Easy

      Дни приходят и уходят, незаметно превращаясь в недели — почти полностью заполненные одними и теми же скучными, рутинными делами. Большую часть времени ты всё ещё прикована к этому проклятому столу, но тебе снова разрешили вести занятия в классе, и это стало настоящим спасением для той малой доли здравого смысла, что у тебя ещё осталась.       Доктор Сандерсон усилил твою физическую терапию — его впечатлил прогресс, которого ты добилась. Но этот упрямец по-прежнему не даёт ни малейшего намёка на то, что может выписать тебя раньше, хотя ты уже чувствуешь себя собой… даже лучше, чем раньше.       А вот ночи… ночи у тебя куда менее скучные, чем дни. Неделя «ночного наблюдения» слишком легко превратилась в очень вредную привычку. Именно поэтому сейчас ты лежишь здесь — совершенно голая в кровати Гоуста, прижавшись к нему под его рукой, положив голову ему на грудь. Ты прижата к его боку, а нога лениво перекинута через его гораздо более крупную.       Его ладонь накрывает твою, направляя твои пальцы, когда ты проводишь ими по каждому шраму.       — Принёс нож на перестрелку в Фаллудже… и всё равно победил.       Он ведёт твою руку дальше, к большому участку рубцовой ткани. Ты уже видела его раньше — и знаешь, что это явно след от ожога.       — Коктейль Молотова.       Ты морщишься и приподнимаешься, чтобы рассмотреть поближе. Осторожно проводишь пальцами вдоль внешнего края шрама, который покрывает почти весь его левый бок, а потом мягко прижимаешься губами, оставляя несколько поцелуев на самых грубых местах.       Он больше не напрягается так сильно, когда ты делаешь это. Раньше он не выносил, когда ты проявляла хоть какую-то нежность к тем частям его тела, которые давно считал уродливыми и недостойными любви. Но со временем сдался — когда понял, что остановить тебя всё равно не сможет.       Когда ты снова выпрямляешься, невольно замираешь, просто глядя на него.       Медно-карие глаза смотрят на тебя из-под полуприкрытых век. Узкая полоска рассвета, пробивающаяся через окно, придаёт ему почти нереальный, призрачный вид — свет скользит по высоким скулам и отбрасывает тени на щетинистую линию челюсти.       Он закидывает одну руку за голову, и тебе приходится буквально заставить себя не сжать бёдра от того, как в этой позе напрягаются его огромные мышцы — до смешного соблазнительно. Вытянутая рука ещё сильнее подчёркивает мощь его груди и торса: каждая линия тела будто выточена для силы и насилия, а каждый шрам — это ещё один кусочек его истории.       — Почему ты это делаешь?       Вопрос звучит тихо. Его глубокий голос мягко вибрирует вокруг тебя, когда ты наклоняешь голову и снова встречаешься с его взглядом.       — Что именно?       — Смотришь на меня так. Ты же уже не раз видела меня голым.       Ты перекидываешь ногу через него и, подползая, устраиваешься у него на бёдрах, стараясь не обращать внимания на то, как его член наливается и дёргается под тобой, прежде чем наклониться ближе.       — Ты имеешь в виду… так же, как ты смотришь на моё тело?       Пока ты говоришь, его руки ложатся тебе на талию.       — Это другое.       — Почему?       — Потому что у тебя красивое тело. Было бы глупо не смотреть на него каждый раз, когда есть шанс…       — А если… я думаю, что у тебя тоже красивое тело?       Он смеётся — по-настоящему. Смех прокатывается у него в груди тёплой вибрацией.       — Тогда я бы сказал, что ты чокнутая, любовь моя.       — Да ну! Ты серьёзно собираешься лежать тут и утверждать, что не знаешь, что выглядишь как чёртов бог?       Ты чувствуешь, как его руки сползают ниже. Ладони ложатся на каждую ягодицу, и он грубо притягивает тебя ближе. Теперь уже невозможно не заметить, насколько сильно ты его возбудила — он почти вжимается в тебя, прижимаясь к самому центру.       — Мышцы у меня есть, милая, — он сжимает твою задницу, разводя ягодицы и медленно разминая мягкую плоть. Ощущение его пальцев, вдавливающихся в кожу, и медленные, ленивые сжатия ладоней заставляют тепло и влажность разлиться между твоих бёдер. — Но я не бог. Просто у женщин слабость к форме…       Теперь уже твоя очередь смеяться — но смех обрывается резким вздохом, когда ты чувствуешь, как его палец скользит ниже между твоими ягодицами. Шершавая подушечка пальца дразнит чувствительное место.       — Саймон… — предупреждаешь ты, пытаясь бросить на него строгий взгляд. — У нас нет времени.       — Знаю, — шепчет он прямо у твоих губ в тот момент, когда его средний палец медленно входит в тебя. — Просто хотел убедиться, что сегодня ты будешь думать обо мне…       Стон вырывается у тебя, когда он входит глубже. Другой рукой он притягивает твои бёдра вниз, заставляя тебя тереться клитором о его твёрдость.       — Ты ведь будешь думать обо мне сегодня, а, Изи?       Ты тихо всхлипываешь, потом сжимаешь зубы и щуришься на него.       — Я тебя так ненавижу.       Он широко улыбается и угрожающе шевелит рукой, будто собирается добавить ещё один длинный палец.       — Нет! Чёрт— да! Саймон… Я всегда думаю о тебе…       Он осторожно выходит из тебя, и ты ненавидишь то, как знакомая ноющая пустота мгновенно разливается где-то глубоко внутри. Ненавидишь его за то, что он снова сделал это с тобой.       Это одно из его последних «открытий». Он дразнит тебя, доводит до дрожи и почти болезненного возбуждения — а потом уходит на весь день. Только чтобы вечером, когда наконец снова доберётся до тебя, ты была почти безумной от желания хоть какого-нибудь облегчения.       И пусть оргазмы после этого просто невероятные, а секс стал ещё лучше… ты всё равно ненавидишь, что он нашёл новый способ сводить тебя с ума.       — Хватит копаться в своей хорошенькой головке, любовь моя. Ты же знаешь — я всегда всё компенсирую.       Ты скатываешься с него и сжимаешь бёдра, пытаясь унять нарастающее давление между ними. Но это бесполезно — и вы оба это знаете.       Поэтому ты рычишь, а он тихо смеётся.       — Если будешь хорошей девочкой… сегодня вечером я позволю тебе кончить мне на лицо.       Ты хватаешь ближайшую подушку и вдавливаешь её себе в лицо. Может, проще прямо сейчас задохнуться и закончить свои мучения.       — Да пошёл ты.       Подушку тут же выдёргивают. Саймон уже стоит у кровати. Когда твой взгляд падает на его эрекцию, ты не даёшь ему ни секунды, чтобы отступить: твоя рука уже обхватывает его у основания. Перекатившись ближе, ты втягиваешь головку в рот.       Пару раз проводишь языком по чувствительной головке, пытаясь поднять взгляд, чтобы поймать выражение его лица. Потом отстраняешься с влажным, непристойным хлюпом и смотришь на него снизу вверх с широкой ухмылкой.       — А если ты будешь хорошим мальчиком, Саймон… — мурлычешь ты, — возможно, я позволю тебе снова меня потрогать.       Саймон смеётся. Но в этом звуке нет ни капли веселья — смех низкий, опасный.       Ты уже стоишь на коленях перед ним, когда его рука сжимает твоё горло раньше, чем ты успеваешь толком отреагировать.       — Вечно тебе надо строить из себя такую вредину.       Он тянет тебя в поцелуй — грубый, небрежный, почти драку за власть, в которой никто из вас не собирается уступать. Да и, честно говоря, это никогда вас не останавливало.       Ты хватаешь его за запястье, и он позволяет тебе отвести руку. Его руки обвивают твою талию, а твои ложатся ему на шею. Поцелуй становится глубже…       Но в этот момент с тумбочки начинает вибрировать и звонить его телефон.       Саймон отстраняется, оставляя короткий, мягкий поцелуй у тебя на лбу. Он берёт трубку и отвечает грубоватым голосом, одновременно собирая разбросанную по комнате одежду — твою и свою — прежде чем быстро скрыться в ванной, чтобы умыться.       Разговор короткий. Ответы Саймона резкие, однозначные, без малейшего намёка на обсуждение. Он бросает трубку ещё до того, как собеседник успевает закончить фразу.       — Чёрт бы побрал… — бормочет он себе под нос, натягивая первые попавшиеся штаны.       Он пересекает комнату и притягивает тебя к себе в быстрый поцелуй, пока ты застёгиваешь кофту.       — Прости, милая. Опять разбираюсь с идиотами…       — Как обычно… Увидимся позже.       Он вылетает за дверь, даже не завязав берцы.       Ты на секунду задумываешься, из-за чего был звонок. Но когда проверяешь свой телефон, понимаешь, что и тебе пора шевелиться — иначе опоздаешь на занятия на другом конце базы.       Следуя его примеру, ты выскальзываешь из комнаты, кое-как сунув босые ноги в обувь. Перед уходом не забываешь повернуть защёлку изнутри.       Вернувшись в свою комнату, замечаешь, что она выглядит чуть более растрёпанной, чем обычно — неудивительно, учитывая, для чего её в последнее время использовали. Но сейчас об этом думать некогда.       Ты снова раздеваешься и быстро забираешься под душ. Холодная вода лишь немного притупляет жгучее возбуждение, всё ещё тяжело пульсирующее низко в животе.       — Ненавижу его. Ненавижу. Боже, как же я его ненавижу. Да, отлично. Если сосредоточиться на злости, то не придётся думать о всех тех вещах, которые я хочу, чтобы он со мной сделал… правда?       Когда тебе наконец удаётся более-менее распутать волосы, ты собираешь их в низкий пучок. Сегодняшнее занятие не связано ни с боевой подготовкой, ни с рукопашным боем, так что можно позволить себе что-то более гражданское.       Обычной одежды в твоём шкафу немного, но несколько комплектов на всякий случай всё же есть. Ты выбираешь чёрные брюки с высокой талией — достаточно узкие, чтобы аккуратно подчеркнуть твои формы, но всё ещё вполне скромные. От колен они слегка расширяются и падают ровной линией до самого низа.       Блузка тоже чёрная — струящийся сатин. Ткань мягко ложится по телу, подчёркивая всё именно так, как нужно.       Ты надеваешь чёрные туфли на каблуке, а затем добавляешь очки в чёрно-золотой оправе — для идеального образа «сексуальной библиотекарши». Возможно, это немного чересчур…       Но у тебя есть одна теория.       И если ты права, этот наряд только поможет её доказать.

***

      Когда ты приходишь, аудитория уже почти полна. Как обычно в военной среде — шум, громкие разговоры, смех. Но всё постепенно стихает, когда ты входишь и неторопливо проходишь к своему месту. Ты буквально чувствуешь, как напряжение в комнате растёт, пока они наблюдают, как ты устраиваешься.       — Доброе утро.       В ответ раздаётся разрозненный, но дружный хор приветствий. Ты называешь свою фамилию, коротко перечисляешь свои квалификации и заслуги, медленно прохаживаясь перед ними.       — У кого здесь есть опыт в тактиках психологической войны?       Несколько рук поднимаются с явной гордостью, и ты сразу же используешь этих невольных добровольцев.       — Прекрасно. Сегодня вы мне поможете. Возьмите.       Ты раздаёшь им папки — двоим мужчинам и двум женщинам.       — Представьте, что сегодняшнее занятие — это игра разума. Самая базовая форма психологических тактик, верно? Мы достигаем цели, ни разу не прикоснувшись к человеку. Хотя на следующем курсе мы поговорим о том, какую огромную роль в допросах играют очень конкретные жесты и язык тела…       — Мэм, а правда, что вы «Чёрная вдова»?       По аудитории прокатываются смешки. Ты сразу находишь взглядом говорившего.       Он сидит ближе к задним рядам. Густые чёрные волосы заметно длиннее уставных норм, а на лице — ослепительная улыбка.       — Как вас зовут?       — Брайар, мэм. Старший сержант Брайар.       У старшего сержанта Брайара густой южный акцент — тебе кажется, что он из Техаса. В нём есть та самая показная бравада, чуть больше самоуверенности, чем нужно.       — Ну что ж, старший сержант… — ты сцепляешь руки за спиной и идёшь по проходу прямо к его месту.       Его взгляд ни на секунду не отрывается от твоей фигуры. Чем ближе ты подходишь, тем шире становится его улыбка. Наконец ты наклоняешься, опираясь на парту перед ним.       — А вы как думаете?       Он подаётся вперёд, на секунду скользнув взглядом по твоему вырезу, прежде чем снова встретиться с твоими глазами.       — Обычно я слухам не верю, мэм… но теперь понимаю, откуда они берутся.       — Уверена, где-то там был комплимент, — сухо замечаешь ты.       Ты снова выпрямляешься, с лёгким удовольствием отмечая, что буквально возвышаешься над ним.       — Спецназ?       — Так точно, мэм.       — Служите… лет пять, наверное? И только что продлили контракт, если не ошибаюсь…       Ты ловишь момент, когда его маска на секунду трескается. Значит, ты либо попала точно в цель, либо слишком близко.       — По акценту — юг. Техас?       У него дёргается правый глаз, прежде чем он кивает. Лёгкая реакция… интересно, — отмечаешь ты про себя.       — И вы здесь только потому, что это хорошо будет смотреться в вашем личном деле перед повышением. Верно?       Ещё одно едва заметное подёргивание глаза. На этот раз он ничего не отвечает.       Ты вдруг понимаешь, что аудитория стала настолько тихой, что между вашими словами можно было бы услышать падение булавки.       — Военная семья?       Он снова чуть заметно кивает.       Военная история в семье. Такая среда часто взращивает особый тип людей: с одной стороны — нарциссизм, с другой — глубокую неуверенность. В них намертво вбита потребность доказывать свою ценность, заслужить одобрение родителя с более высоким званием, заставить его наконец-то «гордиться».       Но вдали от строгого дома они нередко превращаются в шумных, ищущих внимания задир. Всё те же попытки доказать что-то — даже перед комнатой, полной незнакомцев — влезая в любую ситуацию, где можно бросить вызов чьему-то авторитету, который их маленькому самолюбию кажется угрозой.       О, мистер Брайар… какая же вы открытая книга.       — Почему вы почувствовали необходимость перебить меня и задать такой глупый вопрос, мистер Брайар?       — Простите.       — Мне не нужно ваше извинение. Мне нужен ответ.       Ты снова наклоняешься к нему, глядя так, словно в комнате больше никого нет. Позволяешь тишине заполнить каждый уголок его сознания, пока она не начинает давить на него.       — Потому что… хотел увидеть вашу реакцию.       — Хм…       Он чуть наклоняет голову набок, сбитый с толку твоим безразличием. Его челюсть слегка отвисает, когда ты просто разворачиваешься и уходишь, будто ничего не произошло, возвращаясь к своему месту у доски.       — Возможностей применения психологических тактик бесчисленное множество. Но и злоупотреблять ими можно не меньше. Этому я вас здесь учить не буду.       Остальная часть занятия проходит в простых играх разума. Лишь ближе к концу ты возвращаешься к теме языка тела, спрашивая мистера Брайара, может ли он определить собственный «выдающий жест». Или, может быть, это заметит кто-то другой. Просто небольшая подготовка к следующему курсу.       К концу занятия у тебя складывается ощущение, что ты в целом заслужила их уважение.       И заодно подтвердила свою теорию: мужчины поразительно легко выдают информацию, когда её спрашивает привлекательная женщина. А если их ещё и немного отвлечь — скажем, лёгким намёком на декольте и очками — всё становится ещё проще.       Их воображение тут же начинает работать на полную, подпитываясь всеми подавленными, порнографическими фантазиями их, без сомнения, слишком долго воздерживающихся мозгов.       Мужчины…       Ты качаешь головой с лёгкой улыбкой, когда класс наконец начинает расходиться. Отвечаешь на пару последних вопросов, одновременно складывая вещи в небольшую сумку.       — Мэм…       Брайар стоит перед твоим столом, упрямо глядя куда угодно, только не прямо на тебя.       — Чем могу помочь?       — Насчёт того, что было раньше… Я снова хочу извиниться. Я не хотел…       — Малышка Изи? Слышал, ты была…       Джонни появляется из-за угла, сначала смотрит на тебя, потом переводит взгляд на молодого сержанта перед твоим столом.       — Всё в порядке?       Брайар быстро кивает и делает шаг назад, глядя на Соупа широко раскрытыми глазами.       — Сержант Мактавиш?       — Ага… — отвечает Джонни. — А ты кто такой?       — Старший сержант Брайар, — он переводит взгляд с тебя на Джонни. — Сто сорок первая — это же легенда. Я не раз пытался протолкнуть свою кандидатуру, надеясь хотя бы получить шанс… Значит, вы и есть… — его глаза расширяются, когда до него доходит. — Изи. Чёрт возьми…       Джонни рядом с тобой заметно напрягается.       — Но так ты её называть не будешь. Никогда. Ты это ещё не заслужил.       Тот быстро кивает и поспешно ретируется, явно решив уйти, пока не ляпнул что-нибудь ещё и не оказался в лазарете. Когда он исчезает в коридоре, ты наконец тихо вздыхаешь с улыбкой и усаживаешься на край стола.       — Спасибо, что защитили мою честь, мистер Мактавиш…       Джонни медленно скользит взглядом по тебе, задерживаясь на изгибах фигуры. Потом на его лице появляется его фирменная, чертовски обаятельная ухмылка, и он подходит ближе.       — Посмотри на себя… Напомни мне записаться на твои занятия в следующий раз.       Ты спрыгиваешь со стола, закидываешь сумку на плечо и проходишь мимо него.       — Ты был бы слишком большим нарушителем порядка, Джонни.       Он смеётся и легко догоняет тебя, шагая рядом по унылым коридорам базы.       — Да уж, это точно…       В его голосе появляется что-то новое. Он глубже засовывает руки в карманы джинсов.       — Вообще-то, Изи… У нас назначена дата вылета.       — Когда?       Между вами повисает пауза — тяжёлая, наполненная сомнением и тревогой. Ты даже задумываешься, должен ли он вообще тебе это говорить.       — Завтра.       Ты выдыхаешь с дрожью. То, что ты знала об этом, совсем не делает услышанное легче. Особенно когда понимаешь, что готова идти с ними… просто тебя, чёрт возьми, ещё не допустили.       — Кто летит?       — Я, Газ и Гоуст… — он останавливается и кладёт руку тебе на плечо. — Изи… Я знаю, ты хотела тоже. Но мы всё сделаем и вернёмся.       Сердце болезненно сжимается, когда ты видишь, что его глаза всё равно светятся, пока он говорит об этом. Вечный оптимист — для него стакан всегда наполовину полон.       В этой профессии он редкость. У него всё ещё так много души, так много надежды и света внутри.       — Я знаю, Джонни… — ты поднимаешь руку и мягко кладёшь её ему на щёку, проводя большим пальцем туда-сюда. Он чуть наклоняется в твоё прикосновение. — Спасибо, что предупредил. Правда. Спасибо.       Он накрывает твою руку своей и тянет её вниз, чтобы поцеловать твою ладонь.       — Прости, mo ghràidh…       Это ласковое слово тяжело ложится тебе на сердце. Новое гэльское выражение, которое он однажды незаметно добавил к своему длинному списку — в ту ночь, когда прижал тебя к стене душевой.       Ты дождалась, пока вы лежали вместе в постели, и спросила, что оно значит. И до сих пор улыбаешься, вспоминая, как Джонни тогда даже немного смутился.       — Это значит… «моя любовь».       — Не извиняйся… Я поговорю с Прайсом.       — Проводить тебя?       Ты закатываешь глаза на его вопрос, но улыбаешься и просто киваешь вместо ответа.       Вы идёте дальше в уютной тишине и расходитесь, как только впереди появляется дверь капитана. Джонни обещает увидеться с тобой позже вечером и оставляет поцелуй на щеке.       Три твоих стука звучат неожиданно громко, эхом разносясь по пустому коридору, прежде чем изнутри доносится приглушённый ответ.       Ты медленно открываешь дверь.       Капитан сидит за столом, прижимая телефон к уху.       — …Верно. И они должны быть там. Нам нужно, чтобы они там были…       Кабинет освещён только маленькой лампой на книжной полке. В воздухе висит густой дым — сигара тлеет в пепельнице, ленивый столбик дыма поднимается вверх, пока ты не берёшь её и не делаешь долгую затяжку, усаживаясь в мягкое кресло напротив капитана.       — Если это всё, кого вы можете выделить — возьмём. Пусть работает прикрытием. Да… ладно… И вам того же.       Он резко кладёт трубку, сжимает пальцами переносицу, затем смотрит на тебя.       — Кортак… как обычно создают проблемы.       Ты тянешься через стол и протягиваешь сигару между пальцами.       — Полагаю, они прилетают завтра?       — Только один.       — Один?       Он приподнимает бровь, перебирая папки и бумаги, разбросанные по столу.       — Такой уж Кортак… эм… Кёниг. Снайпер.       — Хм… — тихо фыркаешь ты. — «Король».       — А?       — По-немецки. König значит «король».       Ты встаёшь, перенося вес на одну ногу и скрещивая руки на груди, глядя на него сверху вниз.       — Но я пришла не об этом поговорить, Джон…       На мгновение он закрывает глаза и выпускает густое облако дыма, затем откидывается на спинку кресла.       — Знаю… Изи.       — Я знаю, что меня ещё не допустили. Но я готова. Отправь меня.       — Не могу.       — Можешь. Вопрос в том, почему не хочешь?       — Я знаю про твоё МРТ.       Сначала тебя накрывает недоумение. Потом — шок. А затем поднимается глухая злость, когда ты понимаешь, о чём он говорит.       — Этого не должно быть в моём деле.       — У нас с доктором Сандерсоном давняя история. И когда ты попросила его не вносить это в твоё дело… он пришёл ко мне.       — Он не имел права.       — Ты права. Не имел. Но я рад, что он это сделал.       Чёрт… я должна была догадаться. У кого здесь вообще нет какой-нибудь истории с этой группой? Кажется, каждый либо кому-то должен, либо кто-то должен ему.       — Он сказал, что я в группе высокого риска. Я, блядь, не умираю от этого, и я не стеклянная, Джон…       — Я не отправлю тебя туда умирать, Изи.       — Это не тебе решать!       Впервые ты видишь, как его лицо искажается от настоящей, неподдельной боли и злости. Он резко отталкивается от стола, и его голос срывается на рычащий крик:       — Мне и решать! Это моя команда, и если я отправлю тебя туда, я могу поставить под угрозу всех остальных!       Между вами только массивный деревянный стол. Ты тоже вскакиваешь, отвечая той же энергией. Руки сжимаются в болезненно тугие кулаки по бокам.       — Мы все на это подписались… подписались умереть — по той или иной причине. И если пришло моё время, значит так тому и быть! Но ты не имеешь права отнимать это у меня!       Прайс обходит стол. Ты поворачиваешься к нему лицом, расправляя плечи и упрямо вскидывая подбородок, почти по-детски.       — Это не смерть воина, Изи… — теперь его голос ниже, почти умоляющий, чтобы ты поняла. — Отправить тебя туда — значит отправить на самоубийство. И в этом нет ничего благородного. Ты заслуживаешь большего… гораздо, гораздо большего.       Предательский всхлип сотрясает тебя. Лёгкие дрожат, когда ты тяжело выдыхаешь.       — Но если что-то случится с кем-то из них… а я могла бы это остановить…       Губы сами складываются в горькую гримасу, горло сжимает тот ужасный ком, который появляется, когда изо всех сил стараешься не заплакать.       — Джон… я лучше умру, чем буду жить с этим.       — Ох… милая…       Он обнимает тебя, одной рукой придерживая затылок и прижимаясь губами к твоим волосам. Ты слышишь, как он глубоко вдыхает.       И наконец сдаёшься.       Ты прижимаешься к нему крепче, обхватывая в ответ. Ногти впиваются в ткань его рубашки — будто если держаться достаточно сильно, тебе никогда не придётся его отпускать… будто он и сам тебя не отпустит, потому что ты слишком боишься развалиться на куски прямо сейчас.       Но вдруг взгляд цепляется за лист бумаги.       Точнее, за уголок — он торчит из-под других документов на столе.       Твой контракт.       Ты двигаешься достаточно быстро, чтобы застать Джона врасплох. Ловко вытаскиваешь лист, быстро пробегаешь глазами вниз — к дате — и чувствуешь, как на губах появляется улыбка.       — Мне не нравится этот взгляд, Изи.       Он забирает бумагу у тебя из руки.       И ты видишь тот самый момент, когда он замечает дату.       — Чтоб меня… — тихо выдыхает он.