Государственный адвокат.

      Уродство – это бремя. Это то, что нельзя исправить, ведь человек чувствует себя так не только снаружи.       Такемичи ненавидел своё собственное отражение в зеркалах, в воде и на других поверхностях.       Ему было тошно.       Так же тошно, как и когда он сидел над унитазом и выблевывал свой прием пищи.       Так же тошно, как и когда его друзья, с которыми он называл себя «Пятерка Мизо», обеспокоенно поддерживали его с разных сторон, дабы тот не упал лицом в пол.       Так же тошно, как и когда на его трясущихся ладонях оставались пряди окрашенных волос. (Он успокаивал себя тем, что это из-за осветления, а не последствия голодовок.)       «Sick of trying to find a way inside»       «Устал от попыток проникнуть внутрь себя»             Каждый вечер у него была традиция – садиться перед зеркалом (насильно) и осматривать себя.       Тонкие пальцы скользили по осунувшемуся (как и от голода, так и от препаратов) лицу, пытаясь потянуть себя за невидимый жир на щеках.       Мерзость.       Ханагаки тянуло блевать от себя самого. Ему казалось, что он недостаточно худой. Недостаточно высокий.       Недостаточно.       Рвотный запах был по всей его ванне. Ему было тяжело делать какие-то базовые вещи, как уборка после очередного ритуала, завершающего прием пищи.       Мизо и тут помогали.       «Sick and tired of all the after»       «Устал от всего, что было потом»       Парни не брезговали оттирать засохший на стульчаке обед и помогали принять душ своему другу.       Они всё прекрасно понимали. Но молчали.       Они помогали Такемичи поесть и следили за ним пару часов, пока еда переваривалась, дабы у него не было возможности убежать в туалет и вытащить из себя еду.       Они, как Хината, внесли большой вклад в психику псевдо-блондина.       «Sick of trying to find a way to slide»       «Устал от попыток найти способ ускользнуть»       Одежда не помогала скрывать уродство.       Ханагаки стал затворником.       Выходил лишь для того, чтобы забрать очередную дозу и изредка – на подработки. В какой-то момент он перестал впускать друзей к себе.       Стало стыдно. Слишком стыдно за себя, за свой образ жизни и за то, что на него тратят время, силы.       Стыд заставил его бросить балет. Ему было стыдно, что, такой как он, уродец, занимал чье-то место. Место того, кто более красив, кто более худ и высок. Кто лучше.       Кто имеет право быть красивым.       «Even though it always ends in laughter»       «Даже если это всегда заканчивается смехом»

***

      – Рин-Рин, только не сходи с ума. Не здесь.       – Замолчи. Без тебя знаю.       Старший из братьев на ответ лишь покачал головой, весело фыркнув – младшенький так старается быть нормальным. Ран медленно перевел взгляд на раскрытое окно – их птенчик и вправду улетел.       Шаги мужчины были тихими, сопровождались лишь глухим скрипом старых полов. Он, с молчаливым благоговением, очертил длинными пальцами оконную раму, любовно смотря вниз.       – Как думаешь, братик, насколько странно будет притащить матрас с помойки?       Риндо брезгливо поморщился, махая рукой в сторону силуэта Рана. И потом этот человек называет его помешанным.       Мужчина пониже осмотрел скромную обитель их любимого юриста. В его карманах уже было припрятано пару личных вещей Такемичи. «Всё как и раньше» – промелькнуло у него в мыслях, вызвав темную, блеклую усмешку на губах.       Риндо повернулся на каблуках обратно к брату, подходя к нему, похлопывая по плечу.       – Хватит пялить на мусор. Лучше собери его вещи.       – Конечно. Хотя, я не прочь, чтобы он ходил голым. Ну, или в наших вещах.       – Идиот.

***

      Так. Итоговый прогноз ситуации, в которую он попал – пиздец.       Что он может сделать? Ничего.       Такемичи оседает на пол около двери, которую безуспешно пытался выбить на протяжении последнего получаса. Но ослабленный организм дал о себе знать – вялые конечности, потемнение в глаза и предобморочное состояние.       Ханагаки с силой трет лицо, пока мышцы рук не начинают противно болеть. Его прошибает холодный пот и он, будто в бреду, агрессивно начинает чесать руки. Отросшие ногти грубо расчесывают молодые шрамы, отчего кожа не выдерживает и лопается. Фаланги пальцев в крови, под ногтями тоже кровь и одежда испачкана. Адвокат пытается успокоиться, но всё выходит из-под контроля.       Он вскакивает с места, не обращая на боль в ногах и неприятный зуд под оковами. Парень начинает ходить туда-сюда, медленно разрушая комнату. Сначала он растормошил кровать – начал кидать подушки, отчего задел прикроватную тумбочку и лампа, стоящая на ней, с громким визгом разбилась.       Такемичи вырвал с корнем (и откуда столько сил?) ящики тумб, порвал шторы и опрокинул кучу других вещей.       В какой-то момент юрист слегка пошатнулся и вновь осел на пол, но уже на середину комнаты.       В таком состоянии его нашел Какучё.       Мужчина тихо зашел в комнату и прикрыл дверь. Он окинул взглядом разгромленное помещение, пока разного цвета глаза не нашли виновника погрома. Всего в своей крови, заплаканного и пустого.       Хитто осторожно подошел к старому другу и опустился на корточки. Тяжелая рука потрепала парня по его черным волосам.       – Давно я не видел, чтобы ты злился.       Такемичи ничего не сказал. Он узнал шрамированного, конечно узнал, но сил на обиду, злость или удивление уже не было.       – Пошли, приведем тебя в божеский вид.       Какучё с легкостью подхватил не сопротивляющегося Ханагаки на руки и мягко поцеловал того в висок.       Юрист лишь с видом тряпичной куклы прижался к широкому плечу друга детства.       Как…доверчиво.

***

      «Как же твои вещи в доме приозёрном?»       Ревность пожирает тихо, почти незаметно. Сначала ты думаешь, что просто хочешь быть более близким с конкретным человеком, потом ты оправдываешь себя, мол, все подобное ощущают, а потом…а потом люди делятся на несколько типов.       «Как же так, умрешь ты – я и не узнаю, ведь..»       Какучё до последнего оправдывал себя, пока до него не дошло – он избивает лишь тех, кто слишком сильно приблизился к его другу детства. Такемичи возможно даже не помнит его, но ревность всегда затмевает разум.       «Имечко твое родное в списке черном»       «Во-вторых, к тому же – мертвая сама я»       Хитто не мог принять то, что он – нездоровый, ненормальный человек. Ему было сложно, до боли сложно. Он старался исправить себя. Ему было стыдно, он чувствовал себя жалким.       «Тонущий корабль – ты был капитаном»       Потом стало ещё хуже. Он позволил себе заниматься сексом с Такемичи. Первый раз был почти по инициативе самого Ханагаки – изрядно пьяный, тогда ещё студент, не вспомнил Какучё и полез первым.       Второй раз Хитто позволил себе незаметно подливать алкоголь в чужой бокал.       Третий раз он сам себе открыл двери в неизбежное – подсыпал вещества.       Остальные разы шли по одному и тому же сценарию – клуб, около двух-трех часов ночи, пьяный Такемичи, быстрое движение в сторону его стакана и черноволосый готов на стенку лезть.       «Нежно укрывал меня в ночи девятым валом»       Нынешний мафиози пытался остановиться. Но вид одного лишь Такемичи под ним, податливого, миниатюрного, раскрасневшегося и возбужденного с затуманенными голубыми глазами, менял его решение.       «В капитанской рубке по водолазной трубке»       Какучё не мог остановить себя. Да и, если честно, не хотел.       «Задувал мне, спящей, стоя за штурвалом»       Он – отвратительный человек.