Государственный адвокат.

Наркотическая передозировка проходит страшно. Не только для тех, кто испытывает её, но и для тех, кто пытается помочь и вызывает скорую помощь. Такемичи Ханагаки был как с одной стороны, так и с другой. Только вот, пытался он помочь в 7 лет, а передоз ловил с 14 почти ежегодно. До 18 юный, даже очень юный, наркоман помнил свою жизнь в больницах и наркодиспансерах. Да, его «родные» пытались помочь ему.. По крайней мере, так думали соседи. А именно такого мнения соседей его родные пытались достичь. Такемичи Ханагаки перепробовал всё, что только можно; разве что, кроме крокодила – его в Японии сложно достать и дорого купить. А ведь началось это с безобидных обезболивающих; как говорят – «аптечных наркотиков». Хотя, начало было положено на его семилетие. Его дорогая матушка решила покончить с собой; на его памяти, она никогда не любила его. А как иначе? Она чадо из семьи верующих-фанатиков, где «секс» было табу и влечение дьявола; и вот, один раз, она стала жертвой изнасилования – вот так и появился Такемичи Ханагаки. Ненависть родителей + изнасилование = отвращение к ребёнку. На самом деле, это был не первый раз, когда его мать ловила передоз. Но, в те разы рядом были взрослые, или, хотя бы, подростки, которые знали, как помочь человеку. А на его день рождение дома были лишь он и мама. Такемичи пытался спасти женщину, что родила его: пытался вызвать ей рвоту, как это делали другие в прошлые разы, со слезами на глазах будил её, но.. все его старания ни к чему не привели. Его мать скончалась в его седьмое день рождения. Маленький Такемичи Ханагаки прожил с трупом своей матушки 3 дня – через три дня труп знатно разложился и соседи почувствовали тошнотворные запах. Полиция, скорая, допрос маленького ребёнка и.. дом его дяди. Ужасающее место. Дядя не отличался от своей сестры и часто баловался травой и тяжелыми наркотиками. И вот, после передоза/самоубийства собственной матери, а также жизни с её трупом..Началась жизнь с заядлым наркоманом и алкоголиком. Момент, когда молодой Ханагаки начнет употреблять наркотические препараты, был вопросом времени. И денег. Первое, что он попробовал, после «аптечных наркотиков» - трава. Он скурил косяк своего дяди, когда тот спал в пьяном угаре. Примерно полгода он подкуривал травку за своим опекуном, а потом.. А потом он познакомился с Харучиё Акаши. Харучиё был выходцем из неблагополучной семьи. Ну, точнее, Такемичи так думал. Они никогда толком не разговаривали, и своё мнение он строил по поведению и жестам нового знакомого. Знакомство прошло молчаливо. Ханагаки закручивал косяк за школой, туда зашел Акаши и.. Такемичи любезно предложил свою самокрутку. Тоже юный наркоман, только со шрамами, не отказался от такого щедрого предложения. На протяжении часа, когда на пару скуривали траву, они лишь назвали свои имена. Место за школой, стало, своеобразным, «тем самым» местом их встречи. Харучиё был тем, кто дал сорт наркотиков потяжелее. Такемичи не знал, почему у человека, которого почти всегда были запасы разнообразного наркотического порошка, не было запасов косяков. Но Такемичи не задавал вопросов. Харучиё тоже не спрашивал ничего. Они делились, и у каждого была своя выгода от таких посиделок за школой. Выгода Такемичи была в лице времени «не одиночества» и хороших препаратов, а у Акаши.. Ханагаки не знал, в чем была выгода его знакомого, общаясь с ним. Но Такемичи было все равно. Такемичи Ханагаки никогда не спрашивал своего знакомого о его шрамах на лице. Он даже не пытался. Харучиё Акаши никогда не спрашивал своего знакомого о его толстых шрамах на запястьях и других зон рук. Он пытался; в ответ было молчание и просьба передать зажигалку. Единственное, каким образом были упомянуты шрамы из уст Такемичи, это комплимент и по одному поцелую на каждый, будучи в наркотическом состоянии. Харучиё Акаши показалось, что его ебанный мир расцвел и запах сладкими нотками. Ебучие розовые бабочки поселились у него в животе. Но даже бабочки не помогли преодолеть одержимость и ненормальную любовь Харучиё Акаши, к Такемичи Ханагаки. Желание Харучиё сломать ноги Такемичи, посадить на цепь, запереть в доме было огромным, и с каждым днем оно росло. И Акаши бы воплотил желания в реальность, неважно каким образом.. Но Ханагаки переехал. Одержимость Харучиё Акаши к Такемичи Ханагаки растет и по сей день.

***

Нежные и холодные руки-кости Госпожи Смерти приближаются ближе. Черви страха ползут по организму, сгрызая по пути стенки вен и артерий, пробираясь в головной мозг. Черви страха сгрызают на пути своем нервы и тело атрофируется. Госпожа Смерть шепчет на латыни в ухо, что-то про кончину и сладкий сон; он не знает латыни, но чувствует, о чем она говорит. Иглы тревоги впиваются в тело; он скручивается в позу эмбриона, дабы боль утихла. Нити беспокойства окутывают его в кокон, как паук перед трапезой. Госпожа Смерть притрагивается своими руками-костями к его волосам, нежно продолжая шептать латынь на ухо; ему приятно, он впервые чувствует к себе нежность. Лезвия ненависти вскрывают его вены, выпускают наружу червей страха - ему не больно, его ласкает с материнской нежностью Госпожа Смерть. Осколки боли впиваются в открытые раны, протягивая за собой нити беспокойства, помогая им войти в нутро, протянуть свои мысли дальше по организму. Руки-кости скользят вниз по затылку, обхватывают заднюю часть его бледной шеи; уста Госпожи Смерти продолжают шептать колыбель на латыни – успокаивает бедное дитя. Шприцы с наркотиками заполняют его погрызенные и вскрытые вены, за место крови. Она давно вытекла, и желейным, темным слоем лежала, впитываясь в старый матрас. Госпожа Смерть руки свои нежные на щеки сложила и устами, смотря пустыми глазницами в очи бедного дитя, произнесла на чистой латыни: - Tempus est surgere, puer meus, lux radiorum solis propius venit. (Пора вставать, дитя мое, свет солнечных лучей приближается.)

«Ты светишь августом и рожью И наполняешь тишь полей Такой рыдалистою дрожью Неотлетевших журавлей» Сергей Есенин «Гори, звезда моя, не падай..»

***

В морге стоял специфичный запах, благо, нос адвоката привык. Его знакомый – судмедэксперт, и трапеза со вскрытыми трупами для Такемичи стала рутиной. Кто платит за обед, тот и выбирает место для его проведения, ведь так? Вообще, Ханагаки, как адвокату, не позволено находиться с жертвами его клиентов. Но, если честно, юрист лучше потеряет лицензию, чем пропустит обед. Да и его начальнику было настолько похуй, что глаза слезятся. Ну, а что вы ещё ожидали? Контора государственная. Вследствие этих двух факторов, большую часть рабочего дня Такемичи Ханагаки проводит в больнице, которая стоит напротив их офиса. А если быть точнее – в помещении морга, на железных столах. Иногда он даже там спит или работает. Обживается, так скажем. И адвокат продолжал нахваливать себя за это, за то, что приметил это место и продолжал осыпать благодарностью своего знакомого – ведь именно он, договорился с начальством, что бы Такемичи мог подолгу оставаться в морге, без лишних вопросов. Такемичи Ханагаки часто, нет, он почти, что жил в помещении морга. А всё из-за ебучих мафиози. - Клянусь, я стащу как-нибудь их шины и продам, – проговорил заплаканный адвокат, попутно жуя остывший рис. - Тебя точно за это подвесят за большой палец ноги* - вытаскивая пулю из вскрытых рёбер ответил на нелепую жалобу своего друга, занятой судмедэксперт. – прикинь, эту женщину зарезали, а потом проделали дыру в ребрах, и засунули пулю. *(средневековая азиатская пытка) - Да все равно мне, я устал от этой слежки. – проглотив рис, юрист продолжил. – знаю, это жертва моего подопечного. Он решил устроить пранк полиции. Конченый парень, но сушки у него вкусные.. Судмедэксперт, отложив инструменты и пакет с весомой уликой, в виде пули, повернулся к Такемичи, одарив недоуменным взглядом, решил поинтересоваться: - Когда ты успел у него сушки стащить? – стягивая резиновые медицинские перчатки, знакомый Ханагаки продолжил на него смотреть, показывая всем своим видом, что он очень заинтересован и ждет ответа. - Я и не стаскивал.. – адвокат нахмурился. – Хаа.. Во время обсуждения его прав и попыток пояснить ему, что его ждет пожизненное, у меня заурчал живот. Этот парень достал пачку солёных сушек и любезно мне их предложил. А я, что, на дурака похож, что бы отказываться? Ну и дальше наш разговор больше походил на чаепитие, чем на обсуждение юридических моментов. – закончив объясняться, Такемичи продолжил есть, параллельно продолжая жаловаться, но уже не на преследователей, а на варево его друга. – у тебя рис пресный, отвратительно просто. - Ешь, что дают – усмехнулся судмедэксперт, развязывая халат и ловя недовольный и обиженный взгляд юриста. – Ладно, извини. Сегодня готовила моя дочь, она давно тебя не видела и попросила, чтобы я передал тебе её собственноручно приготовленный обед. Ха-ха, она готовила его с 4-х утра, сожгла 5 порций из 6. Про соль забыла, я так думаю. Или это её авторский рецепт. При упоминании о дочери его друга, взгляд Такемичи заметно потеплел. Эта малышка помогала адвокату забыться, и вместе с ней он навёрстывал упущенное им детство. - Так. – продолжил работник морга – я, конечно, договорился с начальством и предупредил охранника, на счет твоей ночлежке здесь, но, ты же понимаешь, что дальше нужно думать о более продвинутой защите? Ты можешь переехать ко мне, мой ребёнок будет только рад. Да и я буду видеть, что ты питаешься каждый день. - Нет, исключено. Это Бонтен; я не хочу подвергать тебя и малютку опасности. Бонтен не жалеет ни детей, ни тем боле взрослых мужчин. – Такемичи выдохнул; это не первый их разговор на эту тему. В голову юриста приходила мысль, что бы переехать обратно к дяде. Но он быстро выгнал её и надолго забыл. - Как знаешь. Но помни, двери в наш дом всегда для тебя были, есть и будут открыты. В ответ судмедэксперту было молчание и незаметный кивок. Вздохнув, рабочий морга попрощался и покинул помещение. Одиночество снова начало поглощать Такемичи Ханагаки.

***

Харучиё Акаши одержим своим голубоглазым приятелем-наркоманом. Санзу не забыл свою жертву одержимости. Он по-прежнему любил его; такой грязной, ненормальной, одержимой, но привлекательной любовью. Расстояние и время не потушили эту зависимость, а лишь больше распылили. Для Санзу он был слаще любого кокаина, сильнее зависимости от героиновой дозы и от мысли о нём галлюцинации были ярче, чем от хорошего ЛСД. Вначале Санзу не мог понять, почему Хаджиме Коконой увяз за адвокатом. Тем более государственным. Ему было смешно, от того, как «ходячий кошелек» по сусекам сгребает любую информацию о госслужащем. А потом, Санзу увидел фотографию юриста, за которым охотился его «коллега». Нужно ли говорить, какой смертельно-опасный, для Коконоя, состоялся разговор? В тот вечер Санзу испытал лучший в своей жизни экстаз. Он нашел своё сокровище, он нашел того, кем был одержим, он вернул свой смысл жизни. Ему осталось сделать последний рывок, последний шаг и любовь его будет покоиться в его объятиях, шептать ему слова о любви и целовать нежно-нежно в каждый шрам, как тогда за школой. Ему осталось сделать лишь один последний рывок.

«Образ твой прекрасный, образ так же мил, Как когда-то в сказке, где я просто жил, Там я без разбору чувства не губил, Потому что раньше час мой не пробил!» Даниил Нифонтов «Одержимость Тобой»

***

Тихая игра на расстроенном пианино заполняло гробовую тишину удивительно маленькой квартирки адвоката. Она играла - играла сквозь вдохи, да вздохи, погружая в депрессивные раздумья играющего. Переливания клавиш и нот помогали Такемичи не убить себя. Ох, сколько раз его снимали с петли. Как много ему накладывали швов. Ох, как часто вызывали ему рвоту. «Ох и как же долго он пытался убедить себя; Ох и как же долго его пытались убедить» Мелодия пианино заполняла помещение все больше и глубже; И глубже погружая играющего в раздумья о суициде: «Ох и как же долго он себя убеждал; Ох и как же долго его убеждали» Мягкие нажатия клавиш пианино погружали в мягкие и нежные раздумья: «Госпожа Смерть не пришла сегодня в сон; Она не гладила; Она не дала ему заботы и нежности материнской; Не смотрела в очи его; не поглаживала своими руками-костями его бледные щеки.» «Ох и как же долго надеялся; Ох и как же долго они надеялись»

***

Половина квартиры Такемичи Ханагаки была заставлена мебелью с помойки. Люди не ценят немного порванных диванов, расстроенное пианино и стола с тремя ножками. Такемичи забирал их, чинил и присваивал себе. Вечерняя любительская игра, на все том же расстроенном пианино закончена. Адвокату стало стыдно, что он пользуется привилегиями своего знакомого-судмедэксперта, посему решил, что переночует у себя в квартире. Плохая идея? Однозначно. Знает ли про это Такемичи Ханагаки? Да. Но его совесть трезвого ума сильнее чувства безопасности. Десять вечера, холодильник пуст, как и желудок юриста, отопление отключили, окна нормально не закрывают. На улице снова устроили поножовщину. Но Такемичи глубоко похуй на разборки его соседей. Он им чужой человек, как и они ему – чужие люди. Ханагаки слишком хочет спать, ему не интересна даже причина очередной ссоры супружеской пары. И вот, адвокат, наконец-то, за долгое время ложиться на свой матрас и пытаясь заснуть, надеется, что на утро не проснется. Такемичи Ханагаки слишком устал, чтобы пытаться жить. Из депрессивных мыслей его вырывает стук в дверь. «Ебануться, кто мог прийти так поздно?». Уже почти заснувший юрист, не слишком-то и понимающий, что он творит, подходит к двери и открывает её: - Кого там, – зевок, – принесло так позд.. На середине предложения Такемичи поднимает голову вверх, протирает глаза, и снова смотрит на ночных гостей. Два, почти одинаковых, руководителя Бонтен у его порога. Ханагаки захлопывает дверь перед их носом. - Ебать.