Во имя любви.(Ненависть).Книга II

      Джамаил и Филипп сидели в кофейне, на первом этаже в здании главного офиса благотворительного фонда, пили чай и разговаривали. Сперва Филипп воспринял приезд и слова партнера Мэдисона едва ли не как шизофренический бред. Но поговорив с ним, мужчина вынужден был признать, что Джамаил Одедра человек спокойный, разумный и вполне адекватный. Кажется единственное, что его волновало, так это душевное состояние Мэдисона. Он кратко рассказал их историю.       —Мы познакомились пятнадцать лет назад, я тогда приезжал в Америку на съёмки. Банальная встреча в гостях у общих друзей. Отношения развивались долго. Мэдисон в тот период имел репутацию человека со странностями… Верите, ведь он до сих пор не состоит не в одной из социальных сетей! Любые шумные компании его напрягают. Он вёл образ жизни почти что отшельника… всё свободное время посвящал работе. Ездил по странам и континентам, изучал новые виды растений… Я сперва решил, что он учёный. Ничего я не знал ни о его молодости в Париже, ни о богемной тусовке, ни о Берже и Сен-Лоране. Меня в нём притянула именно эта скромность, интеллигентность и скрытность. Он был ни на кого не похож. А когда мы начали общаться ближе, я узнал его как умного, образованного человека, его невероятная душевная чуткость и деликатность меня поразили. У нас всё отлично складывалось. О его прошлом с Пьером Берже я узнал спустя год где-то, как мы начали жить вместе. Знаете, если честно, мне было трудно представить себе Мэдисона, каким я его знал… в кругу французской богемы… в центре всех этих сплетен, интриг и гламура. Дело в том, что он всегда очень неохотно говорил о том периоде своей жизни. А так как у нас всё было хорошо, то я ни о чём и не спрашивал.       Постепенно в разговоре они перешли к теме наследства и скандала, связанного с публикацией книги Фабриса Томаса.       — Я не влезал в это, — подчеркнул Джамаил. — Когда Мэдисон снова начал общаться с Пьером, мы уже жили вместе. Никакой ревности у меня не было… мне было смешно ревновать его к человеку, которому перевалило за семьдесят. Всё стало меняться после смерти Ив Сен-Лорана в 2008-м году. Мэдисон начал постоянно мотаться в Париж, объясняя это тем, что Пьеру сейчас нужна его поддержка. Я терпел. Потом он и вовсе завёл разговоры о переезде во Францию, и с этим я уже не мог согласиться. Думаю, у них уже тогда были свои договорённости. О наследстве Берже я ничего не знал. Я бы никогда не заподозрил Мэдисона в корысти. Но мне не нравилось то, сколько сил и времени он уделяет человеку, с которым отношения прекратились довольно давно. Берже стал требовать постоянного присутствия Мэдисона рядом… я понимаю, старость, горечь утраты и всё такое… но это было просто грубым нарушением границ! Он всё больше и больше втягивал его в свой бизнес, в свои проекты. Мэдисон человек размеренный, спокойный, и он просто выбивался из сил, бегая по поручениям, как какой-то клерк! А ведь ему было не двадцать лет. Я пытался разговаривать с ним, но это оказалось бесполезно. Точка кипения наступила в тот день, когда Мэдисон объявил мне, что собирается заключить с Берже брак.       Джамаил сделал паузу.       — Понимаете, это было уже чересчур. Я относился к его прошлому с уважением и терпением, но закрывать глаза на то, что человек, которого я люблю, вступает в союз с другим… пусть и на практических началах… и это при том, что мои предложения пожениться он отвергал категорически! Это слишком! Простите меня, Филипп, никакого пиетета ни к Берже, ни к Сен-Лорану я не испытывал и не испытываю. Как по мне, так это были люди нездоровые, несчастные, которые втягивали в свои токсичные отношения других… и Мэдисон был такой жертвой. В какой-то момент я заявил ему, что нам, пожалуй, лучше расстаться, чтобы он мог всё своё время и силы посвящать Берже и его делам, возить того в инвалидной коляске и слушать воспоминания о Сен-Лоране. Мы серьёзно поругались впервые за десять лет. И что, вы думаете, произошло потом? Где-то в марте прошлого года мне позвонил сам Берже. Представьте такую наглость? Он был безупречно вежлив и одновременно держался очень строго, почти надменно. Он сказал, что не хотел бы быть причиной личного несчастья Мэдисона, потому что любит и уважает его, и хотел бы надеяться на понимание с моей стороны. Он сказал такую фразу: «В целом мире у меня нет человека, которому я мог бы доверять свои мысли и чувства с такой уверенностью, как ему. Если вы действительно любите и уважаете его, то должны ценить эти редкие душевные качества и не оскорблять его своим недоверием. Ко мне вы можете относиться как хотите. Я уже недолго буду напрягать вас своим существованием на этой земле. Не лишайте Мэдисона поддержки».       Джамаил замолчал. Филипп тоже молчал. Всё это походило на правду.       —Так что насчёт тех странностей, о которых вы говорили… про кушитов и всё такое?       Джамаил побарабанил пальцами по столу.       —Знаете, я не мистик, я всего лишь историк. Я интересуюсь культурой и легендами. Если очень кратко — кушиты были язычниками. Они верили в богов, а также в душу предметов. Согласно их верованию, демоны и злые духи могли попадать в мир живых людей, используя предметы, которые обладали особой проводимостью энергии. Различные камни подходили для этой цели лучше всего. Они не теряли своего качества с годами. Адепты племени суахили делали различные предметы из камня, которые должны были быть местом обиталища не только злых духов, но и того, кого в христианской идеологии зовут ангелами. Обереги, амулеты…       —То есть вы хотите сказать, что Пьер и Ив приобрели камень, в который мог вселиться злой дух? — Филипп улыбнулся.       —Я ничего не говорю. Я пытаюсь объяснить саму идею. Что такое все эти злые духи, боги у язычников? Если говорить нашим языком, это сгустки энергии. Вы ведь не будете спорить, что существует материя, наделённая разной заражённостью… существование ауры давно доказано. Злые духи есть сгустки негативной энергии — злости, ненависти, зависти и так далее. Пока существует свет, существует и тьма. Издавна люди наделяли камни магическими свойствами… притягиваться удачу, любовь, отводить беду… Идея в том, что, попадая к человеку, такой камень становится проводником энергии. Тёмной или светлой. Этим проводником может стать не только камень. По этой же причине многим произведениям искусства приписывают магические свойства. Берже и Сен-Лоран были истовыми коллекционерами. Вполне возможно, что к ним попадали самые разные вещи.       —Пьер был убеждённым агностиком и не верил в эти мистические истории, — прервал его Филипп. — Его коллекция существовала как источник эстетических переживаний.       —Я не утверждаю никаких истин. Но я верующий человек и я верю в душу, верю в энергию и материализацию мыслей и чувств. И я вот что вам скажу: человек, который не верит в существовании души, никогда не будет бояться её потерять.       Они молчали какое-то время, Филипп прокручивал в голове всё, что знал о Пьере и Иве, и чему был свидетелем все эти годы. В голове была каша.       — От меня вы чего хотите?       Джамаил подался вперёд. Он аккуратно положил обе ладони на ладони Филиппа.       — Филипп, я бы хотел знать… существуют ли ещё какие-то преемники, которые могли бы вступить в права наследства, кроме Мэдисона?       — Послушайте, все деньги Пьера и Ива сосредоточены в фонде. Мэдисон является распорядителем дел. Некоторые личные вещи подарены друзьям. У Ива и Пьера не было семьи. То есть прямых наследников.       — Но ведь должен же быть запасной вариант… на случай, если бы с Мэдисоном… что-то случилось!       — Вы хотите сказать, если бы Мэдисон… умер раньше Пьера? — докончил за него Филипп.       — Именно.       Мужчина даже немного растерялся. Он справедливо полагал, что вопрос о дальнейшей судьбе наследия Сен-Лоран решится не так скоро. О таком варианте никто не задумывался. С чего бы это Мэдисону умирать?       — Не могу так сходу ответить. Это вопросы юристов. Но думаю, если бы такое произошло, вопрос бы как-то решился. Думаю, у Пьера на этот счёт был план.       Джамаил постучал пальцем по телефону.       — Я так и не смог ему дозвониться. Может быть, со мной он разговаривать не хочет… но попробуйте вы ему позвонить!       Филипп набрал номер Мэдисона. В трубку неслись равнодушные гудки, а потом включился автоответчик.       — Значит, мне придётся всё-таки полететь в Марокко. И я был бы рад, если бы вы дали мне сопровождающего…       Филипп тяжело вздохнул и нервно хрустнул костяшками пальцев. Вся эта ситуация уже выходила из-под контроля.       — Хорошо. Я знаю, кого с вами отправить. 1971       Ив проснулся от холода.       Дневной свет резанул воспалённые глаза. Было больно открывать их и выбираться из тьмы. Он видел сон… его туманные обрывки ещё владели сознанием, похожие на клочки разорванной паутинки.       Во сне Жак Шазо подарил ему цветы. Белые лилии. Он был в чёрном трико и танцевал бедного Пьеро. А цветы предназначались на могилу. Кому?       «Мне. Господи, мне снились собственные похороны!»       Ив сел. Его трясло в ознобе. Он огляделся, пытаясь понять, где находится. Комната с серыми стенами. От полуотвалившихся обоев веет сыростью. Низкий потолок. Хлопает на сквозняке приоткрытая форточка. Все незнакомое, чужое. Он не знает этого места.       Смятая простыня. Постель. Ему холодно, потому что он голый. Совершенно голый.       Картинка расширяется. Лихорадочный взгляд скользит влево и вправо.       Он не один. Двое парней в комнате с ним — один спит, повернувшись на бок, другой лежит на полу, лицом вниз. Ив видит только, что у него красивые чёрные волосы.       Он силится подняться, но кости будто стеклянные и просто не выдерживают вес тела. Руки, ноги как будто чужие и ему не принадлежат. Он рассматривает их, подносит к лицу и не понимает… ничего не понимает. Где он?       Ив закрыл глаза и лицо руками. Что он помнит… что помнит?       Смех. Голос Пьера.       Кровать. Ему щекотно. Они валяются под одеялом… валяют дурака. Пьер кусает его в плечо.       — Вставай, я сказал!        Снова смех. Его тянут, тянут куда-то.       Красное платье. Чёрный атлас. Пояс. Манекен. Вспышка.       Кто-то подрезал подол платья манекенщицы. Кто бы это мог быть?       Вспышка.       Гул голосов, суета за кулисами. Руки дрожат. Пахнет клеем и пылью.       Франсуаза Саган пришла в леопардовом пальто. Тёмные очки на пол-лица. Она произвела фурор на показе. Попала на подиум?       «Прости, Ив, мне ничего не видно со своего места!»       Вспышка.       «Это вечер только для друзей. Ещё шампанского?»       Вспышка.       «Ты был великолепен… — лицо Пьера рядом. Улыбка и поцелуй в губы. — Великолепен, Кику».       Ив застонал, голову пронзила боль.       Показ прошёл с успехом. Была Франсуаза Саган. Она села в первом ряду, ей стало скучно (или она была на кокаине?), она вышла на подиум и прошлась вместе с моделями. Это было очень смешно.       Потом была вечеринка на теплоходе. Карл, Бетти, Лулу, Палома, Фредерик, Фелисса, Пегги, Кэти… Франсуа. Пьер?       Шампанское. Он пьёт шампанское… он…       Ив сполз с кровати на пол, натягивая на себя простыню. Он заглянул в лицо спящего парня, надеясь вспомнить его лицо.       Густые брови, тонкий нос. Родинка на щеке.       Он не помнит. Не знает. Его не было с ними на теплоходе. Но не нужно догадываться… он трахался с ним. А с тем, что на полу? Господи, он живой вообще? Нет, он не станет это проверять.       Одежда нашлась в углу комнаты. Ив прижимал её к себе, словно боясь, что она испарится в его руках, оставив его навсегда таким — голым, уязвимым.       Он плачет от страха. От стыда. Почему он один здесь?       Он оглох. Он ослеп. Он не имеет личности. Она снова молчит. Это она. Она снова забрала его время.       «Стерва! За что? За что?»       К счастью, дверь оказалась не заперта. Ив оделся и вышел сначала из комнаты, потом из чужой квартиры. Грязная лестничная клетка и старый подъезд. На улице моросит дождь. Грязные лужи. Он сам грязный… с ног до головы… кажется, эта грязь льёт на него прямо с неба. На углу улиц таблички с незнакомым названием. Он не знает эту часть города. Карманы пусты. Его ограбили или он всё потерял?       Какая разница. У него нет денег чтобы позвонить. Просить у прохожих? Он лучше умрет.       Люди и так шарахаются в стороны. Его всё ещё трясет то ли от холода, то ли от ломки. К горлу подкатывает тошнота — он едва успевает добежать до мусорного бака за углом. Его выворачивает наизнанку. Становится чуть легче.       Какое счастье, что он не видит себя в зеркале! Дрожащая тень шарахается от витрин, где скользит её отражение. Центр Парижа, как радиоактивная зона — он не может ступить в неё, его разорвёт на части. Он не знает здесь никого, а его знают слишком многие… но узнали бы они его сейчас?       Ему везёт. Может быть, он Богу тоже противен, и тот не хочет смотреть на него и его мучения? В левом нагрудном кармане рубашки — смятая бумажка в несколько франков. Мелочь, которую Пьер всегда кладёт ему на сигареты, потому что это единственная незначительная покупка, которую он делает самостоятельно за наличные, но этого хватит, чтобы доехать на такси до дома.       Пьер его убьёт. Скандал, конечно, будет жуткий. Но Ив бы всё отдал, чтобы его видеть… сейчас… только его. Пусть он ругается, пусть кричит на него! Он расскажет ему обо всём, о Лулу… он будет просить помощи, потому что она ему нужна.       Таксист бросает в его сторону подозрительные взгляды, но это неважно. Какое счастье увидеть знакомый подъезд! Хотя бы что-то знакомое, осязаемое, что есть в его памяти.       Ключей от квартиры, конечно, тоже нет. Каким-то чудом он сохранил наручные часы, и они показывают девять утра.       «Будь дома… пожалуйста…»       Ив нажимает на дверной звонок и прислоняется к двери. Он почти дома. Он ляжет в ванну и уснёт… и проспит много часов.       Пьер открыл дверь. Ив не удивлен этому взгляду и этому лицу — тяжёлому и невыспавшемуся.       «Да, да, я виноват! Но я объясню… не сейчас…»       — Извини… мне надо… в ванную… — он проходит в квартиру, скидывает ботинки.       Приятная прохлада комнат. Его комнат. Шум воды заглушает звук хлопнувшей в прихожей двери. Пьер ушёл.       «Обиделся…»       Но он не может выяснять отношения сейчас, в таком виде… Ив принимает душ и тело будто оживает. Он не хочет думать, что было с этим телом вчера.       Сон срубает его почти мгновенно, стоит лишь добраться до подушки. Он словно проваливается в блаженную темноту, мысленно моля лишь о том, чтобы проснуться, не потеряв снова день или два.       Он просыпается ближе к вечеру. Оранжевый закат стучится в незашторенные окна.       «Значит, Пьера всё ещё нет дома…»       Дело в том, что тот почему-то всегда задёргивает занавески. Это его домашняя обязанность. Он входит в его спальню и закрывает шторы. Он всегда так делает перед тем как они лягут спать. Может быть, ещё рано?       Семь вечера.       Ив идёт на кухню и наливает себе воды прямо из-под крана. Он не сразу замечает на кухне записку. А ведь она так демонстративно лежит на пустом столе, прижатая сахарницей.       «За оставшимися вещами заеду позднее».       Какими вещами?       Ив рванул в комнаты. Распахнутые дверцы шкафа в спальне. Как он мог не заметить… пустые полки. Квартира опустела. Пьер не мог успеть собрать это за то время, что он был в ванной…       — Он меня бросил… — вслух произнёс Ив, словно проверяя звук на достоверность. Он сел на кровать в растерянности.       Пьер его бросил. Но почему? Из-за того, что он пришёл домой под утро? Но ведь такое уже бывало… он устраивает ему взбучку, скандалит, иногда хлопает дверьми, но он не собирает вещи тихо и не уходит от него. Нет, это совсем не в духе Пьера. Тем более, что он всё ему объяснит. Он бы всё отдал сейчас за то, чтобы вернуть память. Он сделал что-то. Что-то ужасное. Нет, не он. Лулу. Гадкая Лулу…       Он вновь увидел комнату. Гадкую комнату. Гадкие стены, гадкий потолок. Гадкие неизвестные мужчины… гадкое… гадкое… он весь в грязи…       Пьер меня бросил!       Бросил… бросил… Бросил!!!       Ив громко застонал и упал лицом в подушку. Один день назад Утром в день показа новой коллекции Ив всегда просыпался в мрачном настроении. Вернее, Пьер просто знал, что тот проснулся и не встаёт, потому что не хочет. Эта история повторялась каждый раз. Несколько месяцев метаний, отчаянья сменялись энтузиазмом и блесками озарения, которые выливались в приступы феноменальной работоспособности. Ив творил вдохновенно, всей душой отдаваясь работе, чтобы в решающий день показа проснуться с убеждением, что «всё ужасно», «это провал», «и зачем только я занимаюсь тем, что никому не нужно?»       Пьер реагировал на эти выпады спокойно. За десять лет он привык к этим издержкам жизни с творческим человеком. С Бернаром происходило то же самое. После череды успешных выставок он мог впасть в отчаяние и целыми днями лежать на кровати с бутылкой вина, произнося странные монологи о собственной бездарности и никчёмности. Пьер привык. Его задачей было быть рядом в день показа, с самого утра. Аккуратно вытащить Ива из постели, накормить завтраком, сохранять терпение, пока тот пытается совершать ежедневные утренние процедуры, которые могут затянуться до середины дня, и параллельно «поддерживать».       Главным в такие моменты было не уходить в излишнюю мягкость, потому что от неё Ив раскисал ещё больше. В глубине души (Пьер знал это) тот осознавал собственный талант. Нужно было лишь укрепить это знание уверенностью без оттенка сентиментальной привязанности.       «Ты пристрастен ко мне и ничего не понимаешь в моде!»       «Да. Если бы я понимал в моде так же, как ты, это бы была катастрофа. Мы бы сидели тут вдвоём и рвали на себе волосы. Как это тебе поможет?»       — Вставай, Кику. — Пьер стащил с Ива одеяло. — Ты всё равно это сделаешь, но лучше раньше, чтобы не нервничать ещё из-за того, что ты ничего не успеешь.       — Отстань от меня… — глухой голос страдальца, как по заказу.       — Тебе не надоело каждый раз разыгрывать этот спектакль?       — Ты знаешь, я не успокоюсь, пока всё не закончится… пока сегодняшний день не пройдёт и не будет…       — Провала? Глупости. Ив, у тебя не бывает провалов, только неудачи. Как и у всех людей… — Пьер прилёг рядом на кровать и обнял его одной рукой. — Провал будет, если ты будешь и дальше валяться.       Ив потянулся в его руках, разворачиваясь, изгибаясь, томный и недовольный. Пьер знал их роли наизусть.       Ив сегодня капризный маленький мальчик, а он его суровый надзиратель.       Взгляд сонный, без очков, кажется беззащитным. И откуда иногда берётся тот хищный прищур, делающий эти глаза чуть ли не по-птичьи злыми? Ив тянется за поцелуем, и Пьер целует его сухо, сдержанно, в губы. Сейчас не время валяться в постели. Он и свои слабости знает. Если начнёт увлекаться — остановиться не сможет. Однажды они опоздали на приём в посольство, потому что забыли о времени. Пришлось, нервно посмеиваясь, быстро придумывать на ходу уважительные причины.       — Ив, если ты не встанешь, я тебя покусаю.       — Я встал. Частично. — Ив смеется. — Потрогай… — Он хватает его руку и засовывает под одеяло.       — Я на это не поведусь… — Пьер быстро отодвинулся и встал с кровати. — Я подожду до вечера. Иначе мне придётся нести господина Сен-Лорана на его собственный показ в спичечном коробке.       —Нет! О нет! — Ив обхватил его за ноги и со смехом повалил на кровать. — Я хочу быть спичечным коробком в заднем кармане твоих брюк!       Они потеряли ещё полчаса. Полчаса на любовь. Разве это много?       Впереди ещё много поводов для недовольства. Ив, как специально, делает всё очень медленно — принимает душ, бреется, размазывает еду по тарелке, проливает кофе на стол.       — Ты же понимаешь, что это всё равно неизбежно. Тебе придётся туда идти! Хватит кривляться с едой! — Пьер повышает голос.       —Ты меня не любишь… — Ив притворно вздыхает.       — Когда ты так себя ведёшь — нет.       Обычные утренние звонки с пожеланием удачи начинаются. Первой звонит Люсьенна — мать Ива. Это самое трудное. Пьер тихо закипает, когда слышит их разговор. Кому нужны эти вздохи и причитания? Они только нервируют Ива ещё больше! С друзьями точно так же. Многих из них Пьер бы предпочел убрать из окружения Ива. Например, ту же Бетти. Она не понимает, почему он так её недолюбливает? Да потому что не было и дня, когда Ив после встречи с ней приходил домой трезвым! И зачем нужны такие друзья, которые подталкивают тебя к пропасти? Это не друзья. Друзья заботятся друг о друге. Друзья Ива в большей степени избалованные, эгоистичные придурки. Его упрекают в том, что он слишком его опекает… так он бы не делал этого, если бы они не создавали проблемы!       Ив ходит по комнате. Его взгляды и тяжёлые вздохи направлены в сторону бара. Тот заперт на ключ.       «Мне нужен только один бокал шампанского… чтобы расслабиться!»       «Ив, шампанское мы будем пить после. И даже туда не смотри!» — Пьер неумолим.       Он не говорит о том, как ему сочувствует. Ведь именно об Иве и его работе, а не о Пьере Берже, напишет взыскательная публика. Его работы выставят на суд общественности. Он живёт, день за днём оставаясь под чудовищным давлением. Бремя славы. Слепой успех, который довёл Ива до больничной койки в наркологической клинике. Пьер не говорит друзьям, что волнует его больше всего — попытки самоубийства. После того, что произошло в Марокко, у него нет сомнений — Ив болен. Разные врачи ставят ему разные диагнозы, упражняясь в оригинальности.       «Маниакально-депрессивный психоз».       «Тревожное расстройство».       «Клиническая депрессия».       «Шизотипическое расстройство».       Всё это, разумеется, скрывается не только от общественности, но даже родные Ива не знают, что происходит на самом деле.       Симптомы? Ив жалуется сразу на всё: на головную боль, судороги, приступы паники, провалы в памяти. Перечень симптомов так неоднозначен и обширен, что один из врачей изрёк следующее:       «Вы можете со мной не соглашаться, мсье Берже, но на мой взгляд, все это чистейшей воды симуляция. Нечёткость клинической картины даёт основания думать, что…»       «Что он притворяется?»       «Я этого не говорил. Процесс манипуляции может протекать бессознательно. А ещё… знаете… — врач помолчал. — Результаты обследований очень странные. При прочих равных условиях и таком образе жизни у господина Сен-Лорана, простите, лошадиное здоровье. Возможна истерия. Нужно собрать консилиум».       Пьеру всё это надоело и он забрал Ива из больницы. Никто за всё время так и не дал ему вразумительного ответа на вопрос, что происходит. Одно Пьер решил наверняка — Ив должен бросить пить и употреблять наркотики. С остальным они разберутся. И плевать ему, что думают друзья, когда он достаёт из кармана ключ, чтобы отпереть бар по вечерам, в то время как Ив трогательно прячет глаза в углу комнаты. Плевать ему, что его упрекают в тирании. Плевать.       — Карл будет. Это звучит смешно, но я всегда жду его оценки с тайным страхом… — Ив неожиданно заговорил о Лагерфельде.       — Не понимаю, почему. Ты знаешь его. Как по мне, Карл втайне страдает от комплекса неполноценности и одиночества. И не может простить тебе твой успех.       — Он делает прекрасные коллекции… — Ив задумчиво смотрит в зеркало, завязывая галстук. — Иногда они кажутся мне намного лучше моих. Но у него нет такой рекламы и такого коммерческого директора.       — И своего дома моды.       — Он поднял планку достаточно высоко. Таких работоспособных, как он, больше нет в этом бизнесе… по сравнению с ним я чувствую себя лентяем.       — Ив, мы же уже это обсудили. Его работоспособность хвалёная всего лишь следствие его одиночества. Он же живет работой. Этому надо сочувствовать, а не завидовать… и уж тем более себя с ним не сравнивать!        -То-то я вижу, ты ему сочувствуешь! — ехидно заметил Ив.       — Я о нём вообще не думаю. Мне есть о ком подумать… — Пьер подошёл к нему и потянул за галстук, вовлекая в поцелуй. Он держался всё утро, не проявляя чувств, но теперь Ив уже почти готов…