Easy

      Резкое жужжание заполняет твою голову, за ним следуют ритмичные гудки, а шквал электронных шумов атакует тебя со всех сторон. МРТ — не более чем тускло освещенная труба, которая грозит сжаться вокруг тебя, чем дольше ты старательно смотришь на серый пластик над головой, твое тело полно нерастраченной энергии от того, что тебя заставляют лежать совершенно неподвижно, пока аппарат делает работу над тем, чтобы сделать снимки твоего мозга.       — Еще несколько минут. Пожалуйста, постарайтесь не шевелиться, — голос женщины только усиливает сильное перевозбуждение, но ты сжимаешь ладони в кулаки и зажмуриваешь глаза, безуспешно пытаясь отгородиться от всего этого.       И кажется, что прошло всего несколько минут, но ты не можешь точно сказать, сколько времени прошло, прежде чем успокаивающий голос снова зазвучал в твоих ушах, а аппарат замолчал.       — Все готово, мисс.       Ты открываешь глаза, смотришь на флуоресцентный свет на потолке, а женщина смотрит на тебя сверху вниз:       — Все в порядке?       — Да... да. Спасибо...       — Доктор Сандерсон приказал срочно сделать снимки, так что, к счастью, Вы скоро получите результаты.       Не остается ничего другого, как кивнуть и последовать за ней по извилистым коридорам. Она вежливо улыбается тебе, когда ты доходишь до своей палаты, и уходит, не сказав больше ни слова, а ты не можешь не задаться вопросом, какова обычная работа медсестры. По крайней мере, те, с кем тебе приходилось сталкиваться здесь, выглядят счастливыми и энергичными...       — Где ты была, милая?       Ты едва не выпрыгиваешь из кожи от неожиданно глубокого голоса, но успокаиваешься, услышав хриплую усмешку Прайса:       — Прости, милая... Я волновался за тебя.       Он подходит к тебе, поправляет шляпу, разглядывая тебя с ног до головы, и ты не думаешь, что это должно быть так... чувственно, но тем не менее это заставляет твое сердцебиение участиться.       — Они хотели сделать МРТ...       Нет разумного объяснения тому, почему ты вдруг почувствовала сильную боль в горле и соленые слезы, наворачивающиеся на глаза, когда он остановился перед тобой. Ты не поднимаешь глаз, предпочитая смотреть на его грудь, считая его вдохи — один... два... три.       — Поговори со мной, Изи.       Ты так привыкла к тому, что он заправляет твои прямые волосы за ухо, что невольно отстраняешься от него, вздыхая, когда его ладонь проводит по твоей щеке и челюсти:       — Кажется, я облажалась.       В его груди раздался смешок, а пальцы начали медленно перебирать твои волосы, прежде чем прикоснуться губами к твоему лбу долгим поцелуем:       — Почему ты так говоришь, милая?       — Гоуст... Я кидалась в него книгами.       Его голова откидывается назад, и он смеется, притягивая тебя в теплые объятия, а твои руки, наконец, обхватывают его талию:       — Ну, должно быть, это поразило его немного по-другому...       — Как это?       Капитан отстраняется настолько, чтобы достать из нагрудного кармана сложенную бумажку и зажать ее между указательным и средним пальцами с широкой ухмылкой на губах:       — Для тебя.       Ты не сводишь с него глаз, когда берешь бумажку, аккуратно разворачиваешь ее и опускаешь взгляд.       — Меня отпускают?       Он с готовностью кивает, все еще улыбаясь:       — Посмотри вниз, любимая.       Твои глаза опускаются к нижней графе с подписью и расширяются, когда ты видишь знакомое имя, нацарапанное черными чернилами — лейтенант Саймон Райли.       — Он договорился с доктором Сандерсоном о твоей досрочной выписке. Но... — он бросает на тебя пристальный взгляд глубоких голубых глаз, буравящих тебя. — Есть условия...       — Конечно... — ты едва не закатываешь глаза, пока не видишь, как его темная бровь вызывающе вздергивается, почти умоляя тебя вести себя, как полная сука, чтобы он мог потом наказать тебя за это.       — Ты строго ограничена в активности еще на неделю, обязательные занятия физкультурой будут проходить по прежнему графику... — его ухмылка меняется с лукавой и милой на дьявольскую. — И за тобой нужно будет наблюдать всю ночь.       Последующий вздох вырывается у тебя чуть более дрожащим, чем хотелось бы, поскольку его слова крутятся у тебя в голове:       — Не желаете рассказать поподробнее, капитан?       — Ты останешься с нами, милая.       — О...       Ох, блять. Кажется, ты хотела сказать именно это.

***

      Ты уже почти закончила упаковывать немногочисленные вещи, собранные за время пребывания в больнице, когда раздались три четких стука — вошел доктор Сандерсон, тепло поприветствовав. Джон ушел незадолго до этого, прижав к твоей щеке целомудренный поцелуй, когда выходил за дверь, пообещав забрать тебя, как только ты позвонишь.       — Полагаю, капитан обсудил с Вами условия досрочной выписки?       Твое лицо мгновенно вспыхивает, и ты задаешься вопросом, знает ли он, что именно этот человек уже организовал для тебя «ночное наблюдение».       — Да, сэр.       — Хорошо. О Вас заботится хорошая команда.       Вы даже не представляете, насколько хорошо... Фу. Стоп.       Он подключает свой планшет к большому монитору, пролистывает изображения и останавливается на одном. На нем изображен особый срез твоего мозга, на который так странно смотреть — все, что делает тебя тобой, сводится лишь к увеличенному черно-белому изображению на экране.       — В целом все выглядит здоровым — как и у большинства моих пациентов, похоже, у Вас довольно толстый череп, — он даже не дает тебе времени осознать шутку, прежде чем длинный палец обводит темное пятно. — Но это — небольшое кровоизлияние в мозг.       Далее он объясняет, что это маленькое черное пятнышко, скорее всего, и есть причина твоей амнезии и странных эпизодов. Оно просто давило на нужные или не нужные участки, чтобы содействовать проблемам, которые тебя мучили.       — Теперь это пройдет само собой, так же как и потеря времени и провалы в памяти, — тяжело вздохнув, он отводит взгляд от экрана, встречаясь с твоими глазами, и то, как он обращается к тебе — твое имя звучит на его языке как свинец — заставляет тебя напрячься.       — Вы видите эти области... — ты киваешь, следя за его пальцами по экрану, и разница едва заметна, пока он не укажет на нее. — Это следствие повторных сотрясений мозга, как средней, так и тяжелой степени. В Вашей профессии это не редкость, но сейчас Вас отличает кровоизлияние в мозг.       Ты не совсем понимаешь, к чему он клонит, поскольку он просто смотрит на тебя, следя за твоим лицом, словно ожидая момента, когда в твоей голове загорится лампочка:       — Вы хотите сказать, что теперь я подвергаюсь повышенному риску? Что это может случится снова?       — Я говорю... есть вероятность, что следующий раз может оказаться катастрофическим.       Катастрофическим. Этим словом описывают стихийные бедствия и ужасные аварии; конечно же, оно фатально, когда речь идет о чем-то столь нежном и слабом, как человеческое тело. Твоя карьера, все то, ради чего ты так усердно работала, опасность, к которой ты так охотно бежала... Если это занесут в мое личное дело, я больше никогда не смогу работать по контракту... Если команда узнает...       — Мы можем... пока не заносить это в мое дело, пожалуйста?       Доктор Сандерсон нерешительно кивает, его серые глаза приобретают печальное выражение:       — Можем.       Ты встаешь и протягиваешь ему руку, чтобы пожать:       — Спасибо...       — Все будет хорошо. Вы не первая и не последняя. У Вас есть шанс послушать мой совет... воспользуйтесь им.       Но как? Как можно слушать, когда то, что тебе говорят, активно пытается стереть с лица земли все, что ты когда-либо знала в своей взрослой жизни... Не сейчас... не думай об этом. Просто уходи отсюда... нужно уходить отсюда.       Путь до казармы кажется длиннее, чем на самом деле, в голове медленно прокручивается новая информация, и еще до входа в здание ты решаешь, что ничего им не скажешь. Пока нет, но потом? Конечно... но сейчас ты просто хотела насладиться моментом, когда больше не будешь находиться в этой проклятой больнице.       — Малышка Изи! — Соуп подбегает к тебе, быстро хватает с твоего плеча небольшую сумку, и его лицо озаряет восхитительная однобокая ухмылка. — Чертовски вовремя они тебя оттуда вытащили... без тебя было ужасно...       Ты подталкиваешь его плечом и улыбаешься ему, наслаждаясь тем, как его присутствие сразу же улучшает твое настроение:       — Да ладно... Я уверена, что ты не так уж сильно по мне скучал, Джонни.       — Я могу показать тебе, как сильно мы по тебе скучали... — отвечает он низким голосом, вздергивая брови, отчего ты хихикаешь, а затем принимаешь серьезное выражение лица и понижаешь голос, чтобы подстроиться под него.       — Неужели?       — Джонни.       Вы оба разрываете зрительный контакт и смотрите вверх, где в углу общей зоны вырисовывается Гоуст, скрестив руки на груди, он смотрит на Соупа, но полностью избегает твоего взгляда.       — Элти, наша девочка вернулась!       То, как он произносит «наша девочка», вызывает у тебя тупую боль в глубине души, совсем другую, чем та, с которой ты мучилась весь последний месяц. Но даже после этого Гоуст все равно не смотрит на тебя, а лишь ворчит в ответ, а затем кивает головой, призывая сержанта следовать за ним.       — Отлично... — ты наполняешь свою бутылку водой и, не дожидаясь их, направляешься в свою комнату. В ней все точно так же, как и было, и ты падаешь на кровать, натягивая на голову бархатистое одеяло.       Тебе хочется извиниться, но почему он должен все так чертовски усложнять? Почему все должно быть так неоднозначно? Вы оба взрослые люди, а все равно продолжаете зацикливаться на одном и том же саморазрушительном цикле.       Со стоном ты скатываешься с теплого матраса и топаешь к двери. Ты рывком распахиваешь ее, намереваясь пойти перевернуть все вверх дном и спросить у раздражающего гиганта, во что именно он играет, может быть, даже выкрикнуть несколько оскорблений, которые ты еще не успела придумать... но все смущение и презрение исчезают, когда ты оказываешься лицом к лицу с черной футболкой. Черной футболкой, которая красиво обтягивает мускулистые плоскости очень знакомой груди.       — Помешал?       Твои глаза поднимаются вверх, он в привычной балаклаве, руки засунуты в карманы джинсов, он смотрит на тебя, и ты качаешь головой:       — Нет.       Ни один из вас не двигается с места, довольствуясь тем, что еще несколько секунд просто смотрите друг на друга. Его глаза слегка темнеют, зажигая огонь глубоко, глубоко внутри тебя; он уже смотрел на тебя так раньше, и ты точно знаешь, что это значит. Ты думала об этих самых глазах, мечтала о них, трогала себя, представляя его. Ты даже не замечаешь, когда твое дыхание учащается, ты просто чувствуешь, как слегка сдавливает ребра, когда он одним лишь взглядом превращает тебя в задыхающуюся кашу.       — Саймон...       Он медленно шагает вперед, его тело побуждает тебя вернуться в комнату, и теперь он так близко к тебе. Ближе, чем он был уже слишком давно, настолько близко, что ты чувствуешь манящее тепло, волнами исходящее от него, настолько близко, что его восхитительный запах окутывает тебя...       Дверь захлопывается за ним, вырывая тебя из раздумий лишь на мгновение, и ты смотришь на него из-под ресниц, терпеливо ожидая, когда он прервет это невыносимое напряжение, прижмется к тебе, прильнет губами, да хоть чем-нибудь. Но он не делает этого, он подходит достаточно близко, но не касается тебя — отсутствие контакта заставляет тело практически гудеть от предвкушения. В твоем нижнем белье уже начала скапливаться влага, а он еще даже не прикоснулся к тебе.       — Я в долгу перед тобой... — трудно говорить, слова застревают в горле, голос тихий и прерывистый.       Его голос гораздо увереннее, глубокий и хриплый, когда он наконец подходит достаточно близко, чтобы твоя грудь касалась его торса:       — Мы в расчете.       Он поднимает руку, стягивая с головы балаклаву, отчего его волосы становятся растрепанными, и тебе хочется провести пальцами по мягким прядям или схватить их в кулак, чтобы услышать, как он заскулит.       Не давая себе времени отстраниться, ты приподнимаешься на цыпочки и хватаешь его за лицо, прижимая его губы к своим. И он не теряет ни секунды, сбрасывая черную ткань с рук, а затем обхватывая ими твои бедра, притягивая тебя к своему телу. Впервые Саймон позволяет тебе контролировать ситуацию: его пухлые губы расступаются перед твоим языком, и на вкус он чертовски хорош, теплый и прохладный одновременно, а его язык танцует и извивается вокруг твоего.       Вы оба одновременно запускаете руки в волосы друг друга, и наконец-то ты слышишь его придыхание, которое так нравится тебе, когда ты дергаешь его за волосы. Это ощущение заставляет его зарычать, и он наклоняется вперед, подхватывая тебя одной рукой, чтобы твои ноги обхватили его талию, и вы оба не разрываете обжигающий поцелуй, пока наконец не кончается воздух.       — Ты нужна мне.. — это всего лишь задыхающийся шепот на его губах, но ты чувствуешь, как его движения становятся все более настойчивыми, когда он ведет тебя к кровати, мягко укладывая тебя на нее, прежде чем нависнуть над тобой. Его рука медленно проводит по твоему бедру.       — Скажи мне, если нужно остановиться... и если что-то заболит, то...       — Саймон, — ты гладишь пальцами его челюсть, ощущая заросшую щетиной кожу: — Ты не сломаешь меня. А теперь, пожалуйста... просто, блять, прикоснись ко мне.       Улыбка, растянувшая его губы, перехватывает дыхание, и ты видишь ямочки и даже оскал зубов, прежде чем он опускается на колени, возвышаясь над тобой, и тянет за пояс твоих леггинсов. Он застонал, увидев, что твои трусики потемнели от влажного возбуждения, и быстро стянул и их. Когда он начинает поднимать подол твоей кофты, ты чувствуешь малейший намек на смущение: на местах разрезов еще свежие шрамы, длинные линии розового цвета, одна на левом боку, другая — горизонтально под ребрами на правом.       Но он даже глазом не моргнул, и тебе следовало бы знать, что такие мужчины, как они, никогда не будут так поверхностно относиться к чему-то столь обычному, учитывая то, чем все вы занимаетесь. Кожа Саймона испещрена старыми и новыми шрамами, и ты все еще веришь, что он выглядит так, будто его вырезал сам Микеланджело, каждый изъян тщательно и идеально расположен.       Он просто признает шрамы легким прикосновением, его пальцы ласкают каждый из них, а затем переходят к гораздо более манящим участкам.       — Скучала по этому, Изи? — твоя спина слегка выгибается, когда ты чувствуешь, как его пальцы нежно скользят вниз по твоей промежности, раздвигая твои складочки, пока он водит пальцами вверх и вниз. — М-м... определенно похоже, что ты скучала по мне.       Ты стонешь, когда он останавливается, пальцы нависают над твоим клитором, его губы всего лишь на расстоянии вдоха, а его глаза, черт, эти глаза, изучают каждое подергивание и микровыражение на твоем лице. Ему нравится, как ты реагируешь на его прикосновения.       — Отвечай на вопрос.       Ты киваешь, но, конечно, ему этого недостаточно, и ты чувствуешь, как тепло его пальцев отступает еще дальше от того места, где ты так отчаянно в них нуждаешься.       — Словами, Изи.       Ты поднимаешь голову и смотришь на него, чтобы увидеть лукавый блеск в его глазах и мальчишескую ухмылку на губах, когда он ждет твоего ответа,       — Ты невыносим, — ты хрипло выдыхаешь, пытаясь толкнуть бедра навстречу его прикосновениям.       — Но-но-но... не будь такой непослушной, милая...       Он опускает твои бедра вниз, прижимая тебя к кровати, а затем начинает осыпать твои ключицы и шею влажными поцелуями, от каждого прикосновения по коже пробегают мурашки, и ты извиваешься под ним.       — Ты скучала по мне, детка?       — Да... — ты стонешь: — Черт, да, я скучала по тебе, Саймон.       — Это было так трудно? — ты резко выдыхаешь, когда он вводит в тебя два длинных пальца по костяшки глубоко на слове «трудно». Он осторожно проникает в тебя, а подушечка его большого пальца рисует мягкие круги на твоем набухшем клиторе.       — Я тоже скучал по тебе... — Саймон шепчет тебе на ухо, и ты можешь кончить на месте, просто услышав его. — Моя сладкая маленькая шлюха... Блять. Ты испортила меня, Изи...       Очень развратный стон вырывается из твоей груди, когда он ласкает твое чувствительное местечко. Глубокий низкий голос и то, что он говорит тебе, заставляют тебя жаждать большего, твои ногти впиваются в его плечи и бицепсы, оставляя на них красные полумесяцы.       — Ты — все, о чем я могу думать...       Он прижимается бедрами ровно настолько, чтобы ты почувствовала, как очень отчетливая и очень твердая выпуклость его джинсов прижимается к твоему бедру.       — Ты как наркотик.       — А-а... Ах-х... — ты даже не уверена, откуда так внезапно тебя настиг оргазм, но он обрушивается на тебя бурными волнами, твое тело дрожит вокруг его пальцев, а он лихорадочно целует тебя, глотая твои крики своими губами.       — Ты так прекрасно выглядишь, когда кончаешь для меня... м-м-м, я мог бы смотреть на это снова и снова...       Три стука выбивают вас обоих из колеи, и прежде чем вы успеваете что-либо сказать, дверь распахивается, и в комнату входит Соуп с лицом, зарытым в один из его блокнотов.       — Малышка Изи, я хотел показать... — он наконец-то поднимает голову, его глаза становятся широкими, как обеденные тарелки, когда он видит все перед собой. Ты лежишь обнаженная под массивным телом Гоуста, его рука лежит на сгибе твоего бедра, пальцы все еще блестят от твоего возбуждения. Когда шок проходит, ты наблюдаешь, как расширяются его зрачки, а лукавая ухмылка растягивает левую сторону рта.       — Что ж... не позволяйте мне вас останавливать.       Джонни закрывает дверь, исправляя вашу ошибку с тем, что вы не повернули замок, а после проходит глубже и садится в кресло. Он расслабляется на искусственной коже, сползая вниз ровно настолько, чтобы его ноги лениво раздвинулись, а его руки легли на широкие бедра, когда он слегка наклоняет голову, глядя между тобой и своим лейтенантом.       — Продолжайте.       Ты вздрагиваешь от новой властности в голосе этого обычно легкомысленного человека, но Гоуст лишь вздергивает бровь.       — Уверен в этом, Джонни?       — Да... Я хочу посмотреть, что тебе так нравится, когда ты за нами так наблюдаешь.       В груди Гоуста раздается смех, он наклоняется, стягивает с себя футболку и расстегивает ремень, а его глаза остаются прикованными к глазам Соупа.       — Это сведет тебя с ума, смотреть, как она разваливается на части ради кого-то другого... кончает на члене другого мужчины...       Они говорят о тебе так, будто тебя здесь нет, и ты не понимаешь, почему это так тебя заводит, но когда он зацепляет большими пальцами пояс своих джинсов, опуская их вниз, так что его набухший и сочащийся член плотно прилегает к твоему бедру, тебе становится трудно думать о чем-то другом.       — Но... когда ты наконец-то получишь ее... — ты скулишь, чувствуя, как его головка скользит по твоей невозможно мокрой промежности. — Это ни с чем не сравнится.