то, чего не было, получается, что я это придумал… чем это плохо?
Кажется, мама всерьёз озадачилась этим вопросом. Она некоторое время молчит, а потом произносит:
—Я сочиняю истории про людей, которых не существует, и это значит, что мои фантазии не могут причинить никому вреда. Но не нужно обманывать близких людей, потому что иначе тебе перестанут доверять. — Её взгляд становится задумчивым. Она внимательно смотрит на него.— Дэни, я хочу чтобы ты всегда говорил мне правду, даже если тебе кажется, что она мне не понравится. Или не говорил ничего.
В этот момент он подумал про Луизу. У него возникло смутное ощущение того, что он сказал матери нечто, что может повредить их экономке. Может быть, ему и следовало промолчать? Они идут дальше по улице, и Франсуаза внезапно интересуется у него — что ещё говорит или делает Луиза?
О многих вещах она как будто слышит впервые. Дэни кажется, что его слова расстраивают её.
—Почему же ты раньше об этом мне не рассказывал? — не выдержала она, когда он признался, что Луиза несколько раз отвешивала ему подзатыльники и запирала в комнате, если он плохо себя вёл. Конечно же, когда родителей не было дома.
—Потому что ябедничать не хорошо.
Погода снова портится. Дэни замечает, как точно так же портится настроение у матери, и чувствует свою вину за это. Неужели так расстроилась из-за Луизы? Тогда он ещё не понимал, что Франсуаза была расстроена тем, что столько времени не замечала ошибок их экономки и чувствовала свою вину за такую неосмотрительность. Она злилась на саму себя.
—Дэни, хочешь сейчас пойти к папе? — неожиданно предлагает она.
Конечно же он хочет! Он в восторге от этой мысли. Мама берёт такси, и они едут туда, где отец снимает квартиру на пару со своим другом Филиппом. Но каково же его разочарование, когда Франсуаза оставляет его у Боба и уезжает, взяв с того обещание, что он сам отвезёт их сына домой вечером. Дэни сбит с толку, он не понимает, почему она не остаётся с ними, ведь мама обещала провести вместе весь день.
—Она обещала! Обещала! — жалуется он отцу. — Значит, она мне сама врёт!
—Дэни, ну что за глупости ты говоришь! — восклицает отец. — Никто тебе не врёт!
Дэни поражает внезапное открытие. Он понял, как отличить ложь от фантазии. Мама сказала неправду и это причинило ему боль сейчас. Может быть, вот оно, то самое? Когда ты просто придумываешь, фантазируешь, от этого никому не бывает плохо.
— У мамы, наверное, появились важные дела, вот и всё, — спокойно сказал отец и отвернулся к окну.
Вечером они едут обратно. Боб отвозит его на такси, потому что своей машины у него нет. Дэни помнит, как отец открывает дверь квартиры своим ключом, — мама не стала его забирать. В помещении темно, только из кабинета видно знакомую полоску жёлтого света — значит, мама дома. Боб кладёт ключи на тумбочку и нерешительно стоит в коридоре. Он не уверен, может ли он зайти. Обычно к ним выходит Луиза, но на этот раз в квартире их встречает тишина.
Дэни снимает уличную обувь и неведомая сила быстро несёт его к двери кабинета. Он толкает тяжёлую створку и заходит внутрь. Мама сидит за столом. Он видит её руку, свисающую с подлокотника кресла, и обходит его вокруг. Франсуаза спит. Он так подумал, потому что глаза матери были закрыты, а голова опущена. Шапка светлых волос падает на лицо. Он не удивлён. Иногда мама засыпала прямо за столом, ночью, во время работы.
—Мама… — он касается её руки. — Мама, проснись…
Франсуаза спит очень крепко. Но не настолько, чтобы не почувствовать его прикосновение, не услышать звук голоса. Дэни трясёт её за плечо. Он не сразу замечает валяющийся на полу предмет. Похож на ту штуку, которой его дедушка Пьер меряет давление. Что он здесь делает? И почему мама не просыпается?
—Мама! — ему становится страшно. Может быть она шутит над ним, хочет его напугать? Дэни не помнил точно, что он видел. Видел ли он валяющийся на ковре маленький шприц или россыпь таблеток на столе? Были ли они там? Он не помнил, не знал. Он просто видел, что она не реагирует на его голос, который переходит в громкий, отчаянный крик, и это кричит он сам, пронзительно и страшно:
—Мааааама!!!
— Что было потом? — тихо спросила мужа Сара. Она стояла рядом с ним в кабинете и смотрела на фотографию Франсуазы, улыбающуюся с каминной полки. Дэни вздохнул и закрыл глаза.
— На крик прибежал отец. Он мгновенно всё понял, с одного взгляда. Выставил меня из комнаты, вызвал скорую… подробностей я не видел, приехал дядя Жак и забрал меня. Они сказали потом, что мама отравилась.
—Передозировка?
—Я не знаю. Я так и не спросил её об этом. Возможно, это была случайность. Она пила много таблеток… и много виски. Думаю, она не хотела себя убивать… по крайней мере сознательно. Но я помню это чувство… её лицо… её голос в тот день. Она была на краю. Думаю, она пришла в ужас, когда ей сказали, что её нашёл я. Она в тот день уволила Луизу. После моих жалоб. Она была одна… — он нервно поджал губы. — Ей нельзя быть одной. Как бы не бравировала она своим одиночеством. Я мучился этим вопросом всю жизнь… однажды я спросил об этом дядю Жака и он ответил мне очень серьёзно: «Дэни, твоя мать никогда бы не убила себя после того, как у неё родился ты». И я решил поверить ему.
—Почему ты сейчас вспомнил об этом, Дэн? —спросила жена.
—Потому что сегодня у меня снова это предчувствие. — Он повернулся к жене. — С ней случится что-то плохое.
***
Когда Пьер впервые показал своё настоящее лицо, после того, как он избил меня ремнём, я мог уйти. Я мог бы сделать это и раньше, но именно тогда в первый раз я почувствовал страх. Страх отделения. Я боялся уйти от него не меньше, чем издевательств и унижений, а может быть даже больше. Я был его экспериментом, его игрушкой, подопытным кроликом. Пьер чувствовал мой страх, он использовал его в своих целях. Я знаю, что со стороны это выглядит дико, но когда ты позволяешь человеку делать с собой определённые вещи, подпускаешь его за черту своей личной уязвимости, вы уже никогда не будете друг другу чужими. Всё это не может сводиться только к деньгам. Меня обвиняли в алчности. Да, отчасти мною двигало желание иметь деньги. Но почему этого нужно стыдиться? Пьер постоянно говорил о своей нелюбви к ним и это не мешало ему зарабатывать миллионы. Я думаю, деньги не были целью, для него они были средством. Средством власти. Средством управления людьми. Это лицемерие, говорить о своём презрении к тем, кто деньги любит, и самому же пользоваться положением и слабостями других. И во мне он увидел эту слабость. Да, я был слаб. Я был слабее его, а он топтал тех, кто был слаб. Я понял скоро, что это для него способ самоутверждения, выражение его внутреннего садизма. Он не признавался в нём, он считал что «преподаёт уроки». Но я считаю, что он был просто несчастным, больным на голову, жестоким, обиженным ублюдком. Да, он был болен. И, как всякий сумасшедший, свою болезнь он не признавал. Но те, кто знали его близко, кто знал его хорошо, они догадывались об этом. Но только со мной, и с такими как я, он мог не стесняться и показывать истинное лицо. Все они, Мэдисон, негаснущие звезды, иконы, лидеры, гении, те, на кого молятся тысячи людей, — они все зачастую не более чем группа дегенератов, скрывающая свою отвратительную сущность. Закомплексованные, злые и несчастные. И ни один талант не заполнит пустоту в их душе. Всё следующее утро Фабрис пролежал в кровати, бездумно пялясь в потолок. Он боялся выходить из комнаты, встречаться с людьми. Он был унижен и думал о том, что все знают, что Пьер сделал с ним накануне. Все, весь мир. Ему было плохо, голова болела, как с похмелья, и, как ни странно, ссадины от ударов ремня беспокоили его сейчас меньше всего. Они даже как-то уравновешивали, облегчали моральное страдание. Действительно, физическая боль ничто в сравнении с душевными муками. Она даже необходима. Но самым странным было другое. Он ненавидел Пьера, и, вместе с тем, тот был единственным, кого он сейчас хотел бы увидеть. Перед ним ему не было стыдно. Поэтому когда узнал, что тот уехал в Париж рано утром, облегчение сменилось разочарованием. На миг в воспалённом мозгу мелькнула мысль уволиться, и пусть оно всё катится к чертям. Потом же в голову пришло иное соображение. Уйти, сбежать сейчас, значит сдаться. Признать своё поражение. Признать свою слабость. Ведь его предупреждали. Он подписал контракт. Уволиться — это проиграть. Потерянное самоуважение уже не вернуть. А так он потеряет ещё и деньги. Не лучше ли использовать по максимуму все возможности? Вытянуть из этого ублюдка всё что можно, и только потом уже уходить? Спустившись, наконец, вниз во второй половине дня, Фабрис увидел того, кто вызвал в нём в миллион раз больший шквал ненависти. Фабио мыл машину из шланга на улице. Раздетый по пояс, он курил, не замечая его. Фабрис замер, сжав кулаки. Из-за Фабио всё случилось. Из-за этого женоподобного пидорка, который и стал средством его унижения. Фабрис подумал, что ей-Богу, лучше бы Пьер заставил десять раз отсосать у него, чем у этого гадёныша. «Ты думаешь, что тебе это сойдёт с рук? — он с ненавистью смотрел, как ветер развевает светлые пряди волос. — Вот уж кому-кому, а тебе я не позволю себя унижать. Надо было откусить твой позолоченный хер и засунуть тебе в задницу…» Словно почувствовав волны его ненависти, Фабио обернулся. В его глазах, Фабрис был готов поклясться, был испуг. Решив поиграть немного, Томас приветливо помахал парню рукой. Решение пришло почти мгновенно. Пьер ждёт от него бегства. Фабио ждёт удара. А он обманет ожидания их обоих. Он будет бодр, спокоен, невозмутим, словно ничего страшного и не произошло. В самом деле, чёрт возьми, все живы, никто не помер. А он не такой дурак, как они думают. Пьер не трогал его целый месяц. Они практически не виделись, и Фабрис подумал, что, может быть, тот намеренно дает ему фору? Когда в конце месяца он получил деньги, Фабрис испытал смесь радости и одновременно отвращения к себе. Это была самая большая зарплата за всё время его работы, а он не сделал ничего исключительного, не считая того, что позволил отхлестать себя ремнём, как ребёнка. Тогда он сделал то, что до сих пор себе не позволял: он потратил все деньги подчистую, накупив брендовой одежды, обедая в самых дорогих ресторанах, купив подарки друзьям. Он решил, что прогуляет всё до последнего франка. Он просто не мог и не хотел удерживать такую сумму, она напоминала ему о пережитом, и от этих денег хотелось скорее избавиться. Он не позволит себя растоптать, нет. Он будет жить в своё удовольствие и не доставит удовольствие ему. Фабрис решил, что теперь вступит в свою игру. Он поведёт ответное наступление, он не откажется от своей идеи заполучить расположение Пьера. И пусть его уверяют, что это невозможно. Чушь. Будь он ему противен по-настоящему, тот бы давно бы послал его куда подальше. Иногда, бросая взгляд в зеркало, Фабрис не мог удержаться от усмешки. Да, внешностью его Бог не обидел! И эта внешность, это красивое тело — всё это привлекло Пьера. И пусть тот любит себе Мэдисона или кого другого… пусть убеждает себя в своём презрении к таким, как Фабрис. Но плоть слаба. И у Пьера есть слабые места. В конце 80-х Пьер основал знаменитую организацию Sidaction, направленную на изучение, лечение и борьбу со СПИДом. Он был просто одержим этой идеей, особенно после того, как от болезни умерло сразу несколько его знакомых. За всем этим, я думаю, стоял страх. Страх смерти. То, что они с Ивом не заразились ВИЧ, было на самом деле чудом. Особенно с учётом того факта, что ни один из них не пользовался презервативами. Ещё одна ложь. Может быть, он играл со смертью? Ему нужен был риск, ощущение какой-то схватки. Ему нужен был противник, и эпидемия новой болезни, которую прозвали проклятьем гомосексуалистов, подходила идеально. Мы много говорили об этом. Его приводила в ярость мысль о том, что сексуальная свобода, которой они так кичились, закончилась болезнью и смертью. Это был худший период. Со всех сторон на Пьера сыпались нападки, их дом моды преследовали чудовищные долги, его популярность стремительно падала. Чем хуже становились дела, тем безумнее делался он. Как будто бросал вызов всему миру, который посмел упрекать его и быть несогласным с тем, что для него было свято. Сдаться — означает признать их правоту. Он был готов на всё, лишь бы этого не допустить. Ив всё меньше появлялся на публике. Я почти не видел его, иногда даже начинал верить слухам. Говорили, что Сен-Лоран мертв, и Пьер скрывает это, используя для коллекций старые эскизы и рисунки. Самое смешное, что даже это подогревало интерес к ним двоим. Сен-Лоран стал империей, которая росла и расширялась без прямого участия её основателя. Было во всём этом что-то жуткое. Жуткое в этих домах, с бесчисленными комнатами и коридорами, где никто не жил. Все они были заставлены предметами из их коллекции — картины, статуи, посуда, мебель. Непонятно, для чего и кому всё это было нужно, многие из этих вещей выглядели ужасно, и я не понимал, как можно было вообще держать их в доме. Они волокли в свой грот, как два чудовища, всё, что им нравилось — предметы, людей. Люди для них были как те же вещи. Но в отличие от ваз и картин, они удовлетворяли их потребности и выбрасывались. Удивительно, что я продержался так долго. — Фабрис, подожди меня здесь, — Пьер снял пальто и нервно кинул ему в руки, после чего прошёл в кабинет. Незапланированная встреча с президентом. Миттеран вызвал его официально — такое случалось не часто. Фабрис улыбнулся девушке-секретарше в приёмной и подумал о тех слухах, которые ходят вокруг личной жизни президента. Многочисленные любовницы, среди которых упоминали и знаменитостей вроде Далиды и Франсуазы Саган, кажется, стали частью его имиджа. «Два похотливых старикана нашли общий язык… — мысленно ухмыльнулся Фабрис. — Вот хотел бы я знать, кто посмотрел бы в их сторону, если бы не их статус и деньги. И после этого говорят, что любовь не купишь…» Пьер вышел через четверть часа и, судя по выражению его лица, разговор был не из приятных. Фабрис держался невозмутимо и молчал. Он избрал эту идеальную тактику — молчать и слушать. Уроки усваиваются не сразу, но свой он получил. Молчать. Слушать. Не спорить. Делать всё, что он хочет. Он кукла, красивая кукла. У куклы нет чувств и своего мнения. Забавным было то, что Пьер почему-то любил делиться с ним своими чувствами и мыслями. Может быть, именно оттого что считал его тупым? И так выражал своё превосходство? Покорность, с которой вёл себя теперь Фабрис, как будто его удивила, а потом позабавила. Он не знал, что это был способ выразить презрение. «Воинствующий антиколонист имеет своего раба… кто бы мог подумать? И даже не догадывается об этом и что-то там вопит о свободе…» — Куда теперь? — Фабрис застегнул ремень безопасности и повернулся к Пьеру, который сидел на заднем сиденье. — Никуда… — тот был погружён в мысли и хмурился. — Нет… давай заедем куда-то пообедать. — Хорошо. — Фабрис включил зажигание. В Париже было одно место, где Пьер любил ужинать, когда хотел побыть в одиночестве, когда был чем-то расстроен. Маленькая рыбная коптильня в Сен-Жермен де Пре, где готовили самую вкусную в городе уху. Фабрис узнал от Пьера, что здесь когда-то любил есть Жан Кокто. — Почему весь парижский бомонд пятидесятых так сходил с ума от этого квартала? — удивился Фабрис.— Это же район бедняков был… Какое удовольствие сидеть в грязных подвалах? Пьер снисходительно улыбнулся. — Ностальгия. Во время войны эти кабаки и трактиры служили убежищем. А их хозяева подкармливали посетителей, чем могли, и бесплатно давали погреться у огня. Они спасали жизни. — Это понятно. У тебя тоже ностальгия? — не удержался Фабрис, но поймав взгляд Пьера, прикусил язык. Они сидели за широким, местами выщербленным деревянным столом, в самом углу маленького тёмного помещения с покрытым копотью потолком. Хозяин сам подавал еду посетителям, и Фабрис представлял, как в былые времена здесь любили столоваться матросы, портовые грузчики и прочая чернь. Он воображал себе помещение, заполненное табачным дымом и людьми, звон стаканов и пьяный хохот. Он подозревал при этом, что Пьер чувствует себя здесь даже комфортнее, чем в любом фешенебельном ресторане на Елисейских полях. Однажды Фабрис стал свидетелем его разговора с каким-то рыночным торговцем на улице и просто обалдел, услышав некоторые обороты речи. Шеф никогда не позволял себе совсем уж грубые выражения в присутствии посторонних, особенно на работе и, тем более, в присутствии женщин, но Фабрис-то знал, как на самом деле тот может ругаться. В кабаках, подобно тому, где они сидели теперь, Пьер как будто обретал свободу быть тем, кем был на самом деле. «При всём своём уме, грёбанной окультуренности и показном лоске, ты — быдло. Такой же, как я или любой другой парень из бедного квартала. — Фабрис сидел и смотрел, как тот ест, быстро и нервно, запивая форель тёмным пивом. — Неважно, сколько книг ты прочёл и сколько картин повесил в гостиной. Ко мне и другим простым наёмным парным, с их здоровым, сильным телом тебя всё равно тянет сильнее, чем к этим чахоточным интеллектуалам. Один Ив исключение. А вот Мэдисон — это очередная попытка притворства. Хочешь любить красоту и интеллигентность, а твоя природа всё равно выдаёт в тебе зверя». — Мне твоя помощь понадобится, — неожиданно произнёс тот, вырвав Фабриса из размышлений. — Возможно, тебе придется поработать кулаками… хоть я это и не люблю. — Ты хочешь, чтобы я кого-то избил? Пьер уставился на него, как на идиота, а Фабрис подумал, как бы отреагировал тот, узнав, что больше всего он хочет избить его. — Скоро будет масштабная компания со стороны правительства. В связи с волнениями из-за эпидемии ВИЧ… — Пьер напрягся. — Президент настаивает на временном закрытии всех ночных клубов… — Гей-клубов? — уточнил Фабрис. Тот кивнул. — Я был против. Это может вызвать панику у людей… но на данный момент ситуация такова… что другого выхода нет. — Ты из-за этого расстроился? Что не сможешь больше туда сходить и повеселиться? — решил пошутить Фабрис, но шутка явно не удалась. У Пьера сегодня явно было не очень с юмором. — Это не смешно, Фабрис. Миттеран хочет, чтобы этой операцией занимался я, — резко ответил мужчина. — Якобы, если… знаешь, как он выразился? Он сказал: «Они доверяют тебе и видят союзника. Если ты скажешь, что закрыть гей-клубы необходимо, к тебе прислушаются»! — Так в чём проблема? — не понял Фабрис. — У тебя есть авторитет. Он ожидал, что Пьер начнёт что-то объяснять, но тот молчал. А потом неожиданно сказал: — Эти люди… эти парни… если их выгонят на улицу и отнимут места, где они могут чувствовать себя самими собой… они не перестанут от этого заниматься сексом! Они пойдут по барам, помойкам и общественным туалетам! Найдутся ублюдки, которые воспользуются этим и откроют частные притоны… где будут продавать им наркотики и дешёвый алкоголь. В этом действии со стороны властей та же ошибка, как с запретом абортов и сухим законом. Женщины, которые не хотят рожать, будут умирать в руках диких бабок с вязальной спицей, а мужчины травиться самогоном… и меня хотят сделать причастным к этой затее! Она приведёт только к обратному эффекту! Это не остановит СПИД, а просто загонит его на задворки. Вместо того чтобы дать этим ребятам надежду и оружие в борьбе против болезни, они выживают их… подвергают остракизму! — Что от меня требуется? — Уточнил Фабрис. — Будут беспорядки. Когда я объявлю о закрытии клубов, я стану мишенью для их агрессии… — Пьер неожиданно взял его за руку и произнёс очень тихо. — Мне будет нужна твоя защита. Физическая. Помню, когда я услышал это, меня обдало жаром изнутри. Ужасный и великий Пьер Берже просит моей защиты? Не просит, конечно… но взывает к ней! В голове у меня тут же появилась куча мыслей… как я мог бы ему отомстить. Например, кинуть на растерзание. И я пришёл в восторг от этой идеи. Невероятным казалось то, что он боится. Боится этой толпы разъярённых гомиков. Позже я узнал от одного из ребят, не знаю, правда это или нет, что Пьер хотел отказаться от участия. Но Миттеран прижал его к стенке, припомнив все грешки. Он слишком долго покрывал его, но, конечно, был в курсе всех излишеств и злоупотреблений. При желании он мог лишить Пьера поддержки и, думаю, тому было чего бояться. Слишком далеко он зашёл и сам себя загнал в ловушку. — Конечно, ты можешь на меня положиться, — серьёзно ответил Фабрис. Пьер подпёр щёку рукой и внимательно посмотрел на него. «Сукин сын видит меня насквозь…» — Фабрис, ты же понимаешь, что такую работу тебе больше не найти. Я могу сделать для тебя очень много, но ты помнишь, что я никогда никого не удерживаю… ты в любой момент можешь от меня уйти. — Да, верно, ТАКОЙ работы мне не найти, — согласился Фабрис. Пьер подался вперёд, Фабрис чувствовал, как его ладонь сжимают тёплые пальцы. Пьер заглянул ему в глаза, и мужчина усилием воли сумел не отвести взгляд. — Я зверь, конечно… но травоядный… — улыбка. — Но есть только одна вещь, которую я не прощаю: это предательство из трусости. Удар в спину. Фабрис закрыл глаза, когда его лица коснулась рука, погладив по щеке. Это было мерзко и приятно одновременно. — У нас с тобой особенные отношения, верно? Мы видим друг друга насквозь. Что ты выберешь: пойти ещё дальше и узнать друг друга ещё больше, или тебе уже достаточно? Это был вызов чистой воды. Он брал меня на понт. Я уже был в этой связке. Был частью системы, звеном цепи. Его инструментом. Знаешь… гвоздь… не знает своей ценности без молотка. Он был моим молотком. Он знал мой механизм, знал меня лучше, чем я знал себя. Наивный, я тогда ещё думал, что волен всё прекратить. Он разбудил во мне ту самую уязвимость ребенка, которую я так старательно прятал. Через три дня была первая акция протеста. Она совпала с закрытием клуба «Семёрка». Пьер оказался прав — толпа негодовала. В него швырялись предметами, осыпали ругательствами… а я не мог не восхититься в тот момент его стойкостью. Мне выдали оружие. Пистолет с настоящими, убойными пулями. Я помню, как гладил его рукой под пальто, представляя, как беру за гладкую рукоятку, снимаю с предохранителя, подхожу к Пьеру близко… приставляю дуло к боку… и спускаю курок. Я чувствовал от этих мыслей почти сексуальное возбуждение, меня лихорадило… я так живо видел, как он вскрикивает, обливается кровью, падает на асфальт. Смотрит на меня, и в его глазах страдание. Я убегаю… и кто-то стреляет в меня… но промахивается, потому что его сметает толпа голубых, которые своими восторженным криками выражают мне своё одобрение… и эта же толпа затаптывает Пьера Берже, своего предводителя. Несколько раз за эти несколько часов я хватался за ствол, мне казалось, я почти это сделал. Помню, как один из протестующих прорвался за заграждение, бросился в нашу сторону. Пьер посмотрел на меня. Накануне он просил только о том, чтобы не пролилась кровь. Готов ли он был бы пролить свою за всех них? Я не стал это проверять. Я загородил его собой, и в этот момент ощутил пьянящий триумф. Я защищал его! Защищал своего врага, своего мучителя! Это было безумие. Ненависть во мне вдруг каким-то образом трансформировалась в любовь. Я ощутил то бесконечное одиночество, в которое погружусь, если потеряю его. Единственного в мире человека, которому позволил ТАК со мной обойтись. Я не прощал, нет. Но я понял смысл его фразы о том, что истинную любовь можно познать только через боль. Он делал мне больно, и я, который никогда ничего не чувствовал, вдруг узнал, что могу любить, могу страдать. Как настоящий человек. Что у меня есть гордость, которую я могу растоптать. Ради него. Я помню, как мы снова встретились взглядами, когда ехали обратно в машине. Я никогда не забуду то чувство, когда он взял меня за руку и произнёс искренне, и я знал, что в этот момент от всего сердца: —Спасибо, Фабрис.
